"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Дом, семья и развлечения. » Виктор Голявкин. Повесть «Мой добрый папа»


Виктор Голявкин. Повесть «Мой добрый папа»

Сообщений 21 страница 30 из 30

1

Виктор Голявкин. Мой добрый папа

http://minemshop.ru/images/books_covers/1007152716.jpg

Виктор Голявкин (1929–2001) – детский писатель-юморист, веселыми рассказами которого зачитывались не только дети, но и взрослые, но "Мой добрый папа" - другая: эта повесть – посвящение отцу автора.

Повесть «Мой добрый папа» по праву считается одним из лучших произведений для маленького читателя о войне.
Та детская непосредственность, с какой от лица мальчишки ведется повествование, находит живой отклик у ребят и вызывает улыбку у взрослых, а горькие переживания главного героя никого не оставят равнодушным: «Мой папа, мой добрый папа, он никогда не вернется…»

В 2002 году Международный совет по детской книге отметил творчество писателя Почетным дипломом.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

http://sh.uploads.ru/t/0TbKB.jpg
Повесть Виктора Голявкина «Мой добрый папа» складывается из обрывочных, быстро сменяющих друг друга детских впечатлений: вот произошло то, вот — это, а теперь уже всё забыто и происходит что-то новое. «Каждый день у меня куча новостей. Что мне вспоминать старое? Когда кругом одни новости!» Мальчик-рассказчик воспроизводит этакую жизненную круговерть: сумбур и жару южного портового города, поток семейных происшествий и чаяний, пёстрое мельтешение соседей и знакомых. Весь ритм и уют повести в этом увлечённом и чуть снисходительном описании суетливого и зачастую бестолкового водоворота взрослой жизни. События бренчат, звучат и вертятся, как тот гремящий военный марш, что папа мальчика обещал однажды написать.

Именно ради этого папы заводит автор повествовательную круговерть — чтобы рассказать об одном обаятельном и, как это обычно называют в быту, «не умеющем жить» человеке. Он не копит барахло, не покупает люстру и шкаф, но тазами приносит мороженое и ящиками — мандарины. У него нет штанов без заплат, чтобы пойти дирижировать, но есть недописанная симфония. У него исключительная биография, но она в общем-то не выделяет его среди остальных. Только то, как видит его и рассказывает о нём герой повести, выхватывает «доброго папу» из общего коловращения жизни.

А потом мирное время закончилось, и папа однажды пришёл и сказал: "Война!", потому что он не любил говорить много слов. Он ушёл на фронт и началась другая жизнь. Какая – лучше прочитать, но она была не простой. Были потом и кино, и школа, и праздники, и трудности, и многое другое.

Когда папа уходит на войну, круговерть становится тревожнее, сосредоточенней, но продолжает звучать: соседскими разговорами, сигнальной сиреной, криками мамы на базаре — «Бетховен! Бах! Моцарт!», — когда она продаёт то единственное, что есть ценного в доме, — ноты. Лишь в самом конце книги наступает тишина. Виктор Голявкин говорит ещё одно, ради чего (кроме собственно доброго папы) он записывал эту историю: «Мне казалось, война — это что-то такое, где палят пушки, и мчатся танки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают, и ничего не случается. Кричат “ура” и побеждают.

Обязательно почитайте эту чудесную повесть вместе с детьми!
Приятного вам чтения!

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

В оформлении представлены рисунки автора.

+1

21

Про отцов и про нас

http://journal-shkolniku.ru/img2/20dpa.jpg
Я уже в третьем классе. У нас теперь новый учитель. Он похож на Ливерпуля. Он тоже лысый, но без бороды.
   Мы сидим и глядим на Пал Палыча, а он ходит по классу с речью.
   – Таким образом, дети, идет война. Отряды наших бойцов бьются на всех фронтах, рабочие, интеллигенция помогают фронту. Что требуется от вас, когда ваши отцы с оружием в руках бьются с врагом, чтобы дать вам возможность вот так сидеть здесь, как вы сейчас сидите, и учиться? Что требуется от вас? От нас требуется взять у меня те знания, которые, я накопил за свои долгие годы. Это все, что пока от нас требуется. А что требуется от меня? От меня требуется, разумеется, передать вам эти знания, которые я накопил. Я думаю, вы меня поняли. Я думаю, мы создадим с вами ту рабочую обстановку, которая нам для этого потребуется. Вы должны помнить, что ваши отцы, ваши старшие братья сдерживают несметные орды захватчиков, которые рвутся сюда, в наш город. Ваш фронт – здесь, в тылу, вот эти парты – ваши позиции. Только своей учебой, а не кривляньем и ленью вы добьетесь уважения. Этим вы помогаете фронту, своим отцам и старшим братьям. Вы должны чувствовать эту ответственность. Ваш враг не только Гитлер, не только фашиствующее отребье, посягнувшее на нас, ваш враг это лень, кривлянье, безответственность, беспринципность, безволье, безалаберность, бездумье и так далее. Вы должны помнить это.
   Пал Палыч подошел к окну.
   Что я вижу там? – спросил он.
   Мы стали смотреть в окно, но ничего такого там не увидели.
   – Я вижу там нашу землю. Ваши отцы бьются насмерть за эту землю. Отцы ваши не заслужили этих, с позволения сказать, подарочков в виде, как вы сами понимаете, двоек и единиц, и я могу надеяться, могу думать, что это будет у нас редчайшим явлением в нашей практике.
   – Могу я надеяться? – спросил он.
   – Можете! – заорали мы вразброд.
   – Очень хорошо, – сказал он, – приступим к уроку.
   Я как раз заканчивал рисунок: отцы наши мчатся на конях, с шашками наголо, а Гитлер от них удирает. Я видел, как рисуют Гитлера в газетах и, по-моему, здорово похоже получилось...

