"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Электронные книги » Роксолана и Султан. (Автор: Павлищева Наталья Павловна)


Роксолана и Султан. (Автор: Павлищева Наталья Павловна)

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Роксолана и Султан

http://s3.uploads.ru/t/JUTbK.jpg

Автор: Павлищева Наталья Павловна
Жанр: Исторические любовные романы
Серии: Великолепный век #1
Язык книги: Русский
Город печати: Москва
Год печати: 2013


Всем поклонницам самого популярного любовно-исторического сериала «ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ ВЕК»! Женский бестселлер в лучших традициях жанра. Захватывающий роман о легендарной Роксолане, ставшей любимой женой султана Сулеймана Великолепного, чье царствование вошло в историю как «Золотой век» Оттоманской Порты.

Она попала в плен во время татарского набега на русские рубежи и за редкую красоту была оценена на вес золота. Она закончила специальную школу наложниц, где готовили девушек для лучших гаремов, обучая не только любовному искусству, но и поэзии, языкам, музыке, танцам, – и была преподнесена в дар Сулейману, который полюбил ее с первого взгляда. Но мало завоевать сердце султана – нужно еще и победить в гаремных «боях без правил», уберечься от мести старших жен, пережить не одно покушение. Удастся ли Роксолане избежать яда и кинжала наемных убийц? Через что придется пройти, дабы стать не просто любовницей, а советницей и кадимой – неофициальной женой султана? Сможет ли она подарить ему наследника престола, обрести свободу и взойти на трон Османской Империи в качестве законной супруги Сулеймана Великолепного?

0

2

Великолепный век. Роксолана и султан

Воля – неволя…

Музыка… она сводила с ума, потому что была протяжной, тоскливой, усиливая и без того мрачное настроение.
Неволя… Что может быть горше? Особенно если попала в нее прямо перед свадьбой. Налетели, дома подожгли, людей рубили без жалости и часто без смысла. Крик женский и детский стоял такой, что и бушующее пламя заглушить не могло. Но не дома, не скарб стали главной добычей набежников, они гонялись за людьми, прежде всего за девушками и женщинами.
Насте пересидеть бы, спрятаться в кустах или вообще лесу, но увидела, как занялась цер-ковь, в которой отец был священником, метнулась:
– Тато!
И попала на глаза страшному, черному… Подхватил прямо с земли в седло, захохотал, пом-чал… И кончились Настина волюшка и прежняя жизнь.
Не у нее одной, у этого торговца невольниками оказались пятеро рогатинских девушек, а сколько еще у других?
Из задумчивости Настю вывел окрик хозяина, ему тоже не понравилась мелодия. Завели другую, более живую, зазвучали бубны, зазвенели какие-то колокольчики, но веселья все равно не получалось: видно, на душе у музыкантов не радостней, чем у полонянок, а может, они и сами невольники? Хозяин снова закричал, музыка прекратилась вовсе.
И тогда Настя вдруг затянула песню, свою, домашнюю, ту, что пели на воле. Девушки под-хватили. Теперь черный страшный степняк кричал уже на них. Кричал, но бить не бил, только вра-щал глазами страшно и плетью размахивал.
– А драться боится?
Одна из полонянок усмехнулась:
– Мустафа? Боится шкуры наши попортить.
– Какие шкуры?
– Кожу нежную, девичью. Чтоб следов не осталось.
– А если я сама себе попорчу?
Девушка, что объясняла, горестно вздохнула:
– Ты, видать, только попала в полон, не знаешь, каково это. Отберут красивых, остальных отправят на тяжелую работу по дому. А из красивых снова отберут умных.
– Зачем это?
Настя подсела ближе, чтобы тоже послушать, что станет говорить девушка. Та тяжело каш-ляла, задыхалась, видно, была больна, но продолжила:
– Пока говорить могу, скажу вам, чего бояться и как себя вести. Бежать отсюда некуда, во-круг – то ли степь, то ли море будет. А когда в Кафу привезут, так и вовсе чужой город. Потому, если жить хотите, привыкайте.
Невольницам два пути: некрасивым, как уже сказала, в рабыни на тяжелый труд, а тем, кто лицом да станом удался, путь в наложницы. Это рабыни для услады.
– Какой еще?
– Мужчин услаждать. Их мужчины, кроме четырех жен, еще могут сколько угодно вот таких рабынь держать, чтоб каждую ночь новая была. Гарем называется. Кто поспособней, тех обучать начнут.
– Чему же?
– А многому. Языку своему и многим чужим, какие выучишь. Письму, счету, пению, танцам, играть научат на разных инструментах, Коран обязательно…
– Это что?
– Вроде Библии нашей или Священного Писания.
– Читать?
– Нет, женщине его читать не положено, это для них Святая книга. Только пересказывать станут, а вы чтоб запоминали. А еще как мужчину ублажать…
Настя, не выдержав, звонко расхохоталась:
– А это как?
– Куклы у них есть деревянные, станут учить, как с нее халат снять, как разуть, как прилас-кать…
– Вот еще!
– А кто спрашивать будет?
– Ты сама говорила, что шкуру попортить боятся? Так я ее испорчу!
– И попадешь, порченая, в рабыни к какому-нибудь злому хозяину, станет тебя бить еже-дневно, голодом морить и насиловать.
– Ой!
– А ты как думала? Но ты-то красивая – если не дура и учиться сможешь, в любой гарем попадешь.
– А если я не хочу?
– Ты свои желания дома оставила, здесь они никому не нужны. Здесь только одно: выжить и попасть в хорошие руки…
Девушка еще что-то рассказывала, но Насте уже вовсе не хотелось слушать. Ее слова не лучше тоскливой музыки.
Пока их и впрямь берегли, даже связывали мягкой веревкой, чтоб кожу рук не натереть, а дальше-то что?

Вдруг дверь распахнулась явно от удара снаружи, двое слуг втащили и безжалостно броси-ли посередине девушку. Она была сильно избита, лицо залито кровью, рука неестественно выгнута.
Настя, не выдержав, бросилась к бедняге. Ее примеру последовали еще двое.
– За что ее так?!
Слуга обернулся от двери, коверкая язык, коротко бросил:
– Бежат памагла. Шайтан!
Двери закрылись, сквозь небольшие щели проникало мало света, но глаза девушек уже привыкли к полумраку. Они принялись отирать кровь у бедолаги, смочили ее губы, дали немного попить. Рука видно, была сломана в суставе, потому что, стоило ее тронуть, девушка закричала. Но среди полонянок нашлась разумная, все же устроили подобие лубка, избитой стало легче.
– Кому ты бежать помогла?
– Марысе…
Голос еле слышный.
– Удалось?
– Поймают… куда здесь денешься, если вокруг одни они?
– А если поймают, то что сделают? Убьют?
– Красивых не убивают сразу. Мучить будут долго, – ответила та, что рассказывала про га-рем. – Ты думаешь, у меня кашель от болезни? Не было той болезни, пока я хозяину не нагрубила. Вернее, хозяйский сынок лапать стал, я ударила. Так избили в ответ, что теперь едва дышать могу.
– А если всем сразу вдруг отказаться повиноваться? Сразу всех не побьют?
– Побьют и всех сразу, на всех дубинок хватит.

Всю ночь Настя размышляла о том, как можно сбежать. Их и впрямь не связывали, руки берегли, не били. Она понимала, что это пока. Представить себе, что будет ласкать хозяина или кого-то подобного, просто не могла. Нет уж, лучше бежать, хотя бы попытаться, если не удастся, то убьют. Только бы без мучений.
Она попыталась и попалась тут же. Куда бежать-то, если вокруг степь и псы голодные?
И вот теперь стояла перед хозяином, а двое здоровенных слуг держали за плечи и руки. Вырываться бесполезно, но Настя уже знала, что сделает, как только руки отпустят – метнется и вцепится ногтями в противную рожу Мустафы, да так вцепится, чтобы не сразу оторвали. А там будь что будет.
Чтобы крымчак не разглядел это намерение в ее глазах, опустила их долу, стояла, точно неживая.
Но наброситься на Мустафу не удалось, он кивнул, чтобы пока подержали так, и еще что-то приказал по-своему, непонятно что. Слуги вывели во двор трех огромных псов, рвавшихся с цепей, таких злых, что слюна капала с клыков. У Насти все обмерло внутри: зачем псы?!
– Всем смотреть! Не смейте закрывать глаза или отворачиваться!
Во двор втащили еле живую девушку. Кто-то, видно, узнал, ахнул:
– Марыся!
Ее оставили на коленях, подняться у бедняжки сил не было. И тогда…
– Глаза открыть! Смотреть!
Голос хозяина дошел почти до визга, потому что смотреть на то, как здоровенные псы рвали нежное девичье тело, не смог никто. Кто-то из девушек забился в истерике, а Настя просто повисла без сознания на руках у слуг.
Очнулась от выплеснутой в лицо воды. Хозяин протянул руку в сторону пировавших псов:
– Смотри! Смотри! Но это не твоя участь. Ты красивая и неглупая, я за тебя много денег по-лучу. Запомни вот это, бежать надумаешь – я не тебя, сначала их по одной своим собакам скормлю или шкуру живьем спущу и на воротах повешу. Поняла? Будешь бегать – ловить не стану, но каждый день, пока не вернешься, по одной буду вот так! – его рука снова указала во двор.
Он брызгал слюной, глаза побелели от злости, руки в кулаки сжались от желания самому разорвать строптивую полонянку. Но денег жалко, потому стерпел, еще раз фыркнул, как дикий кот:
– Их жизни от тебя зависят!
Вечером он за какую-то провинность до полусмерти избил одну из своих служанок, та тихо выла, валяясь в луже крови во дворе.
Девушка, помогавшая Марысе бежать, сошла с ума: она вдруг встала на четвереньки и с рычанием поползла к собакам, пытаясь отнять «добычу»; псы разорвали и ее.