0

22

Двойка

http://journal-shkolniku.ru/img2/21dpa.jpg
Двойку все-таки я получил. Хотя я вовсю старался. Почти все у Мишки списал.
   Двойки я получал и раньше. Но то было раньше, а то теперь. От папы давно нет писем. С того дня, как он уехал. Я все боялся: придет письмо, папа спросит в письме, как там Петя, как учится, что я отвечу?
   Нужно было исправить двойку. Ждать я больше не мог.
   Я решил объяснить всё Пал Палычу.
   – Мда... – сказал он. – Семь ошибок в одном изложении. Но выход есть. Вот возьми эту книжку. Вот этот рассказ. Ты прочтешь его дома. Разок или два. Но не больше. Закроешь книжку и будешь писать. Только чур – не заглядывать. Понял?
   – А кто будет смотреть, заглядываю я или не заглядываю? – сказал я.
   – Никто не будет смотреть. Не такой уж ты маленький. Взрослый парень. Чего за тобой смотреть!
   – Как же так? – удивился я. – Я ведь буду смотреть.
   – Не думаю, – сказал он.
   – Почему же?
   – Потому что на честность. Такой уговор. Как же можно смотреть! Тогда будет нечестно.
   – Вот это да! – удивился я.
   – Я тебе верю, – сказал Пал Палыч. – Я доверяю тебе – вот и всё!
   – Так-то так, – сказал я, – но кто будет знать?
   – Можно считать, – сказал Пал Палыч, – что разговор у нас закончен.
   – Конечно, конечно, – сказал я, – конечно... – Я наверно был очень растерян. Такого я еще не видел. Это прямо-таки удивительно!
   Я прочел рассказ только два раза. Больше я не открыл книжку. Хотя мне очень хотелось. Я писал с трудом. Так хотелось мне заглянуть в рассказ! Даже в классе писать было легче. Там можно было спросить у Пал Палыча. Можно было списать у соседа. А здесь было все на честность.
   Я все написал, как запомнил. Пал Палыч прочел и сказал:
   – Человек ты, я вижу, честный. Так и пиши отцу.
   – А как же двойка?
   – Это не самое главное. Можешь считать, что исправил.
   – А откуда вы знаете, – спросил я, – честный я или не честный?
   – Сразу видно, – сказал Пал Палыч, – по изложению видно.

0

23

Два письма

http://journal-shkolniku.ru/img2/22dpa.jpg
Смотрю я ящик и вижу: там что-то белеет. Что-то есть в нашем ящике, что-то лежит там...
   – Мама! Мама! – кричу, – что-то в ящике есть!
   Я ведь могу посмотреть, что там есть, а сам на месте стою и кричу:
   – Мама! Там что-то есть!
   И вот мама подходит к ящику, вынимает оттуда одно письмо и второе письмо – целых два письма! Она прижимает к груди эти письма и говорит: "Боже мой... боже мой..." – и идет быстро в комнату. Я говорю: "Это все от папы?" А мама говорит: "От папы, да... одно письмо от папы, боже мой..." У мамы вовсю дрожат руки, она с трудом рвет конверт и читает. "Ты читай вслух, читай вслух", – прошу я. И мама читает вслух, мамин голос совсем не похож на мамин, какой-то глухой и тихий, будто издалека слышу я мамин голос:

"...чертовщина у нас тут получилась, очень скоро мы попали в окружение, ушли в лес и болтались там по лесам и болотам довольно долго, а потом прорвались и соединились с нашими войсками. Сейчас я жив и здоров. Здесь меня орденом наградили – Красного Знамени. Теперь вы понимаете, почему от меня не было писем, – по этой простой причине..."

   Дальше папа спрашивал, как мы живем, как наше здоровье, что он о нас очень соскучился, очень хотел бы увидеть нас, но война – ничего не поделаешь!
   Потом мама читает второе письмо. Это письмо от знакомой старушки. Она пишет без письма на наш почтовый запятых и без точек, она не училась в школе, и маме трудно читать.

   "Здравствуйте дорогие моему сердцу Валентина Николаевна и ребятки уведомляю вас что жива и здорова того и вам желаю дорогие мои с того дня как вы у нас гостили тем летом новости дюже вредные то есть немцы нас захватили и все у нас отбирать стали а дядю Гришу Мишуткина свекра немцы повесили и вот все у нас немцы поотбирали а один дюже злющий у нас в нашей хате поселился и револьвером мне все грозит что я вроде припрятала кур и яйца а я ничего припятать-то не успела так вот мои милые спешу вам сообщить какое у нас тут горе самое настоящее на наши головушки свалилось а в следующих строках своего обстоятельного письма сообщаю новость а ту именно что Володя отец ваш и муж твой Валентина Николаевна как снег на голову вдруг объявился а с ним наши солдатики дюже все похудавшие и не скрываю я от вас от родных что Володя был похудавший и уставший а погода была у нас скверная ветры сильные и дожди со снегом пополам а Володя-то с солдатиками моего жильца лютого враз застрелили и тут такая пальба пошла страшнейшая и немцев всех они тут перебили всех окаянных уничтожили а Володя-то ваш и говорит ну Марья Петровна живи спокойно а я говорю как же вы то здесь очутились касатики когда наши то все далеко отсюда а он говорит такие бабуся обстоятельства сложились не горюй бабуся вернутся все обязательно никуда бабуся не денутся а после они ушли в лес обещали вернуться ты не горюй говорят бабуся а как же тут не горевать дорогая моему сердцу Валентина Николаевна когда горе-то вон какое на нас свалилось и дай-то им бог к своим дойти так вот и пишу я вам а вы на меня не серчайте что может не так пишу а ежели Володя тут еще объявится то я вам еще напишу а других новостей пока нету только Васютки племянник Николай капсюль все ковырял и ему палец-то и оторвало а так наши пока что все живы и тебе Валентина Николаевна и детишкам твоим приветы шлют остаюся жива и здорова бабушка Мария Петровна а что плохо написано не гневайтесь разбирайте уж как-нибудь"

   Мама все читала и читала письма по нескольку раз и все плакала, а я сел писать, ответ папе.
   "Дорогой папа! – писал я. – С отметками у меня хорошо. Меня даже хвалили за честность и вот как это произошло..."
   И я написал все как было с отметкой и изложением.

0

24

До свидания, дядя Али!
http://journal-shkolniku.ru/img2/23dpa.jpg
Рамис, Рафис, Расим, Рамис сидели на верхней ступеньке, а я стоял рядом.
   – Мой папа, – говорил я, – убил самого главного фашиста одним выстрелом вот с такого расстояния, как отсюда, вот от этих перил, до той трубы, вон на той красной крыше...
   – Он убил Гитлера? – спросил Рафис.
   – Гитлер сидит во дворце, – сказал я, – как там его убьешь.
   – Значит, не самого главного, – сказал Расим.
   – Как же не самого, – говорю, – когда самого, только не Гитлера, вот и все...
   – А дальше что было? – спросил Расим.
   – Потом папа берет автомат и ка-ак пошел чесать – тра-та-та – по другим фашистам. Он на месте стоял и вокруг крутился и тра-та-та! – вкруговую...
   – Ив него не попали? – спросил Расим.
   – Как бы не так! – говорю.
   – Как же так, – сказал Расим, – раз он не нагибался! На фронте все нагибаются. Я в кино видел.
   – Слушай дальше, – сказал я. – Сначала он не нагибался. Он так специально делал. Чтоб всех фашистов запутать. Вот они все и запутались. Все нагибаются, а он нет. Тут можно любого запутать...
   Братья Измайловы раскрыли рты, а я был очень доволен, как будто я, а не папа палю в фашистов, вот здесь, прямо на этой лестнице. Мне даже стало жарко.
   – ...так вот он не нагибался сначала, а после стал нагибаться, он видит, в него кто-то целится, прямо из пулемета – он сразу – раз! – и нагнулся. И все пули мимо. Потом видит, в него из винтовки целятся, он снова – раз! – и нагнулся. Он-то знает, когда нагибаться! А когда не нагибаться, Потом он давай вовсю из автомата – как из поливальной машины – жжжжых! А немцы-то, немцы один за другим так и валятся, так и валятся, целые горы... потом в папу гранату кинули – он ка-ак отпрыгнет в сторону... – тут я хотел показать, как отпрыгнул мой папа в сторону, но забыл, что стою на ступеньке, и полетел вниз по лестнице...
   А дядя Али поднимался.
   – Что ты, Петя, – сказал он, – куда летишь?
   Он схватил меня за рубашку. Поставил на ноги и сказал:
   – Поздравь, Петя, еду и я на войну, на подмогу Володе...
   Я растерялся и говорю:
   – До свидания, дядя Али...