Ночью никто заснуть не мог, Настя просто чувствовала, что два десятка глаз наблюдают за ней, не отрываясь.
– Я не сбегу, не бойтесь… Не сбегу…
Кто-то разрыдался, не выдержав, за первой принялась плакать еще одна, потом еще. Не-много погодя плакали уже все, одна из девушек заголосила:
– Ой, мамо моя!..
Тут же прибежали слуги, принялись раздавать пинки налево-направо, но даже при свете факелов умудрялись не задевать Настю – видно, было приказано беречь. Осознавшие это девушки стали за нее прятаться.
– Шайтан!
Их заперли, а на следующий день ни еды, ни даже воды не давали. Той, что оставалась в небольшом кумгане, хватило только на пару часов. Все сидели молча, напряженно ожидая, что же будет, и боясь подойти к двери.
Но кто-то из девушек все же не выдержал, в комнатке жарко, воды нет, окон нет, дверь за-перта… Прильнувшая к тонкой щели полонянка сначала молчала, потом тревожно сообщила:
– Они собираются куда-то! Грузят все.
– А… мы? Неужели нас оставят?!
Это означало бы медленную, мучительную смерть от жары и обезвоживания. Их комната и не комната вовсе, а амбар бывший, вернее, его закуток – тесный, грязный, но двери крепкие и снаружи подперты.
Головы как одна повернулись к Насте, словно она могла выпустить всех из этого амбара. Девушка смотрела на подруг по несчастью и понимала, что от нее ждут помощи и избавления.
Стоило шагнуть к двери, как подглядывавшая тут же отступила в сторону, то ли боясь, то ли признавая старшинство. Хотелось крикнуть:
– Какое старшинство?! Я сама девчонка!
Но она заколотила в дверь и закричала, прижавшись губами к щели:
– Эй! Эй! Позовите хозяина!
Подошел слуга:
– Чего тебе?
– Скажи хозяину, что я буду послушной!
Снаружи только хмыкнули, мол, кому твоя послушность теперь нужна?
– Я сделаю все, что он потребует! Клянусь!
Как легко слетела клятва с губ! Не давши слова – крепись, а давши слово – держись. Или наоборот? Все равно, поклялась, теперь должна быть послушной рабой.
Но клятва нечестная, дана извергу жестокому, который собакам двух девушек скормил. Настя обернулась к остальным и увидела в их глазах благодарность. Вот эти глаза, полные слез и мольбы, были куда сильней любых клятв. Даже если завтра дверь окажется незапертой, а собаки далеко, она не побежит, потому что есть еще десять девушек, которых скормят голодным псам. Теперь их жизни зависят от нее, а ее собственная ей не принадлежит.

Пока думала, пришел хозяин. Спокойно оглядел всех, долго смотрел на саму Настю, чуть покачался с пятки на носок, засунув за пояс засаленного халата толстенькие пальцы, больше похо-жие на обрубки (Настя даже подумала, не отгрызли ли их те самые псы?), хмыкнул:
– Хорошо… сейчас дальше поедем.
Поехали, вернее, Настю и еще двух девушек посадили в повозку, остальные пошли следом. Она пыталась протестовать, но слуга замахнулся и перетянул плетью одну из с трудом ковылявших полонянок, потом обернулся к Насте и назидательно произнес:
– За тебя! Ты болтать будешь, их бить будут.
Вот это плен так плен! Что там кандалы да плеть. Куда трудней, когда за тебя других бьют.
Так и ехали до самого побережья – Настя молча в повозке, страшно боясь чем-то не угодить хозяину или его слугам, а девушки следом, спотыкаясь и сбивая ноги и бдительно следя за тем, что делает или говорит эта славянка.
Настя плакала, хозяин снова пригрозил, что побьет подруг, пришлось даже слезы сдержи-вать. Постепенно она словно одеревенела, застыла в ожидании чего-то страшного. Никто больше не сбежал, но по пути трое умерли – та самая девушка, что кашляла, и еще две, тоже слабые. Их тела бросили на дороге на съедение бродячим псам.

Полонянок везли в Кафу, но до Кафы нужно плыть, а у хозяина кораблей не было, да и не собирался он так далеко, потому переуступил другим. Теперь их разделили: Настя с тремя девуш-ками попала к крымчанину, который собирал красивых рабынь со всего побережья, чтобы продать на невольничьем рынке в Кафе.
Но ее саму не продали, Настя впервые услышала слово «бакшиш» – «подарок». Она пода-рок?
– Он же хотел за меня деньги выручить?
В последние дни, когда полонянок рядом уже не осталось, только двое, те, что ехали с ней в повозке, Настя придумывала, как наказать мерзкого хозяина во время продажи. Слышала такое от кашлявшей девушки. Когда покупать красивую пленницу приходит стоящий покупатель, вести себя нужно соответственно. Это означает, что перед молодым следует скромно потупиться и робеть, а перед старым, напротив, призывно глядеть в глаза, словно обещая рай на земле.
– Я тебе покажу рай на земле!
Настя решила, что если теперь наказывать за нее некого, то она опозорит хозяина перед всем рынком, и пусть тогда ее скармливают собакам!
Но ничего этого не вышло, ее подарили! Причем не новому хозяину, а через него кому-то в Кафе. Перевозивший их грек покачал головой:
– Повезло тебе.
– Почему?
– Обучат, попадешь в хороший гарем.
Снова говорили об учебе и о хорошем гареме. Еще одна девушка обнадежила:
– Пока учиться будешь, может, родные узнают, где ты, выкуп привезут.
– А чему учиться?
– Ой, многому. Но это если возьмут.

Настя сидела, обхватив колени руками, и смотрела на воду, которая обвивала борта, закру-чивалась водоворотиками и оставалась где-то позади. Еще пока ехали степью, на земле была на-дежда вернуться, а теперь она пропала. Как найти следы в море?
Можно просто перевалить через борт и пойти ко дну, вряд ли выловят. Никого за ее побег из жизни наказывать не станут, деньги не платили – значит, никто не пострадает. Так все просто…
Настя словно разделилась надвое, одна ее половина подталкивала, шептала: прыгни за борт, всего одно движение, и не будет больше этой неизвестности, страха, тоски по дому… Вторая хотела жить, просыпаться поутру и видеть солнышко, слушать пение птиц, дышать, петь, танце-вать… даже учиться! Она ведь так молода, столько могло быть хорошего: замужество, детки, ра-дость от каждого прожитого дня.
И эта вторая подсказывала, что пока ничего дурного, кроме самого полона, не случилось. Кого-то другого наказывали, даже убили, но ее и пальцем никто не коснулся. Теперь вот везут в подарок, обещают чему-то учить… Может, все не так уж плохо, а прыгнуть в морскую воду она всегда успеет.
Девушка все больше соглашалась с той второй: вдруг и правда родные ее разыщут, или бе-жать удастся, или еще что-то произойдет?

Кафа поразила с первого взгляда своей громадой и, главное, многолюдством. Судов в гавани столько, что и места не найти, чтобы приткнуться, гвалт стоял на всех языках, изредка даже слышалась славянская речь. Броситься бы к такому, попросить выкупить и домой увезти, а там уж родные вернут сторицей потраченное.
Она едва так не сделала, услышала, как рослый русоволосый человек кому-то говорил, что завтра отплывает, дернулась, но хозяин вовремя заметил:
– Куда?! И думать забудь! Глупая, уж этот тебя домой не повезет.
– А куда?
– На другой рынок, в Константинополь.
– Царьград?
– Не знаю, как вы там у себя его зовете, только не лучше Кафы. И меня не наказывай, я деньги взял, чтобы тебя привезти в Кафу. Убежишь, что я отвечу?
Значит, все-таки заплатили… Но оказалось – за перевозку.
И снова их разделили, больше Настя девушек, с которыми ехала в повозке, не видела. Ее повели отдельно, но прежде переодели в местную одежду и голову накрыли тонким платком, чтоб лица не было видно.
Пока шли по улицам, Настя больше слышала, чем видела. Ревели верблюды, орали ослы, кричали погонщики, предлагали свой товар купцы, на разные лады расхваливая его достоинства, кто-то ругался, кто-то умолял, кто-то зазывал… многолюдство всегда многоголосо. Кое-какие слова Настя уже понимала, но все равно шум оставался невнятным, а потому пугающим. Плохо, когда не понимаешь, что говорят вокруг.
Ее привели в какой-то большой дом, но не через главный вход, а в узкую боковую калитку, передали старой женщине, одетой во все черное. Та выслушала перевозчика, кивнула, что-то сунула ему в руку. Калитка захлопнулась, и старуха за руку повела Настю в дом.
– Ты русская? Как зовут?
Голос у старухи скрипуч и неприятен. Настя промолчала: было страшно и отвечать не хоте-лось. Терзала мысль, что тут родные могут ее и не найти, никто не знает, где она.
– Будешь Роксоланой. – Старуха уже стянула с Насти наброшенный на голову платок и вни-мательно разглядывала ее лицо.
– Я Настя.
– Раньше надо было отвечать. Разденься.
– Что?
– Сними с себя все.
Раздеваться не заставляли нигде, Настя отрицательно покачала головой. Старуха что-то гортанно выкрикнула, в комнату вошли две рослые рабыни, ловко сорвали с девушки всю одежду и встали, держа за руки, как когда-то слуги у Мустафы.
– Чиста? С мужчиной была?
– Нет! – Настя невольно отшатнулась от цепких пальцев старой ведьмы, трогавших грудь.
– Если лжешь, будешь наказана.
Старуха сделала жест, и рабыни подтащили девушку к кровати, поставили раком. Карга об-следовала у Насти что-то внутри, слазила пальцами в заднее отверстие. Девушка в ужасе крутилась, пытаясь избавиться от рук старухи, та фыркнула:
– Не вертись! Я должна убедиться, что ты девственна и здорова.
Видно, осмотр в чем-то ее убедил, потому что старуха отдала несколько распоряжений ра-быням уже довольным тоном.
Настю повели мыться. Эх, в баньку бы, но после стольких дней невольной грязи она была рада и такому.
Сначала ее просто обливали теплой водой и натирали чем-то жестким, потом проделали это же с большим количеством мыльной пены. Смыли все и разложили на ложе, раскинув руки в стороны. Одна из сопровождавших уселась на ноги, вторая крепко держала руки.
Внутри все свело от ужаса: что они собираются делать?! Но дальше за дело принялись две другие рабыни, поизящней. Они смазали подмышки какой-то смолой и принялись эту смолу скатывать, тем самым безжалостно вырывая волоски. Было больно, очень больно, несмотря на то что кожу смазывали чем-то прохладным.
За подмышками последовали ноги; хорошо, что Настя волосатостью не отличалась, ножки были чистыми. Но затем… она поняла, что боли-то и не видела! Так же безжалостно были вырваны, выкатаны, удалены все остальные волоски и внизу живота тоже.
Потом ее еще раз вымыли, снова покрыли мыльной пеной и сделали массаж. Крепкие руки рабыни, разминавшей плечи, спину, ноги, действовали умело, испытанная боль отступала в потоке наслаждения. Очищенное от грязи тело словно пело.
Потом ее смазали какими-то маслами, одели в наряд, похожий на тот, в каком она пришла, и отвели в небольшую комнату, жестами объяснив, что жить будет здесь. В комнате уже была де-вушка, при появлении рабынь с новенькой она сначала в испуге отшатнулась, но потом осмелела и уже смотрела с улыбкой.
Когда они с Настей остались вдвоем, девушка поинтересовалась:
– Ты русская, Роксолана?
– Да, а ты?
– Я Гюль. Это будет твое место, – она указала на угол комнаты, где стоял свернутый мат-рас. – А это мое.
Ее место ничем не отличалось. Маленькое оконце на самом верху, что-то вроде большого сундука низенький топчан-настил, чтобы сидеть. Заметив тоскливый взгляд Насти, Гюль попыталась ее утешить:
– Здесь хорошо, очень хорошо.
Она говорила по-русски с сильным акцентом, немного коверкая слова, но понять можно.
– Я буду учить тебя турецкому языку. Остальному научат другие. Постарайся учиться скорей.
– А чему остальному?
– Нас готовят для гаремов. Мы должны уметь услаждать мужчин не только плотью, но и беседой.
Насте очень хотелось расспросить Гюль и о школе, и, главное, о том, можно ли отсюда вы-браться, но она не успела: позвали обедать.
Все-таки до обеда они успели немного поговорить в крошечном садике, где разгуливали еще с десяток девушек.
– Как ты попала сюда?
– Степняки налетели на город, дома пожгли, людей побили, нас в полон захватили. Потом привезли до моря и сюда на корабле. А ты?
– Меня свои продали.
– Тебя продали родственники?! – обомлела Настя.
– Родители.
– Как родители могли продать в рабство собственную дочь?!
Это просто не укладывалось в голове.
– У тебя была мачеха? Или отец не родной?
Такое бывает, и в Рогатине тоже было, мачеха поедом съела Марютку, а у Сигачей, наобо-рот, отчим приставал к Василе до тех пор, пока девка не повесилась, поняв, что беременна. Марютка утопилась, не желая выходить замуж за старого рябого грека-ростовщика, масляно разглядывавшего ее всякий раз, как проходил мимо. Подругам она жаловалась, что грек подол задрать пытался и тискал почти на виду у мачехи, а та лишь посмеивалась.
– Нет, мать родная и отец тоже. Просто к нам пришел торговец невольниками, сказал, что для гарема красавиц ищет, большие деньги предложил, но чтоб договор подписали. У нас семья бедная, этих денег двум братьям на калым за невест хватило и долги отдать. К тому же меня не отдать нельзя, он с охраной приехал.

– Нет, все равно – продавать свою дочь…
– Тише ты! По мусульманскому праву, никто не должен продавать мусульманок в рабство.
– А как же все они? – Настя кивнула на прогуливающихся по дворику девушек.
– Они здесь по доброй воле.
– По своей?! Врешь!
Гюль не поняла произнесенного по-русски слова.
– Что?
– Я не верю, чтобы они были здесь по своей воле. Неужели никому не хочется домой? Вот тебе хочется?
– Нет.
– Как это?
– Дома меня ждет жидкая похлебка раз в день, рваные чувяки, старая одежда и работа от рассвета до ночи. Много детей и муж, который будет бить.
– А… здесь?
– А здесь сама увидишь.
Их позвали за столы. Весело щебеча, девушки направились каждая на свое место за низенькие столики, больше похожие на поставленные на треноги подносы. Столы были уставлены яствами, вокруг мягкие подушки на коврах, в одном углу журчал маленький фонтан, в другом играли какую-то мелодию рабыни. Настя уже знала, что здесь не бывает мужчин, только женщины-рабыни.
– Это Роксалана¸ она будет жить со мной! – объявила Гюль, пристраивая Настю за столиком.
– Я Лейла, а она Зульфия.
Настя поняла только имена, как и объяснение Гюль. Ее еще о чем-то спрашивали, но отве-чала Гюль.
Еды было много, она вкусно пахла и оказалась такой же на пробу. Но есть не хотелось. Настя осторожно оглядывалась. Сидевшие за тремя столиками девушки ели, выбирая куски получ-ше, но никаких споров не возникало, потому что за всем пристально наблюдала та самая старая карга, что заглядывала Насте куда не следует.
Девушка тихонько спросила у Гюль:
– А это кто?
– Уста-хатун, она за нами следит и нас многому учит. Она столько всего знает, что твой ха-физ!
– Это кто?
– Я же тебе сказала: уста-хатун.
– Да нет, этот хафиз твой.
Гюль тихонько рассмеялась:
– Хафиз не мой. Это человек, который знает наизусть Коран и умеет столько всего рассказывать!..
– А Коран – это что?
Гюль сделала страшные глаза:
– Коран – Священная Книга мусульман.
Старуха подошла к девушкам, кивком показала Гюль на Настю:
– Ты с ней не на ее языке говори, а хотя бы на кааба тюркче, чтоб понимать скорей научи-лась. Не век же с ней возиться.
Настя почти не поняла, о чем речь, но схватила суть: старуха требовала говорить по-своему, чтобы новенькую поскорей обучить. Вроде и протестовать не с чего, но девушку задело то, что старая карга разговаривала с Гюль так, словно самой Насти не было рядом. Она вспомнила слово «быстро» по-турецки и фыркнула:
– Я быстро учусь!
Старуха присмотрелась к новенькой внимательней: кажется, кроме огромных глазищ и торчащих в разные стороны грудей, у нее есть и кое-что в голове. Это хорошо, глупая красавица не редкость, куда трудней найти такую, чтоб и говорить умела. Надо попросить тех, кто девушек обу-чает, обратить особое внимание на эту роксоланку. А то, что строптива, так это не беда, легкая строптивость женщины добавляет удовольствия мужчине, а серьезно противиться, если не глупа, не станет, как только поймет, что иного выхода, кроме как научиться доставлять радость хозяину, у нее нет.