0

25

На крыше

http://journal-shkolniku.ru/img2/24dpa.jpg
Когда дядя Али уезжал, он – сказал маме: "Встречу Володю, привет передам. Еще что передать?" Мама стала столько передавать, что дядя Али сказал: "Хватит, зачем столько передавать?"
   А мама сказала: "Нет, передай, пожалуйста, все передай". Тогда дядя Али сказал: "А как же, обязательно передам".
   Я просил передать папе, что когда вырасту, тоже приеду на фронт, на подмогу, а дядя Али сказал: "Ну, дорогой, тогда война кончится". Я говорю: "А может, не кончится?" Он говорит: "Дорогой, зачем я тогда еду?" "Ну и что же, – говорю, – что вы туда едете, вы же один ничего не значите". "Как это так ничего не значу? Один не значу, а вместе с Володей значу".
   Мы проводили дядю Али. Все на фронт уезжают, один за другим. Только я остаюсь, да старик Ливерпуль, да еще мама, Боба, Фатьма Ханум...
   Все на фронт уезжают. Старик Ливерпуль говорит:
   – Я теперь не пью. Не могу пить и всё. Я пью, когда у меня прекрасное настроение. А сейчас у меня может быть прекрасное настроение? Как бы не так! Нету у меня такого настроения!
   – Это хорошо, – говорю, – что вы не пьете. Моя мама очень довольна.
   – Ааа... – говорит Ливерпуль, – причем тут твоя мама... что ты тут понимаешь...
   Старик Ливерпуль идет на крышу. Он там сегодня дежурит. Теперь все дежурят на крышах. Там на крыше ящики с песком и бочки с водой, и лопаты, и большущие клещи, чтобы хватать этими клещами зажигательные бомбы и топить в бочке с водой. Правда, бомбы пока что не падали, но упадут же когда-нибудь! Для чего же тогда клещи? Вчера Лия Петровна сказала: "Я не могу дежурить, у меня появляется слабость..." Тогда Ливерпуль говорит: "Давайте я буду за вас дежурить". Позавчера тетя Мая сказала: "У меня голова кружится..." Старик Ливерпуль говорит: "Давайте я буду за вас дежурить".
   Я бы тоже за всех дежурил. Но мне не разрешают. Детям нельзя на крышу. Мы с Бобой должны сидеть дома, а если тревога, скорей одеваться, бежать в подвал, то есть в бомбоубежище. Кто захочет сидеть в подвале, когда есть в нашем доме крыша?
   Мама моя у Фатьмы Ханум. Они там сейчас беседуют. А я бегу на крышу. Там на крыше старик Ливерпуль. Он будет гнать меня, я это знаю, но я не очень-то слушаюсь.
   Вон он стоит освещенный луной. Звезд на небе полно. И прожекторов полно. Небо словно живое – колышется. Где-то гудит самолет. Бьют зенитки. Старик Ливерпуль смотрит вверх на небо. Вот он надевает очки. Опять смотрит на небо. Блестит при луне его лысина. Борода крючком еще больше загнулась. Я крадусь сзади к нему. Но он слышит мои шаги. Обернувшись, старик Ливерпуль говорит:
   – Ну-ка, Петя, домой!
   – Вам можно, – говорю, – а мне нельзя?
   – Я суровый человек, – говорит Ливерпуль.
   – Поймайте меня, – говорю, – если можете.
   – И не подумаю, – говорит он.
   – Как хотите, – говорю.
   – Отца нет, – говорит Ливерпуль, – распустился...
   – Вы, – говорю, – напрасно меня гоните, потому что мне здесь больше нравится, чем в душном бомбоубежище. Что там сидеть, не пойму! Немцы что ли на нас наступают?
   – А ты думал, нет? – говорит Ливерпуль, – наступают, конечно...
   – Что-то не видно. Где же они наступают?
   – Не дай бог, чтобы ты их увидел.
   – Кто их пустит сюда? Никто не пустит. Вот и дядя Али поехал. Они с папой дадут им жизни!
   – Дай бог, чтобы Володя вернулся, дай бог, тяжело там сейчас, тяжело...
   Почему это он не вернется?
   – Нет, он вернется, он безусловно вернется...
   – А кошкам зимой не холодно? – спрашиваю я.
   – Нет, сынок, не холодно, – говорит Ливерпуль.
   – А почему?
   – Потому что их шкура греет.
   – А у людей, – говорю, – шкуры нет, только кожа...
   – Вот еще, – говорит Ливерпуль, – зачем людям шкура?
   – Как зачем, – говорю, – очень странный вопрос! Если б я имел кошкину шкуру – не шутки ведь!
   – Отстань от меня! – говорит Ливерпуль, – ты что пристал ко мне с этой шкурой? Какое мне дело до кошек!
   Я говорю:
   – Это верно, зачем людям шкура...
   – Отвяжись от меня! Убирайся домой!
   Я подождал, пока он успокоится. Он успокоился и говорит:
   – Ты ведь знаешь, сынок, у меня болит сердце... иди-ка ты спать, смотри, как зеваешь!
   Мне совсем не хотелось спать. Мало ли что я зеваю!
   – Зачем люди воюют? – говорю я.
   – Война это несчастье всем людям. Начать войну... Разве есть в этом здравый смысл? Нет, сынок, в этом нет здравого смысла... А между тем люди самые развитые существа на земле...
   – И я самый развитый?
   – И ты, только ты еще мал.
   – И дядя Гоша самый развитый?
   – Наверно, и он, а как же.
   Я хотел еще что-то спросить, как вдруг слышу голос Бобы. Мой брат Боба открыл люк на крышу, но влезть на крышу не может.
   – Уйди отсюда! – кричу я.
   – Мне интересно! Мне интересно! – кричит Боба.
   Я с трудом тащу Бобу домой. Он как всегда упирается.
   И я тоже, – кричит он, – хочу тушить бомбы!
   Мама еще у Фатьмы Ханум. На крышу уж мне все равно не уйти, Боба следом увяжется. Мы раздеваемся. Ложимся спать.
   Я вижу во сне старика Ливерпуля.
   ... Он стоит одиноко на крыше. А вокруг страшилища. Они хотят съесть Ливерпуля. Это самые неразвитые существа на земле.
   Старик Ливерпуль берет клещи.
   – Я суровый человек! – говорит Ливерпуль.
   А страшилища все наступают.
   – Убирайтесь домой! – говорит Ливерпуль.
   Он кидается с клещами на страшилищ. Но страшилищ много. Они ползут к Ливерпулю, Куда ни глянь всюду страшилища.
   Я бегу на подмогу. Хватаю ящик с песком, И кидаю в глаза страшилищ. Все страшилища ослеплены. Теперь мы победим. Вперед! Ура! Ливерпуль ловит клещами страшилищ – раз-два! – и прямо в бочку с водой! Я ему помогаю лопатой.
   – Вот так! – кричу я, – вот так! Вот тебе! Вот тебе! Всех страшилищ в бочку с водой!..