Со следующего дня началась удивительная жизнь, которую Настя, с трудом привыкавшая откликаться на Роксолану, позже вспоминала не раз. О девушках заботились, кормили сытно, но в меру, заставляли следить за телом, выщипывая малейшие волоски на нем, постоянно водили в хамам, натирали разными маслами, ухаживали за волосами, ногтями, зубами… Это было приятно, хотя Насте страшно не нравился запах прокисшего молока, при помощи которого волосы старались сделать гладкими и блестящими. Хорошо хоть ее не заставляли мыть их молоком.
Настины волосы были предметом ее гордости: стоило распустить их, и золотистая волна покрывала всю спину. Ей не нужны гладкость и блеск, напротив, роскошь густых волос потерялась бы, стань они гладкими. Это, видно, понимали и ее хозяева, потому ничего не требовали.
Хорошо кормили, хорошо одевали, но главное – учили. Не всякая учеба нравилась, потому что учили ухаживать за будущим господином, надевать и снимать с него халат, ласкать мужское тело, ласкать свое перед ним. Правда, все без мужчин, халаты надевали на деревянных кукол, а ласкать приходилось друг дружку. Хуже с собственным телом. Наставницы внушали, что, не научившись доставлять удовольствие себе, невозможно дать его мужчине.
Это было для Насти самым тяжелым. Доставлять удовольствие ненавистному человеку, ко-торый купит тебя на невольничьем рынке? Как такое возможно?
Но ей твердили: возможно, даже необходимо, это залог хорошей жизни. Пусть не любимая жена (на рабынях не женятся), но любимая наложница у какого-нибудь богатого господина ест на золоте и ходит в шелках. Настя смеялась:
– Да разве это главное?
Даже Гюль ее не понимала.
А для Насти была куда дороже совсем иная учеба – им давали настоящее образование. Не всем, из десятка постоянно живущих под присмотром старой карги отобрали всего четверых, к этой четверке пришлось добавить Гюль, потому что Насте было трудно из-за незнания языка. Зато Гюль тяжело давались многие науки, которые девушка вынуждена изучать вместе со своей русской подругой – история, стихосложение, игра на музыкальных инструментах, пение, языки.
Настя училась с удовольствием. Им позволили на занятиях только прикрывать нижнюю часть лица и не прятать руки, и вопросы задавать тоже позволили. Столько интересного можно узнать у генуэзца Бартоломео (Гюль сказала, что такое имя нормальный язык произнести не в состоянии), обучавшего премудростям европейской истории и латыни, у Абдуллы, который рассказывал об истории Османов, у Нияза, из уст которого лилась волшебная музыка персидской поэзии, даже у старой Зейнаб, которую Настя все равно недолюбливала, так и не простив первого унизительного осмотра.
Зато как ей нравилось играть на струнных музыкальных инструментах! Гюль больше любила бубен. А еще нравилось петь простые песенки, которые мельком слышала, когда ходила в хамам. Запоминались уличные песенки легко, и Настя распевала их, приводя в ужас Зейнаб. Но девушку не наказывали, хотя ругали за своеволие часто.
Много ли в юности нужно, чтобы почувствовать себя лучше других? Держали в особых условиях, холили, лелеяли, восхищались умом и способностями, явно выделяли даже среди тех, с кем вместе училась… Настя зазналась, легко поверив, что она особенная. Она и была особенной, но только не там, где оказалась. Умная и красивая рабыня все равно рабыня, и никакое знание латыни или персидской поэзии от участи быть проданной не спасет. Этого девушка пока не по-няла, а если и говорили, то считала, что ее либо выкупят, либо не продадут вообще никогда.
Но больше всего ждала, что выкупят и домой вернут. Должны же ее искать?
Особенно в это поверила, когда одну за другой выкупили двух учившихся с ними девушек. Одна из них, Александра, и вовсе жила неподалеку от Рогатина, правда, в неволе с Настей почему-то знаться не желала. Не хочет, и не нужно, Настя не навязывалась, хотя так тянуло поговорить о родных краях.
Но, услышав, что за Александрой приехали, метнулась к ней, чуть не в ноги упала:
– Передай в Рогатин Лисовскому, что его дочь в неволе в Кафе. Христом богом молю, пере-дай! Он отблагодарит, щедро наградит. Передашь?
Та сначала шарахнулась в сторону, потом задумалась. Было видно, как она борется с собой.
– Да чего же ты боишься?! Ведь кто-то же сказал о тебе родным. Скажи обо мне, меня вы-купят, а тебе заплатят.
– Кому сказать? Повтори.
– Лисовским. В Рогатине их всякий знает. Скажешь?
Александра словно нехотя кивнула.
– Скажешь?! – умоляюще впилась в нее глазами Настя.
И тут Александра зашептала ей горячо:
– Ты дурочка! Чем тебе здесь плохо? Кормят, поят, работать не заставляют.
– Дома же лучше. Ты не хочешь домой?
– Мой Олесь ни за что не простит неволи, не женится на рабыне, пусть и нетронутой. Дома позор.
– Глупости, с Руси степняки часто угоняли женщин в полон, но их радостно встречали, если удавалось вернуться.
– Кто тебе сказал? Ты хоть одну счастливую видела или о такой знаешь?
– Я и тех, кто вернулся, не видела.
– А я видела. У меня тетка вернулась, так что? Всю жизнь и прожила как проклятая, словно она виновата, что мужчины защитить не могли. Родственники, что выкупили, сторонились. Жила бобылкой, так все, кому не лень, стали ходить к ней, словно она гулящая. Знаешь, чем закончилось?
Настя махнула рукой:
– Догадалась. Только не везде так. Знаю, что мне простят, потому как прощать нечего.
– Простят знаешь кому? Тем, кто в море с корабля бросился, от неволи спасаясь. Или под плетьми степняцкими погиб. А нам с тобой, Настя, спасения уже нет. Кому докажешь, что чиста осталась? Не станешь же ходить по улицам и кричать?

Надеяться было на что, она в плену уже почти два года, учится второй год, но пока никто на ее тело не посягал и обращались, словно с драгоценностью. Но ничто не вечно…
Двух девушек из пяти обучавшихся куда-то увели и не вернули. Настя попыталась спросить у Зейнаб, та только фыркнула:
– Не твое дело! Их в гарем забрали.
Это означало, что могут забрать и саму Настю? Тогда можно не мечтать, что выкупят, из га-рема никому еще не удавалось вернуться домой, это позор для владельца. Стало страшно, но де-вушку снова успокоила собственная уверенность – она особенная, значит, с ней будет иначе!
Но случилось другое…

Гюль показала какую-то плошку:
– Это для рук, чтобы кожа была нежная и гладкая. Давай мазать.
– А из чего?
Настя знала, что бывают мази из бараньих мозгов, а то еще из чего похуже, потому сначала интересовалась, что в составе.
Гюль наморщила и без того не слишком высокий лобик:
– Ммм… желток, льняное масло, мед и лимон. Никаких не рожденных барашков!
Они намазали руки на ночь и улеглись, выставив их поверх одеяла и стараясь не выпачкаться медом, чтобы не липнуть. Гюль вдруг шепотом сообщила:
– Тот парень сегодня меня снова встречал…
Она говорила о красивом парне, который прислуживал в доме. Конечно, вне своих поме-щений они передвигались, только закрыв нижнюю часть лица, но глаза тоже умеют говорить. Гюль явно нравилась парню, как и он ей.
– Его зовут Мюрад, я слышала…
– Он тебе нравится?
– Конечно…
– Гюль, у него нет денег, чтобы купить тебя.
– Я знаю.
Этому разговору бы тем и закончиться, но Гюль неожиданно простонала:
– Лучше в омут, чем в гарем к какому-нибудь старику!
– Разве у стариков бывают гаремы?
– У всех бывают. И не нужны будут эти блестящие газели персидской поэзии!
Настя хотела сказать, что они едва ли нужны и Мюраду, тот тоже вряд ли силен в поэзии, но покосилась на Гюль, которая тихо плакала в тишине, и промолчала. Что она могла сказать подруге? Утешить, но чем? Их в любой день могли забрать вот так же, как подруг, и кто знает, что ждет дальше? Действительно, пригодится ли когда-нибудь то, чему учат?
Желая чуть развеселить подругу, Настя принялась читать газели. Ее память всегда была великолепной, а запоминать то, что нравится, вообще могла, услышав впервые. Настя не раз поражала учителей способностью делать это. Например, услышав четверостишье Саади, вдруг заявляла Ниязу, что он уже читал его в позапрошлый раз!
– Как читал? Не читал.
– Ну да?
И Настя слово в слово повторяла услышанное, заставляя Нияза застывать с раскрытым ртом в недоумении. Позже он понял, что золотоволосая полонянка просто схватывает все с первого слова, и перестал поддаваться на Настины уловки.
Она знала множество самых разных стихов, конечно лирических.

– Я болен был, к себе врача позвал.
Но тот, едва взглянув, мою болезнь назвал:
«Ты не меня, глупец, а милую зови!
Твоя болезнь, поверь, всего лишь жар любви».

Но вместо успокоения Гюль разрыдалась окончательно, словно предчувствуя что-то недоб-рое.
– Я с ним сбегу!
– С ума сошла?! Поймают и убьют.
Настя забыла, что совсем недавно сама твердила, что лучше быть убитой, чем покорной рабой. Но время лечит, вылечило ее и от этой уверенности. Возможно, только потому, что до сих пор девушке ничего не грозило. Кто знает, что сказала бы и как повела себя Настя, случись ей быть проданной, как все, может, и попыталась бы сбежать, а пока девушка с удовольствием постигала премудрости образования.

Прошло еще несколько дней, и Гюль куда-то увели. Она вернулась сама не своя, бросилась на матрасик, рыдая.
– Что, Гюль, что?!
– Показывали какому-то старому, страшному… Он разглядывал меня голой, трогал тело, чмокал губами. Завтра к нему отведут.
Следом пришла Зейнаб, накричала на Гюль за слезы, велела поутру идти со служанками в хамам, чтобы быть готовой к отправке в гарем старика. И Гюль, которая столько твердила Насте, что гарем богача – это удача, теперь лила слезы от ужаса. Настя подозревала, что дело не только в том, что будущий хозяин стар, но и в существовании Мюрада.
Когда Зейнаб ушла, Гюль вдруг произнесла фразу, озадачившую Настю:
– Только не вздумай за меня заступаться, слышишь?
– Заступаться? Но Зейнаб не так уж сильно ругалась. Она всегда так.
Позже Настя поняла, что подруга совсем не ругань Зейнаб имела в виду.
Ночью Гюль тихо скользнула из комнаты, но это неудивительно: по нужде они ходили в специальное помещение. Настя повернулась на другой бок и заснула снова.
Разбудили ее крики, причем девушкам запретили выходить из своих комнаток, а к Насте и вовсе приставили служанку. Она поняла – что-то случилось с Гюль. Утром бросилась к Зейнаб:
– Где Гюль? Что с ней?! Она?..
Настя боялась произнести страшное: «повесилась».
Зейнаб зашипела, брызгая слюной:
– Твое счастье, что не знаешь, где она! Шайтан на ваши головы! Такие деньги потерять! Дрянь безмозглая!
Она еще долго ругала Гюль, но так и не объяснила, что произошло. Сжалилась старая слу-жанка, рассказала, что Гюль не пыталась повеситься или утопиться, она не пожелала доставаться старому развратнику и сама отправилась туда, где спят слуги, чтобы предложить себя Мюраду. Они не сбежали, понимая, что все равно поймают, но Гюль действительно отдалась парню прямо в маленьком садике и была застигнута, потому что один из слуг поднял шум.
Конечно, обоих ждал незавидный финал, над несчастными издевались долго, но Гюль умерла с улыбкой на устах, она все же досталась только своему возлюбленному!

Учеба прекратилась, никого из комнат не выпускали, даже в хамам не водили, и есть приносили прямо в комнаты. Настиной комнаты сторонились, словно в ней мог витать дух казненной Гюль. Самой Насте временами казалось, что так и есть.
Ее собственный дух был смущен, спокойствия больше не осталось, учеба не казалась важ-ной, а жизнь хорошей. Ведь так и ее завтра могут продать старику, разве что у нее нет Мюрада, вместе с которым захотелось бы погибнуть.
Кто знает, что было бы дальше, но в Кафе вдруг снова засуетились, и в их доме тоже.
– Зейнаб, что случилось?
– Султан Селим умер.
Настя вспомнила, что это султан Османской империи, которой почти подвластен Крым, но при чем здесь они?
Выяснилось быстро, девушек решили везти в Стамбул на невольничий рынок, чтобы про-дать в гаремы чиновников нового султана. Новый правитель всегда менял людей подле трона, щедро разбрасывались деньги, дарились подарки, на это и рассчитывали хозяева Насти. Вложен-ные на обучение средства пора отрабатывать.
Настя пришла в ужас: если ее не нашли в Кафе, которая недалеко от дома, то в Стамбуле, который все еще помнили как Царьград и Константинополь, и вовсе не отыщут. С огромного не-вольничьего рынка можно угодить куда угодно. К тому же при словах «чиновник», «визирь» Настя представляла себе толстого слюнявого старичка с черными зубами и костлявыми пальцами.
Зейнаб запретила плакать, чтобы не покраснели глаза. Вот она, неволя…

В Стамбул снова плыли морем, но на сей раз возможности прыгнуть в воду не было: их держали в крошечной каюте внизу, а еще ниже, в трюме, везли просто рабов, которые пели песни. Услышав украинские напевы, Настя словно проснулась, внутри всколыхнулось то, что, казалось, было забыто во время сытой жизни и учебы. Неволя, рабство, недостижимый теперь уже дом… родные голоса, своя речь, березки и отец в парадном облачении во время Крестного хода…
Как она могла забыть все это?! Нет, не забыла, просто постаралась спрятать как можно дальше, чтобы не травить душу. Надежду, что разыщут и выкупят, оставила, а остальное укрыла подальше в душу, чтобы не тронули, не испоганили хотя бы память.
Теперь всколыхнулось, тоска навалила такая, что не вздохнуть, слезы полились сами собой. Зейнаб, которая отправилась с ними, ругалась, потом сообразила, в чем дело, поговорила с кем надо, внизу раздались крики, удары, стоны…
– Ты будешь плакать – их будут бить.
Вот и все, снова за нее обещано наказывать других.
– Я не буду, пусть их не бьют.
Стамбул с Кафой не сравнить, Кафа против Стамбула что Рогатин против Кафы. Стамбул кричал, гомонил, зазывал, ругался и молил на тысяче языков, вот где многоголосье, здесь славянский и не услышишь.
Девушек вели с закрытыми лицами, едва было видно землю под ногами, одежда наброшена такая, что в ней и тоненькая Настя казалась здоровенной теткой. В доме разместили всех в одной комнате, показав на матрасы в углу:
– Это ваше.
Долго ждать не пришлось, большинство почти сразу увели, в комнатушке стало просторней, но что этот простор, если ты рабыня?
Среди ушедших сразу были две девушки, с которыми Настя училась премудростям. Их, видно, хорошо пристроили, Зейнаб вернулась довольная и заявила:
– Теперь тебя продам, и можно в Кафу.
– А их кому?
– Лейлу кадию, а Гульнару иностранцу, венецианцу, кажется.
– Венецианцу?! – ахнула Настя. Быть проданной европейцу могло означать свободу. Наверняка венецианец купил Гульнар, чтобы освободить. Зейнаб, видно, поняла ее мысли, усмехнулась:
– Зря завидуешь, он ее купил для утех своих гостей. Тебя лучшая участь ждет. Только не поступи глупо завтра. Покупателю нужно понравиться, поняла? – Зашептала на ухо, щекоча губами: – Близкий к самому султану человек. Счастлива будешь.
Близкий к султану… старый, значит. Хотя старики бывают добрыми, им от женщины уже ничего не нужно, кроме красоты и умных бесед. Только бы развратником не был. Бедная Гульнар! Если ее заставят ублажать многих мужчин, то лучше уж к старику в гарем, чтобы там о ней и забыли.
Настя подумала, что если бы о ней и впрямь забыли, было даже лучше. Давали бы немного еды, место для сна, одежду, возможность помыться и оставили в покое. Она устала от многолюдства, от постоянного шума и гама вокруг, от присмотра, невозможности самостоятельно сделать и шаг.
Полночи лежала без сна, уставившись в потолок, и… складывала мысленно стихи на фарси. Ей очень нравилась персидская поэзия, певучая, легкая, особенно любовная лирика. Казалось, что нового можно придумать о любви и желании поцеловать возлюбленную, но поэты век за веком складывали в газели одни и те же слова по-разному, волнуя сердца тех, кто читал или слушал. Настя попыталась складывать и сама, тоже понравилось; ей удавалось, конечно, не так хорошо, как Саади или тому же Ахмед-Паше, чьи строчки она читала Гюль, пытаясь утешить, но все же…
Незаметно для себя заснула.
Утром Зейнаб повела ее мыться, не в хамам, просто в небольшую комнату, куда служанки принесли вдоволь горячей воды. Насте вымыли волосы, хорошенько оттерли тело, намазали раз-ными маслами, снова удалили все посмевшие показаться на теле волоски, завернули в сухие пештемалы, стараясь поскорей высушить пышные волосы. Зейнаб, критически оглядев их работу и саму девушку, покачала головой:
– Волосы хороши, грудь и бедра, пожалуй, тоже, талия тонкая, но вот стати нет. Пигалица была и есть!
Насте стало обидно, хотелось крикнуть: на себя посмотри! Но старуха права, Настя тонень-кая, как тростинка, разве что грудь великовата для такого тела. Но ей хватит и того, что есть, а если какому-то приближенному султана не понравится, так пусть найдет себе другую, а ее… отпустит, например. От этой мысли почему-то стало весело, девушка даже хихикнула.
– Ты чему смеешься?
– А если я не понравлюсь этому вашему старому визирю, меня отпустят?
– Куда?
– На волю!
– Дуреха, – пожала плечами Зейнаб и сделала знак служанкам, чтобы одевали слишком шуструю красавицу.

Ее оставили одну на минутку, всего на минутку, которая, пожалуй, решила судьбу. Но если подумать, то судьба человека от него и зависит: не учи Настя старательно языки и дома, и в Кафе, едва ли поняла бы, что молодой мужчина под террасой говорит по-гречески и что именно говорит.
Настю вели вместе со всеми кому-то на показ, закутанную во множество тряпок, только глаза видны в прорези, но Зейнаб пришлось зайти в комнату еще к одной девушке, там что-то случилось, и полонянку оставили наедине с девочкой-служанкой. Совсем рядом перила, ограждающие узкую террасу, что опоясывала половину дома, образуя внутренний дворик. А во дворике, совсем рядом с этими перилами, двое мужчин говорили по-гречески. Настя замерла. Нет, не показалось, явно греческий. Потом второй мужчина отошел, видно, выполнять приказание, а молодой остался один. Одет, как турок, но в лице что-то иное… И лицо решительное, умное. Вдруг какой-нибудь греческий купец?
И тут Настя решилась.
– Эй, ты грек?
Он обернулся, карие глаза встретились с зелеными, горевшими лихорадочным огнем. Бровь мужчины чуть приподнялась: в Османской империи женщина не смела разговаривать с чужим мужчиной, за это можно было жестоко поплатиться. Эта зеленоглазая, видно, еще не научена, или рабыня решила использовать последний шанс. Но он вовсе не желал быть этим последним шансом, не затем в дом пришел.
Но тут появилась Зейнаб, и Настя поспешно отшатнулась от перил, понимая, что разговора с незнакомцем ей никто не простит. А жаль… Вдруг смог бы передать отцу в Рогатин, что его дочь Настю уже в Стамбул перевезли. Но она тут же вздохнула: хоть и передаст, поздно уже.
В комнате их было шестеро – шесть рабынь, голых под большими халатами, готовых пока-зать свои беззащитные тела какому-то мужчине, а потом выполнять его требования, какие после-дуют. Лица закрыты, оставлены только глаза, но под большим парчовым халатом ничего. Настю еще никто из мужчин не видел нагой, она была в ужасе от предстоящего, и чтобы не броситься бежать, не забиться в истерике, старалась думать о том греке, что смотрел заинтересованно и на-смешливо.
В комнату вошли мужчины, Зейнаб ткнула Настю в спину, чтобы опустила глаза. Мужчин было трое; первый, видно хозяин, тот самый, что предлагал девушек, потому что он шел, чуть со-гнувшись и показывая дорогу, руку держал, словно просил милостыню, двигался мелкими шажка-ми, подчеркивая свою ничтожность по сравнению с покупателями.
Настя голову чуть опустила, но из-под ресниц следила за двумя другими, потому что это и были те, что разговаривали во дворе по-гречески! И главный явно тот самый молодой грек с на-смешливыми карими глазами.
Она стояла ни жива ни мертва. Неужели он и есть приближенный султана?!
Хозяин показывал девушек, Настя стояла по очереди пятой. Она словно сквозь сон слышала, как нахваливает согнутый красоту и страстность рабынь, как усмехается грек. Девушки по знаку покупателя сбрасывали с себя халаты, оставаясь нагишом под пристальными мужскими взглядами. Он лишь задумчиво хмыкал и переходил к следующей.