0

26

Бетховен! Бах! Моцарт!

http://journal-shkolniku.ru/img2/25dpa.jpg
– Просто удивительно, – говорит мама, – что нам нечего продать! Как можно было так жить, что случись сейчас эта война, а нам нечего даже продать! У каждой порядочной семьи на случай войны или там на другой худой случай, безусловно всегда что-нибудь есть продать. А нам – ну, просто, нечего, разве только рояль и ноты... Все кругом дорожает, а деньги где взять? Ваш отец виноват, безалаберный был человек, вот кто жить не умел! У Рзаевых сервизы, они могут их продать. А чего только нет у Добрушкиных! У всех есть что продать! Володя не мог жить, как живут умные люди. У каждой уважающей себя семьи есть что продать на случай войны или там на другой худой случай...
   Я все время хочу обедать. Все время мне хочется есть. Я съел бы сейчас не только борщ. Не только суп и котлеты. Я съел бы большой кусок хлеба.
   Хлеб можно купить на базаре. Но очень дорого стоит. Мой брат Боба плачет, когда хлеба нет, тогда мы идем на толкучку.
   Пыль там всегда столбом и солнце печет и галдеж просто жуть! Мы с мамой там расстилаем коврик, на коврик кладем наши ноты (папины ноты) и мама кричит:
   – Бетховен! Бах! Моцарт!
   Втроем мы сидим на коврике.
   – Клементи! Клементи! – ору я.
   Я теперь не играю Клементи. Я теперь вообще ничего не играю. Когда папа уехал, я, правда, играл, но все меньше и меньше. Мама, правда, ругала меня, а потом перестала. Она просто устала меня ругать. Мама хочет продать рояль, а раз так, то зачем эти ноты. Все равно мама продаст рояль.
   – Бетховен! Бах! Моцарт!
   Толкотня-то какая! Мы, правда, неплохо устроились. Мы пришли рано. Расстелили свой коврик. Все, кто рано пришел, расстелили здесь коврики. Часто коврик наш топчут ногами. Тогда я кричу:
   – Осторожно!
   Но в общем-то мы хорошо устроились. Попробуй-ка тут проходи целый день!
   – Клементи! Клементи!
   – Сахар! Сахар!
   – Кофточки! Кофточки!
   – Пирожки! Пирожки!
   – Бетховен! Бах! Моцарт!
   – Американские штаны! Чистейшие американские штаны из английского материала!
   – Не рваная, не новая, отличная рубашка!
   – Сто отдашь – пятьсот выиграешь!
   – Купите! Купите! Купите!
   – Клементи! Клементи! Клементи!
   – Бетховен! Бах! Моцарт!
   Когда хлеба нет, я не плачу. Вернется мой папа, он мне привезет много хлеба. И мандарины, большие, оранжевые мандарины...

0

27

Олимпиада Васильевна и мама

http://journal-shkolniku.ru/img2/26dpa.jpg
Моя мама теперь курьер. Я помогаю маме. Мы вместе с мамой разносим бумажки, разные там документы. Боба сидит с Фатьмой Ханум. Целый день мы разносим бумажки, сдаем почту, ходим по учреждениям. А в воскресенье идем на толкучку. Там мы продаем наши ноты. У мамы замечательная работа. На работе дают обеды. Можно брать сколько хочешь супов. Мы взяли двенадцать супов! Это целая огромная кастрюлька. Мы несем эту кастрюльку и радуемся. Слышно, как булькает суп. Это суп с лапшой. Мы сольем жидкость и вынем лапшу, а из лапши спечем пышки. Пышек выйдет, наверно, немало. Как никак – двенадцать супов! Порядочно.
   Каждому по три пышки.
   Или же по четыре.
   По скольку же выйдет пышек?
   – Не плескай, – говорит мама, – будь осторожен!
   – Дорогу, – кричу я, – дорогу!
   Никто не знает, что мы несем. Все думают, это простой обед. А это двенадцать супов! Видел бы нас сейчас папа. "Вот молодцы, – сказал бы он, – столько супа! Неси, Петя, не выплескай, ну, молодчага, Петя. Я вижу, ты мальчик хороший. Ты помогаешь маме. Ты молодчага, Петя!"
   Мы подходим к нашему дому.
   Нас ждет Олимпиада Васильевна.
   – Здравствуйте, – говорим мы.
   – Здравствуйте, – говорит Олимпиада Васильевна.
   Мы проходим в комнату.
   – Вот тут, – говорит Олимпиада Васильевна, – я принесла ребятам...
   – Что это? – спрашивает мама.
   – Тут две буханки... вот пусть ребята возьмут... это хлеб...
   – Две буханки, – говорит мама, – так много... так дорого стоят...
   Мы с Собой берем по буханке.
   – Я вам еще принесу, – говорит Олимпиада Васильевна.
   Мама: Ну как там Гоша?
   Олимпиада Васильевна: Вы скажите мне, как Володя...
   Мама: Опять не пишет...
   Олимпиада Васильевна: Ну, ничего, напишет.
   Мама: Беспокоюсь я...
   Олимпиада Васильевна: Ну, это вы зря.
   Мама: Да, вот только несчастье у нас. Мы тут ноты продали. Свои и чужие. Так вот, там были ноты Добрушкиной... вы не знаете эту Добрушкииу... так вот, она в суд подать хочет... отдайте, кричит, мои ноты, где мои ноты, а я их продала случайно...
   Олимпиада Васильевна: Я одолжу вам денег. Вы ей отдайте и всё...
   Мама: Вот спасибо! Но я не смогу вернуть скоро... Если вашему сыну, Олимпиада Васильевна, нужно заниматься, пусть он приходит, я кое-что покажу ему, я ведь тоже училась, хотя консерватории и не оканчивала...
   Олимпиада Васильевна: Спасибо, Валентина Николаевна, он у нас бросил музыку. Не любит он музыку... А вернется потом, вот приедет Володя...
   Мама: Ой, только бы он вернулся... Мой Петя тоже не любит музыку. Они все не любят. Тут у них нечего спрашивать, нужно учить. А то потом скажет: "Я был тогда ребенком, я не понимал, нужно было меня заставлять". Сейчас-то война, не до музыки...
   Олимпиада Васильевна: Может, вы и правы.
   Мама: Безусловно права.
   Олимпиада Васильевна: Володе привет от меня. Не забудьте. Он золотой человек. Мне ваша семья очень нравится.
   Мама: Это правда. Семья у нас хоть куда! Продать нечего...
   Олимпиада Васильевна: Нет, это вы напрасно...
   Мама: Пусть будет напрасно. А что Гоша? Что он не зашел? Мне ваш Гоша очень нравится. Он такой энергичный!
   Олимпиада Васильевна: Наболтал он тогда. Он всегда так, болтает, болтает, потом говорит: и зачем я тогда болтал?
   Мама: Чего болтал?..
   Олимпиада Васильевна: По-вашему, он ничего не болтал? (смеется). Вот видите, а он переживал.
   Мама: Что вы, Олимпиада Васильевна! Я просто вас не пойму. Вы меня расстраиваете...
   Олимпиада Васильевна: 3ачем вам-то расстраиваться? Это мне нужно расстраиваться. А вам нечего расстраиваться. Не забудьте привет Володе. Я очень прошу, не забудьте. И не расстраивайтесь...
   Мама: А вам-то чего расстраиваться, Олимпиада Васильевна?
   Олимпиада Васильевна: (Задумчиво). Когда началась эта война, мой Гоша отправил все вещи, всю мебель куда-то к родным. Он боялся налетов. А вышло наоборот. Все вещи его там сгорели. Все шкафы разбомбили...
   Мама: Какая досада!
   Олимпиада Васильевна: Я не за вещи расстраиваюсь. Что мне вещи! Я за Гошу расстраиваюсь. Ну что за человек!
   Мама: Он просто ошибся...
   Олимпиада Васильевна. Ошибся? Ах, он ошибся!
   Она надевает перчатки.
   – До свидания, Валентина Николаевна, – говорит она. – До свидания, дети. Привет от меня Володе.