0

3

Дошла очередь и до Насти; сама того не замечая, она вцепилась в полы халата, словно за-пахивая его глубже.
– Эту татары привезли, при набеге взяли.
Карие глаза снова встретились с зелеными, широко раскрытыми от ужаса. Настя понимала, что если ее заставят раздеться перед тремя мужчинами, она просто умрет. Ну, в крайнем случае, лишится сознания.
Продавец тараторил:
– Грамотна, несколько языков знает, поет, играет на музыкальных инструментах. Никому пока не показывали, чиста, как младенец.
Зейнаб, не дождавшись от покупателя знака, а от Насти послушания, сама взялась за хид-жаб. Но от покупателя последовал совсем другой знак, по которому Настю раздевать не стали, но подтолкнули к другой двери.
Сам грек отступил в сторону, о чем-то разговаривая с продавцом; тот, видно, все нахваливал рабыню. Зейнаб за руку повела Настю во вторую маленькую комнату. Одна из обнаженных девушек тихонько фыркнула:
– Сейчас залезет, убедится, что была девственницей…
По тому, как вздрогнула Зейнаб, Настя поняла, что возможно и такое. Этот мужчина здесь повелитель – что захочет, то и сделает.
Грек вошел в комнату один, двери за ним прикрыли плотно. Они остались с Настей наедине.
Мужчина сидел, развалившись на подушках, она стояла, дрожа от страха.
– Роксолана? Откуда греческий знаешь?
– Я много знаю.
– Сними все.
А что снимать-то? Стянула хиджаб, волосы рассыпались по плечам, остановилась. Он зна-ком показал, чтобы и халат скинула. Настя подчинилась, но и тут схитрила – чуть наклонилась впе-ред, чтобы волосы упали на грудь. Покупатель усмехнулся, встал, подошел близко. Она стояла пе-ред мужчиной голая, защищенная только волосами, золотой волной покрывавшими спину и грудь.
Мужчина протянул руку, убрал волосы на спину, и теперь она уже обнажена полностью. Внимательно оглядел, усмехнулся каким-то своим мыслям. Худенькое тело, тонкая, словно осиная талия, крупная для такого тела грудь с выпуклыми сосками… а еще нежный румянец на девичьих щеках, пушистые черные ресницы над зелеными глазами, небольшими, но яркими…
Он обвел грудь пальцем, зацепил сосок, снова усмехнулся, видно уже представляя, как бу-дет мять эту грудь, ласкать, как станет обладать этим худеньким телом. Обошел сзади, снова перекинул волосы; она стояла напряженной, готовой вскрикнуть от любого прикосновения. Но сдержалась, не закричала, когда пальцы также легко коснулись ягодиц, обвели выпуклость, как и грудь, пробежались по позвоночнику. Покупатель явно получал удовольствие от созерцания и про-стого прикосновения. Настя пришла в ужас от понимания, что и она тоже. Девушке были приятны касания этих пальцев.
Должна бы зубами вцепиться в ненавистную руку, да так, чтобы оторвать не смогли, а она стояла и терпела. Неужели действительно стала рабыней? Нет, боязнь быть побитой здесь ни при чем, кнута Настя как раз не пугалась и покорности особой не испытывала, хотя чувствовала силу этого человека. Что-то было другое, он не гнул ее, как рабыню, не унижал, он подчинял себе, как мужчина подчиняет женщину. Пока лаской, но по прикосновениям чувствовалось, что если будет сопротивляться, то рука станет грубой.
И девушка склонилась именно перед этой мужской силой – страстной и нежной одновре-менно, но жестокой в случае непослушания.
Потом он подхватил халат и накинул Насте на плечи. Вышел, взамен вошла Зейнаб, приня-лась снова укутывать Настю, шептать, поздравляя, мол, понравилась большому человеку – правой руке самого султана!
Из-за двери доносился разговор.
– Я беру. Сколько она стоит?
И тут девушка второй раз услышала по своему поводу слово «бакшиш» – подарок. Ее снова дарили. Продавец еще что-то добавлял о своей преданности и готовности всегда услужить…
Настю увели прямо так, как была – голой под халатом и хиджабом. Теперь она принадлежала этому мужчине как собственность, и отдавать ее в обучение тот не собирался, самой предстояло показать, чему научилась.

Ибрагим

Ибрагим крутился на своем ложе без сна, размышляя.
Его повелитель стал Повелителем всей Великой Османской империи. Да нет, не стал, пока просто назван, еще нужно заставить всех признать его Повелителем. Султан Сулейман… Сулейман, сын Селима, после смерти отца вступил на трон в Стамбуле, теперь предстояло доказать, что его не так-то просто скинуть.
Вообще-то, у Сулеймана не было соперников, он первый и единственный из Османов, кто может претендовать на престол. Об этом позаботились его предки, каждый по-своему. Мехмед Фатих (Завоеватель) не просто расширил границы империи, но и захватил Константинополь, превратив его в Стамбул. Мехмед замечателен не только своими завоеваниями, но и любовью к наукам и литературе, стремлением собрать все достижения европейской науки у себя, он покровительствовал ученым и поэтам, богословам и музыкантам, много читал сам и заставлял подвластные города платить дань рукописями, которые тут же переводились на турецкий язык. Именно при нем сам язык стал не просто разговорным диалектом, а настоящим языком – с грамматикой и правописанием.
Мехмед любил грамотных и умных. Переведенная в Стамбул дворцовая школа для мальчиков готовила настоящую элиту общества – людей, которые будут управлять империей, станут правой рукой султана во всех делах, его единомышленниками и подручными. В школе обучались шесть сотен мальчиков с подвластных османам территорий, даже рабы. Главным критерием были ум, способность и желание учиться, происхождение в расчет не принималось.
До султана Мехмеда в подобной школе готовили будущих янычар, потому внимание уделялось телу, Мехмед во главу угла поставил развитие ума. Умная голова на тренированном теле, что может быть лучше?
Султан заботился об учениках, сам подбирал учителей, следил за занятиями, за тем, как живут и чем интересуются мальчики, даже посадил первые деревья и кусты в школьном садике. Мехмеду были нужны люди, способные разбираться в тонкостях философии и богословия, в искусстве управления народами, умеющие красиво говорить, чувствовать поэзию, любить музыку и красоту, но при этом крепкие и здоровые физически.
Султан Мехмед любил вести философские беседы и слагал неплохие стихи, первый диван (собрание сочинений), вышедший в Константинополе, принадлежал именно ему.
Как с этим сочеталась немыслимая жестокость султана, о которой ходили легенды, не мог сказать никто. Мехмед был сыном султанской наложницы Хюма-хатун – возможно, поэтому пато-логически боялся потерять власть. Став султаном, он немедленно уничтожил всех возможных пре-тендентов на нее, включая своего девятимесячного брата. Беременная наложница, оставшаяся после отца, тоже была попросту утоплена.
Так султан поступал со всеми, словно чужая жизнь для него ничего не значила. Рассказывали, что, чтобы выяснить, кто из рабов своровал дыню в его саду, приказал вспороть животы четырнадцати слугам. Не обнаружив в их животах остатков дыни, он нимало не смутился. Султан любил, переодевшись, бродить по улицам города. Каждого, кто узнавал повелителя, ожидала смерть. Если, столкнувшись с ним, делали вид, что не узнали, тоже следовала смерть – за обман.
Столкнувшись с необходимостью охранять власть, Мехмед написал закон, по которому ка-ждый его потомок, севший на трон, обязан поступить подобно ему самому – уничтожить всех, кто мог бы претендовать на престол, включая собственных братьев и племянников.
Страшный закон просвещенного любителя науки, искусств и казней предстояло выполнить его сыновьям. Старший из них, Баязид, сын наложницы Гюльбахар, должен был уничтожить своих братьев, и он действительно воевал с Джемом и Коркудом. Коркуд был убит, а Джем бежал в Европу, где его держали до самой его смерти то ли от яда, то ли от простой дизентерии.
Баязид во многом был противоположностью отца, он не любил походы и войну, предпочел удалиться во дворец Топкапы и проводить время в философских беседах и лености. Правда, перед этим не забыл казнить двух собственных сыновей за непослушание. Двое других умерли от болез-ней, еще один от пьянства, а оставшиеся трое – Ахмед, Коркуд и Селим – были готовы вцепиться в горло друг дружке сразу после смерти отца.
Они потихоньку стягивали войска к столице в ожидании будущих событий. Но всех опере-дил младший сын – Селим. Он оказался самым проворным и просто переманил к себе большую часть воинов из армий братьев и даже отца. Баязид оказался вынужден уступить трон предприимчивому младшему сыну до срока.
Селим позволил отцу удалиться в его родной город во Фракии, но доехать бывшему султану удалось только до Чорлу, где его и прихватила «неожиданная» болезнь. Бывший султан скончался. Мало кто сомневался в отравлении Баязида: даже больной и смирившийся, он опасен для Селима.
Сам Селим был полной противоположностью Баязида, он удался в деда, жил со страстным желанием завоеваний. Мехмеда прозвали Фатихом – Завоевателем, Баязида – Таинственным, то есть Непонятным, а Селима Явузом – Грозным. Он никому не верил и никого не любил. Уничтожив отца, принялся за братьев, а разгромив и уничтожив их, расправился и со всеми племянниками. К ужасу Османов, за племянниками последовали и собственные сыновья Селима, заподозренные в измене!
Десять дочерей не в счет, а из сыновей в живых остался только младший, Сулейман. Его матери Хафсе, дочери крымского хана Менгли-Гирея, Селим был многим обязан. Именно она убедила отца помочь Селиму в его борьбе за власть. Хафса к большой власти не рвалась и сына против отца не настраивала, потому Селим даже не отправил ее к Сулейману, бывшему наместником в Манисе.
Селим не верил никому, но казнить единственного оставшегося в живых сына Сулеймана не мог, тогда род просто пресекся бы, поскольку остальных мужчин он сам же и вырезал.
Восемь лет правил Селим, восемь лет расширял границы империи и все восемь лет даже обедал в одиночестве, довольствуясь обычно зажаренным куском мяса – туда слишком трудно подсыпать отраву. Султан не любил своих жен и откровенно предпочитал им общество мальчиков. Не желал над собой власти женских чар? Возможно, потому что именно Селим написал поэтиче-ские строчки:
«Львы от страха дрожали под моею жестокою дланью,
Сам же я был добычей доверчивой трепетной лани».
Уничтожить единственного сына Селим не мог, но бдительно следил, чтобы тот не набрал слишком большой авторитет.
Скрытный Селим не говорил о своих болезнях, потому мало кто знал о тяжелом заболева-нии почек и адских болях, которые терпел этот человек. Но умирать ему нельзя: планировался но-вый поход на Венгрию. Пока шла подготовка, султан решил отдохнуть в Эдирне, но доехал только до того самого Чорлу. Сын умер там же, где и отец, так же промучившись несколько недель.
Ибрагим помнил, как к Сулейману в Манису, где наследник был, как и полагалось, намест-ником, примчался Ферхед-паша, на коленях ползал, умоляя поверить и немедленно мчаться в Стамбул, чтобы принять власть. Сулейман не поверил: слишком хорошо знал отца и его способ-ность отравить и лишить жизни просто из опасения. Решил, что весть о смерти султана Селима просто западня.
Но примчался и гонец из Стамбула от Пири-паши, главного визиря. Тот просил приехать и «принять меч Османов». Значит, правда умер султан Селим?
Сулейман обернулся к другу:
– Ибрагим, я султан?
– Почти, – улыбнулся тот, – нужно только успеть в Константинополь, пока не опередили.
– Кто?
– До власти всегда найдутся желающие.
– Тогда вперед!