0

28

Я встречаю дядю Гошу

http://journal-shkolniku.ru/img2/27dpa.jpg
Мы стояли на углу улицы.
   Дядя Гоша хлопал меня по плечу:
   – Вот так встреча! Давно не видать! Ты, Петро, не сердись, небось сердишься? Ты приходи.
   Я конфет дам.
   – Я не сержусь, – говорю, – а конфет не хочу.
   – Ну и не сердись. Мал еще сердиться. А я скоро брат катану!
   – Как катанете?
   – Не как, а куда. В бой, конечно, куда же еще! В бой пора, в бой! Ну, как отец? Все воюет? Он боевой человек, боевой. Вояка! Ты письма-то пишешь отцу? Ты пиши ему письма. Отец ведь. Скажи, так, мол, и так, встретил Гошу... А мать как? Ничего, жива? Мда... Вот такие дела, а я скоро отправлюсь... Мы ведь с тобой мужчины. Защита отечества есть что? Есть священный долг. Не так ли? Мы понимать должны. А разве мы не понимаем? Мы все понимаем. И то, что отступают наши. И то, что германец давит. Когда я плавал на голубке "Куин Мери"...
   – Это вы рассказывали, – говорю.
   – Неужели рассказывал? Значит, запамятовал. Так вот. Долг есть долг. Мы должны выполнять свой долг. В бытность свою моряком помню случай... лианы, магнолии... то есть мы, значит, крепко застряли...
   – Где застряли?
   – Известно где, на мели, где можно застрять! – и ни с места. Тогда капитан говорит (старый волк был!): "Всю команду на мель!" – говорит. Ну, мы все вышли на мель. И стоим на мели. Все по горло в воде. А нужно сказать, вода – лед. "Толкать корабль!" – кричит капитан. И представь себе, парень, мы взялись и поднажали как следует, и наш корабль пошел... Сила, брат, коллектива! А если мы будем сидеть сложа руки, что будет? Что будет тогда, мой друг?
   Тем более, если война. И защита отечества.
   Все время он хлопал меня по плечу. Даже мне надоело. Все хлопает, хлопает.
   – Это неправда, – говорю, – что большой корабль с мели столкнули. Разве такое может быть?
   – Я разве сказал, что большой корабль? Кто сказал, что большой корабль? Корабль был не большой, но порядочный. Ты мне что, не веришь? Мал еще старшим не верить!
   Я молчал.
   – А у меня, брат, несчастье, – сказал вдруг он. – У меня большое несчастье.
   – Слышал я про ваше несчастье.
   – Ты слышал? Где ты слышал?
   – Слышал и все.
   – Где ты мог слышать?
   У него был испуганный вид.
   – Все говорят, – соврал я.
   – Не может быть!
   Он сильно расстроился. Стал какой-то печальный. Мне даже его жалко стало.
   – Никто не говорит, это я так.
   Он на меня покосился и говорит:
   – Как тебе не стыдно! Это дурацкая привычка!
   Мне совсем не было стыдно. Но я молчал. Я думал, если я буду молчать, он скорее кончит рассказывать. Я мог и так уйти, но как-никак он разговаривал.
   – Мда, – сказал он задумавшись. Потом вдруг махнул рукой: – ну, беги домой...