Они мчались из Манисы в Константинополь, едва успевая менять лошадей, валившихся с ног, спали в седле, ели на скаку, но успели. Конечно, янычары отказались служить новому султану, который больше любил книги, чем войну (об этом ходили упорные слухи).
Сулейман словно не заметил выражения недовольства и сопротивления. Что могли сделать янычары? Никого другого посадить на трон нельзя, просто нет таких, Баязид с Селимом для Сулеймана расстарались; а просто бунтовать – бессмысленно. Султан чуть подождал и раскрыл сокровищницу, чтобы одарить всех, кто пожелал ему служить. Янычары смирились. За многие годы Сулейман первым вступил на престол без кровопролития и отравлений. В том не было его собственной заслуги, отец с дедом уничтожили конкурентов, но отсутствие резни Сулейману очень помогло, народ это запомнил. Чист был Сулейман пред Аллахом, никого не устранял, не было на нем крови братьев и отца.
Сулеймана уже назвали в молитве – значит, он стал настоящим султаном. Теперь предстояло налаживать новую жизнь.
Ибрагим, как и раньше, оставался правой рукой и надежным тылом Сулеймана.
Османские султаны не спрашивали о происхождении преданных людей, возможно, потому, что сами были сыновьями рабынь-наложниц. Главное, чтобы готов отдать за султана жизнь, чтобы был предан и в мыслях. А то, что раб, – неважно.

Их дружба началась давно, когда однажды услышал игру Ибрагима на скрипке шах-заде – наследник трона. Услышал и пожелал, чтобы игравший человек был рядом.
Ибрагим тоже был рабом, причем с детства.
Его схватили на берегу, где он ждал отца, чтобы сыграть новую мелодию, старательно разученную на скрипке. Рыбак очень хотел, чтобы единственный сын «вышел в люди», а потому, когда у мальчонки обнаружился слух и способности, отдал его учиться играть, лелеял мечту, что станет Георгис знаменитым скрипачом, вытащит семью из нищеты… Георгис был мальчонкой талантливым во всем и учился у своего наставника не только умению водить смычком, но и латыни, философии, истории и еще много чему. Наставник и учил-то за гроши, вернее, за выделяемую ежедневно рыбу, что помогало не помереть с голоду. К тому же нравилось передавать знания этому маленькому греческому мальчишке с блестящими глазенками.
Но все закончилось в одночасье: налетели черные люди, утащили на свою лодку вместе со скрипочкой и большими надеждами, которые вмиг стали ничем, потому что взяли его люди капу-дан-паши (командующего османским флотом) Джафер-бека, не зря прозванного Кровопийцей. Конечно, Кровопийца не собирался отпускать маленького грека ни сразу, ни потом. А, убедившись в его недюжинных способностях, выгодно продал.
Но вот тут мальчику повезло, потому что попал он в необычную школу, которую османские султаны завели в Константинополе. Учились в ней дети, отобранные по всем землям падишахства, причем они были вовсе не детьми богатых родителей, а часто, как Георгис, названный теперь Ибрагимом, даже рабами. Главное – ум, способности и готовность учиться и подчиняться строжайшей дисциплине.
Три десятка самых способных ежегодно отбирали из окончивших школу для службы пади-шаху, но в тот год султанам было не до талантливых учеников, они боролись за власть. И закончил Ибрагим школу с отличием, и выделяли его учителя как лучшего почти во всем, но кто знает, как повернулась бы судьба раба, не случись той единственной встречи, когда услышал Сулейман игру Ибрагима и купил себе талантливого раба.
Сулейман взял с собой Ибрагима в Манису, и там они стали настоящими друзьями. Ибрагим на год старше, но – сказывалось обучение в школе – образованней даже Сулеймана. Во всем казался опытней и разумней, стал старшим братом, а не просто другом, хотя у него всегда хватало ума держаться на полшага позади, а советы давать так, что Сулейману казалось – сам догадался.
Сулейман для друга не жалел ничего, щедро одаривал, всегда держал рядом, ели-пили с одного блюда, охотились вместе, читали философов, часами потом обсуждали, часто говорили по-гречески или на латыни. В одном были разными – у Сулеймана уже три жены и три сына, а Ибрагим не женат, но по подсказке друга-повелителя завел гарем, правда, детей не плодил.
Была в этом своя хитрость. Ибрагим рядом с шах-заде – наследником трона, но кто же не знает, сколь шатко положение всех у подножия трона? Сам Сулейман опасливо озирался, а что го-ворить об Ибрагиме? Ему было семнадцать, когда пришедший к власти Селим устроил резню среди родственников. Что стало с их близкими? Сколько таких пошло под нож, никто и не считал, близкие – мелочь, слуги и рабы тем более. Продали новым хозяевам, убили… кто об этом вспомнит? Людская жизнь – ничто, кровь – вода.
Потому и не желал Ибрагим детей. Пока Сулейман султаном не станет, пока не наберет си-лу, у его друга-раба семьи не будет. Любовью с наложницей заниматься – одно, а сыновей рожать – другое. Старый купец-венецианец научил, как избегать беременностей у наложниц:
– Опорожняй семя дважды в сутки, не меньше. Тогда то, что изливаешь, плода не принесет.
– Да ведь не всегда же женщина рядом.
– Если женщины нет, с мальчиком, сам с собой, но делай это. А если совсем нельзя, то пусть первая порция не женщине достанется.
Ибрагим помнил этот совет, наложниц у себя держал до утра, а потому считался великолепным, сильным любовником. И многие недоумевали, почему у него нет детей.

Тесная дружба сына с греком беспокоила его мать. Хафса боялась, как бы Сулейман не по-шел по отцовской дорожке, не сменил жен и наложниц на мальчиков или вон Ибрагима. Она по-баивалась этого раба, слишком умного для своего положения, слишком опытного для своих лет, слишком хитрого, чтобы быть понятым до конца. Но сознавала и другое – там, в Манисе, Сулейману нужен именно такой человек – всем обязанный шах-заде, преданный именно душой, а не только разумом, способный дать дельный совет и поддержать умную беседу.
Ибрагим таким и был. Он старше Сулеймана всего на год, но казалось – на полжизни. Изо-бражал послушание, но в действительности был на полшага впереди, его мнение для Сулеймана самое важное. Но дурных советов не давал, влиял на шах-заде хорошо, потому у матери претензий к нему не было. Только внутри, в глубине души слегка теплился огонек недоверия. Себе на уме этот Ибрагим, кто знает, что у него в мыслях? Но тешила себя тем, что Сулейман сам разглядит, к тому же пока предательства ждать не стоило, Сулейман слишком нужен Ибрагиму.
А что касается их личных отношений, то и тут Хафса быстро успокоилась, к моменту появле-ния Ибрагима рядом с Сулейманом у шах-заде уже были жена и гарем и бросать своих женщин ради друга Сулейман не собирался.
Впервые шах-заде женили мальчишкой в шестнадцать лет еще в Кафе. Его матери Хафсе хотелось породнить сына со своими крымчаками. Фюлане родила сына Махмуда, но была такой незаметной, что о ней скоро забыли.
Второй женой стала Гюльфем, одна из наложниц, она родила двух сыновей – Мехмеда и еще одного Махмуда – и была названа женой.
Третья жена, Гюльбахар, которую прозвали Махидевран, черкешенка. Привезли ее по на-меку матери Сулеймана в качестве дара. Девушка так понравилась, что смогла почти затмить Гюльфем. К тому же Махидевран тоже родила сына – Мустафу, очаровательного малыша, которого и Сулейман, и Ибрагим обожали. Обожала внука и мать Сулеймана, ставшая теперь валиде – главной женщиной империи, поскольку главная не жена, а мать.
Мусульманин может иметь четырех жен и сколько угодно наложниц. Но Сулейману вполне хватало и трех, а наложницы для развлечения. Он любил младшего сына Мустафу и его мать Махидевран больше остальных. Влюбленный не замечал, как тоненькая, стройная Махидевран после родов, а скорее от безделья и сладостей, на глазах превращалась в толстую, ленивую свинью. Ибрагим не был влюблен, а потому замечал, но у турок ценились полные женщины, пышная Махидевран никого не смущала. А что умна только женским хитрым умом хищницы, так и это для гарема привычно. Когда столько женщин борется за внимание одного мужчины, стычки и ненависть неизбежны.
Сулейман тоже прекрасно знал цену уму Махидевран, говорить с ней, кроме здоровья ма-ленького Мустафы, не о чем, к образованию ума третья жена Сулеймана не стремилась, ей доста-вало тела. А тело Махидевран Сулейман любил.
Для умных бесед у него был Ибрагим. И Ибрагима такое положение тоже устраивало, и ему ни к чему умная женщина рядом с Сулейманом, пусть довольствуется телом толстухи.
Махидевран устраивала и валиде Хафсу. Для интересных бесед у нее тоже была своя слу-жанка, а глупая невестка куда безопасней, чем умная.
Четверо сыновей Сулеймана означали его мужскую силу и давали надежду, что род не прервется. Мысль о том, что происходит, когда между братьями начинается дележ власти, валиде от себя гнала. Как и о том, что только жестокость сначала Баязида, а потом Селима помогла Сулейману взойти на трон бескровно.