0

29

Карнавал

http://journal-shkolniku.ru/img2/28dpa.jpg
Там в зале стоит наша елка – большущая, яркая.
   Занятий сегодня не было. Потому что вечером праздник – большой карнавал. У кого есть костюмы – наденут костюмы. У кого нет – так придут. Я люблю карнавал. Все вокруг ходят в масках, так интересно! Только жалко, что редко бывает. Целый год ждать приходится.
   Когда мы выходили из класса, Пал Палыч меня подозвал и сказал:
   – У тебя, Петя, есть костюм?
   – Нет, – говорю, – у меня нет костюма.
   – Школа тебе даст костюм. Я там сейчас смотрел, есть чудесный костюм.
   Я так обрадовался! Еще бы! Мне школа даст костюм, и я приду в костюме!
   – А какой, – говорю, – костюм?
   – Костюм замечательный, – говорит Пал Палыч, – настоящего клоуна. И жабо и все такое.
   – Какое жабо? – говорю.
   – Ах, ты не знаешь, что значит жабо! Это, Петя, такой воротник, как у клоунов, да ты сейчас увидишь...
   – Ой, – говорю, – я хочу жабо!
   – Ну и чудесно! Пошли за мной.
   Мы пришли с ним в кладовую. Пал Палыч там выбрал костюм – вот это был костюм! – первым делом – колпак, весь в серебряных звездах. Вторым делом – штаны, не какие-нибудь там штаны, а все в клетку, как будто бы шахматы. И еще куртка в красных кругах. И жабо. Вот это я понимаю – жабо! Хоть сейчас прямо в цирк – выступать. Я цирк люблю. Люблю циркачей и военных! Даже трудно сказать, кого больше. Но циркачей я люблю, это точно. Когда вырасту, в цирк пойду, буду работать там клоуном. Буду я знаменитый клоун. Как наш знаменитый Горхмаз. Правда, он не совсем знаменитый, но все-таки он знаменитый. Ему весь цирк хлопает...
   – Ну как? Не велик? – говорит Пал Палыч.
   – Что вы! – говорю, – как раз! – Я испугался, что вдруг он мне будет велик и мне не дадут его.
   – Ну, я очень рад. Забирай костюм. Ты ведь знаешь, когда начало?
   Конечно, я знал, когда начало. Как можно не знать! Я забыл даже сказать "спасибо".
   Когда я надел дома этот костюм и жабо, и колпак, и стал смотреть в зеркало, я стал строить рожи, кривляться, и все смотрел и смотрел на себя, удивляясь все больше, какие замечательные бывают на свете костюмы!
   Я обедал в этом костюме. Даже колпак не снял, так в колпаке и обедал.
   – Сними, малахай-то свой, – сказала мама.
   Это она про колпак так сказала.
   Я все быстро съел и колпак не снял.
   Потом я вышел во двор. Мой костюм всех поразил. Правда, кто-то сказал из окна:
   – Да ты что, одурел? Ведь зима на дворе!
   Но я не обратил внимания. Мне совсем не было холодно. Я ходил высоко подняв голову. За мной шли братья Измайловы. Весь двор смотрел на меня.
   Я еще долго ходил бы. Не так уж мне холодно было. Но мама взяла меня за руку... И притащила домой.
   Весь день я не снимал костюм. Выступал перед мамой, кривлялся, прыгал через скамейку, снимал колпак и становился на голову. Что я только не делал!
   В три часа я надел пальто, шапку, колпак взял под мышку и вышел.
   У входа в школу надел маску. Никого еще не было. Я пришел раньше всех.
   Я долго ходил по школе. По этажам, по всем лестницам, по пустым классам.
   В одном классе была тетя Даша. Ока убирала класс. Тетя Даша меня не узнала. Еще бы! Ведь я был в маске. Но костюм ей наверно понравился. Потому что она улыбнулась.
   Я все стоял и стоял в дверях. Может что-нибудь скажет, похвалит костюм. Тогда тетя Даша сказала: "Иди, милый, отсюда, гляди, пыль какая..."
   Я пошел в зал, где елка. Там уже было много ребят. Играл оркестр. Летел серпантин. Пели песни. Карнавал уже начался. Каких только костюмов тут не было! И Буратино с длинным носом, и три мушкетера, и Золушка, и Карабас Барабас, и казак в бурке. Правда, бурка была из картона, зато шашка что надо! Как настоящая шашка. Шашка тащилась по полу, а сам казак ходил осторожно, чтоб бурка с него не свалилась, он все поправлял ее. Потом в зал въехал конь со всадником. Я вовсю смеялся. Тем более, что тот, кто был лошадью, вдруг маску снял и сказал: "Мне так не видно!" И мы все узнали Гришаткина. Вот так лошадь! А тот, кто сидел на Гришаткине, слез с него и говорит: "Эх ты, Колька, не мог потерпеть! Может быть, нам бы премию дали!" Но маску не снял, и мы его не узнали. Гришаткин встал и ушел, а всадник за ним пошел. Ну, смеху было!
   Пал Палыч увидел меня и спросил:
   – Ну как?
   – Очень смешно, – говорю.
   Кто-то сказал Пал Палычу:
   – Подумать только, где-то война, а здесь все своим чередом.
   Я пошел казака искать.
   Народу еще прибавилось Я не нашел его сразу. Вдруг слышу, кто-то зовет меня. Да это же сам казак! Это Мишка, сын дяди Гоши! Я по голосу сразу узнал.
   – Это ты? – говорит. – Ишь ты какой!
   – Я, – говорю, – знаменитый клоун! Сын Горхмаза!
   Он говорит:
   – А я знаменитый казак! Ты мою шашку видел?
   – А это видел? – говорю. – Жабо!
   – Жабо?
   – Вот именно, – говорю, – жабо, а не что-нибудь!
   Он засмеялся и говорит:
   – Жаба! Жаба!
   – Не жаба, а жабо! – говорю. – Дурак ты!
   – Кто, я дурак? Как ты смеешь мне так говорить! – и за шашку хватается.
   Потом мы помирились, и он говорит:
   – А ну покажи жабо! Хорошее жабо.
   – А у тебя, – говорю, – шашка хорошая. Мне твоя шашка нравится. Только бурка твоя мне не нравится.
   – Да, бурка у меня неважная, все время валится. Поплясать хочется, а нельзя. Можно только ходить, и то медленно...
   – Да сними ты ее, – говорю, – и все!
   – Какой же тогда, – говорит, – я казак буду!
   – Был, – говорю, – казаком и хватит.
   – А ты жабо свое снимешь?
   – Зачем мне жабо снимать, если оно не мешает.
   – Как хочешь, – говорит, – а я свою бурку сниму. Надоела мне эта бурка!
   Он отдал ее первокласснику. А тот ее бросил. Тогда он позвал Золушку и говорит:
   – Вот тебе, держи...
   И мы с ним побежали к елке.
   У меня стало такое хорошее настроение! Мы так плясали, что даже игрушки попадали. Не все игрушки попадали, но две-три игрушки упали. Потом их обратно повесили. А какие мы пели песни! Мы пели "Елка, елка, зеленая иголка" и "В лесу родилась елочка" и "Елки, елки, какие елки!" и "Новый год, новый год, много счастья принесет"...
   Веселый был карнавал!
   Обратно мы шли вместе с Мишкой. Он мне про отца рассказывал, про дядю Гошу. Про то, что он хочет уехать куда-то, совсем в другой город, поскольку он здесь засыпался, а как засыпался, Мишка не знал, он только знал, что засыпался. А мать его ехать не хочет. Поскольку она не засыпалась. А Мишка ждет не дождется. Он путешествовать любит.
   Мы всю дорогу смеялись. Все карнавал вспоминали. Столько я никогда не смеялся. Я про все на свете забыл. Я даже забыл снять колпак. Так и шел в колпаке.
   Радостный я вбежал в комнату. Я все не снимал колпак. С него стекала вода. На улице шел мокрый снег. На столе я увидел записку. Не записку, какую-то просто бумажку. Я стал читать:

   ...ВОЙСКОВАЯ ЧАСТЬ № 15/40 ИЗВЕЩАЕТ ВАС, ЧТО ВАШ МУЖ ГЕРОЙСКИ ПОГИБ В БОЯХ ПОД МОСКВОЙ ...ЧИСЛА... ГОДА. ПОХОРОНЕН В ДЕРЕВНЕ ДУБКИ.
1 января

............................................
   ...Папа мой украшает елку. Сначала мы украшали все вместе – я, мама, Боба и папа, потом мы пошли спать, а папа остался. Он ходил вокруг елки на цыпочках и говорил сам с собой. Но я слышал, что он говорил, хотя он говорил очень тихо, я видел его и слышал: "Вот этот заяц пойдет сюда, нет, пожалуй, сюда... а вот этот шар перевесим, вот так... ну, а это уже никуда не годится! – три шара вместе! Куда ни шло – два, но не три же! – мы их перевесим..." "Иди спать", – говорит ему мама. "Спите, спите, – говорит он, – я хочу этот шар перевесить. И вот эту грушу..." Потом он садится на стул. Долго смотрит на елку...
   Это было в прошлом году.
   Больше я не увижу папу.
   Мой папа убит.
   Мне казалось, война это что-то такое, где палят пушки и мчатся ганки, и падают бомбы, и ничего не случается. Просто пушки палят, танки мчатся, бомбы падают и ничего не случается. Кричат "ура" и побеждают.
   Я стою на балконе. Гляжу сквозь ветви на улицу. Вижу снег, и людей, и машины, и мне кажется, я жду папу... Вот сейчас выйдет он из-за угла...
   Но мой папа убит.
   Папа мой похоронен.
   Я ухожу с балкона. Тревога. Воет сирена. Мама, Боба и я идем в бомбоубежище.

0

30


Последняя глава (через четыре года)

http://journal-shkolniku.ru/img2/29dpa.jpg
– Папа! Папа! – кричали братья Измайловы.
   Дядя Али пришел с войны. Сверкали его ордена и медали.
   Он обнял меня.
   Потом обнял маму.
   Прошу всех на крышу! – сказал Ливерпуль.
   Все пошли на крышу. Была победа. Салют. Радость. Цветы. Солнце. Синее море...
   – Ура! – орал Боба. – Ура!
   Возвращались домой солдаты.

   Но мой папа, мой добрый папа, он никогда не вернется...

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Дом, семья и развлечения. » Виктор Голявкин. Повесть «Мой добрый папа»