Сулейман привез Махидевран с маленьким сынишкой в Константинополь, как только уст-роился сам. Везли их, словно обычных женщину с ребенком, стараясь не привлекать ненужного внимания.
Султан Селим не любил своих жен, предпочитая, особенно в последние годы, мальчиков, а потому гарем толком обустроен не был. К чему заботиться об удобстве ненужных людей? Что могла поделать мать Сулеймана Хафса Султан? Ничего, против воли мужа и Повелителя не пойдешь. Вернее, пойти-то можно, только вот куда? Жили в тесных комнатушках, плохо отапливаемых, словно в караван-сарае.
Но теперь, когда к власти пришел любимый сын, к тому же заботливый и щедрый, валиде принялась спешно обустраивать гарем. Не всех девушек привезли из Манисы, многих выдали за-муж там, особенно тех, кого Сулейман ни разу не брал себе на ложе. Таких замуж брали охотно, взять даже в жены, не заплатив выкуп, женщину, что была в гареме шах-заде, почетно. К тому же некрасивых в таких гаремах не бывало.
В Стамбуле валиде принялась спешно обустраивать новый гарем и пополнять его. Одно дело шах-заде – наследник, другое – султан. Хафса вспоминала рассказы о блестящих гаремах султанов Баязида и Мехмеда, особенно Мехмеда, с которого все и началось. Баязид любил негу, но львом в постели не был, хотя детей наплодил много, а его сын Селим и вовсе в гарем приходил точно неприятную обязанность исполнять.
Нет, она создаст Сулейману такой гарем, о каком можно только мечтать. Сулейман красив, блистателен и любит женщин. У него будет большой гарем.

На третий день собственной власти в Стамбуле Сулейман назначил друга смотрителем султанских покоев и великим сокольничим. Это означало, что он полностью вверяет свою жизнь в руки Ибрагима. Если главный визирь управлял империей, то смотритель покоев – жизнью султана. Кому еще мог доверить такую должность Сулейман?
Именно поэтому с Ибрагимом и завела разговор о гареме валиде. Не ей же ходить по не-вольничьему рынку и выбирать красавиц для пополнения гарема? Красивых девственниц стали присылать в подарок отовсюду, однако не все они нравились валиде. Хафса с ужасом думала о том, что ее внук может быть похож на совершенно плоскую лицом с крошечным носиком красавицу, присланную откуда-то в подарок. А если внучка? Или на огромную бабищу с руками-кувалдами и громовым басом. Где-то и такие ценятся…
Ибрагим с озабоченностью валиде согласился, обещал немедленно заняться розыском настоящих красавиц и на следующий день отправился к торговцам живым товаром. Он отобрал четверых для султана и двух для себя, в том числе ту тоненькую роксоланку, у которой крупная грудь, тонкая талия и бедра, которые обязательно станут пышными. Ибрагим знал толк в женщинах. А еще роскошные волосы цвета золота и яркие зеленые глаза. Глаза невелики и губки маленькие, но что-то в них такое, отчего хотелось в эти глаза смотреть, а в губы впиться губами. У Ибрагима руки чесались снова прикоснуться к упругой груди, стиснуть, провести языком по выпуклым соскам.
Он был почти готов приказать привести красавицу даже среди ночи, но остановил сам себя: не стоит так желать женщину, она не глупа, поймет его вожделение и сможет этим воспользоваться. И все-таки еще долго представлял, как станет ласкать округлую попку, целовать позвоночник от лопаток до копчика, чтобы она выгнулась дугой от желания… Ибрагим умел обращаться с женщинами и доставлять удовольствие не только себе, но и им.
Грамотная, образованная, много знает… Зачем знания наложнице? А может…
От неожиданной мысли Ибрагим даже хмыкнул. Если выбирать между Повелителем и женщиной, то он, конечно, выберет Повелителя. Женщин много, даже красивых и необычных, а Сулейман один, и от него зависела сама жизнь Ибрагима.
Ибрагим знал о каждом поступке Сулеймана до того, как тот бывал совершен, о каждом слове – до его произнесения, о каждой мысли – до ее возникновения. Они вместе уже восемь лет, и за эти восемь лет раб и господин, сами того не заметив, поменялись ролями. Нет, для всех внешне Сулейман оставался Повелителем, а Ибрагим – преданным слугой. Так было и в действительности: Сулейман повелевал, Ибрагим, как и все остальные, подчинялся.
Но сам Сулейман был полностью подчинен Ибрагиму. Отдавал ли он себе в этом отчет? Едва ли, просто привык советоваться с другом-рабом, привык слушать его дельные суждения, во всем полагаться на его разум. Ибрагим умен, он никогда не диктовал, не настаивал, а предлагал так, что Сулейману казалось, будто до всего додумался сам, все сам решил, а от Ибрагима выслушал лишь подтверждение своим мыслям. Ибрагим стал путеводителем для мыслей и желаний Сулеймана. Это была настоящая власть!
Стремился ли к ней Ибрагим? Если и стремился, то бессознательно, просто по праву умного и сильного. И ничего плохого в этом ни для Сулеймана, ни для Османской империи не было. Умный руководил умным… что же в этом дурного?
Конечно, такая близость и зависимость не всем нравились, многие ненавидели Ибрагима и даже не скрывали этого. Раб, выскочка, презренный нечестивец… как только не обзывали Ибрагима. Он делал вид, что не замечает, но не таков был этот грек, он все запоминал, всех вносил в свой черный список. Ничего, придет и его время расправляться с недругами – каждый, произнесший дурное слово против Ибрагима, жестоко за это поплатится. Каждый, никого не мину-ет кара сия.

Но была область, в которой Сулейман не подчинялся другу и никогда не только не спраши-вал у друга совета, но и ничего не рассказывал. Это отношения с женщинами. Женщины Сулеймана были настолько личным, его полной собственностью, что разговоры не велись даже с Ибрагимом. Да и опыта у Сулеймана хватало собственного. Три жены, четверо сыновей – Ибрагиму впору самому поучиться.
Пока это положение устраивало и Ибрагима тоже, ему вовсе не хотелось восхищаться Гуль-фем или Махидевран, которых грек считал полными дурами, не способными ни на что, кроме рит-мичного движения бедрами. Он мог бы предложить Сулейману кого-то из своих наложниц, кото-рых обучил искусству любви сам. Не тому, чему учат старухи-надсмотрщицы, давно забывшие, как доставлять удовольствие мужчине, а тому, что он преподнес за время страстных объятий в ночи.
Правда, у всех этих красавиц тоже не хватало умения европейских женщин вести беседу не только о сладостях или тряпках. С женщинами, способными разговаривать почти на равных, его познакомил венецианский купец, знавший толк и в женской красоте, и в женском уме. До этого Ибрагим вообще сомневался, что у женщин есть ум.
Запала ему в душу мысль найти умную красавицу, чтобы вперемежку с объятиями стихи читать и самому их слушать, чтобы могла поговорить, чтобы была… нет, не ровней, конечно, но не просто телом с красивыми выпуклостями. Но пока не до того, Ибрагима занимала иная мысль.
Он желал вторгнуться и в недоступную ранее область у Сулеймана. У молодого султана уже были три жены и четверо сыновей, теперь он спокойно мог развлекаться с наложницами. И Ибрагиму пришла в голову мысль подарить Сулейману наложницу, способную завоевать его внимание и надолго стать любимой. И, конечно, эта наложница не должна забывать, кому обязана возвышением, и должна быть полностью подотчетной своему благодетелю.
Если султан сам не желает рассказывать о своих отношениях с женщинами, значит, это сделает женщина!
Мысль понравилась Ибрагиму настолько, что он даже сел на ложе. Верно, и станет таковой эта самая роксоланка. Она умна, достаточно хороша собой, остается только определить ее в гарем Сулеймана и найти способ обратить его внимание. Вовремя, потому что Махидевран частенько больна и к себе не подпускает. Да, девушка будет контрастом самоуверенной толстухе, приятным для Сулеймана контрастом.
О том, что сама Роксолана откажется быть осведомительницей, Ибрагим даже не думал. Куда она денется, иначе вместо гарема можно попасть вообще на помойку. Сейчас он порадовался, что не дал воли своим желаниям, не тронул девушку. Получилось нечаянно, просто Ибрагим надолго засиделся у Сулеймана. На вопрос, чем занимался целый день, ответил, что купил несколько красавиц для своего и султанского гарема. Сулейман расхохотался:
– Вы с валиде так и норовите мне еще сотню красавиц подсунуть. Хорошо, что Махидевран не слышит.
– Султан должен иметь большой гарем.
– А кому красивей купил, мне или себе?
– Вам, Повелитель, конечно.
– А почему же не себе? И как определял?
Спина Ибрагима вдруг покрылась холодным потом, он чуть не попался в ловушку! Сулейман никогда не примет девушек, чьи тела видел кто-то из мужчин, а тех, кто видел обнаженными женщин его гарема, ждет смерть. Вряд ли можно надеяться, что даже для Ибрагима будет сделано исключение, слишком ревнив молодой султан.
– Да я ваших и не видел, Повелитель. Женщина, что предлагала, сказала, что они красивей и необычней. Нет, лгу, глаза видел. Велите отрубить голову.
Сулейман несколько мгновений внимательно изучал лицо друга, потом усмехнулся:
– За глаза? За глаза прощу, а вот если остальное… ты меня знаешь.
Ибрагим, чувствуя, что отступил от края бездны, развел руками:
– Только по словам старухи да по глазам выбирал. Не корите, если под халатами да хиджа-бами крокодилы окажутся.
Султан рассмеялся:
– А я тогда тебе подарю! Нет, даже заставлю жениться!
– Вы моей смерти желаете, Повелитель?
Сказано намеренно жалостливо, так, словно женитьба на уродине хуже любого наказания. Может, так и есть?
Потом вздохнул сокрушенно и добавил уже серьезно:
– Я действительно не видел ваших красавиц, Повелитель. Если не понравятся, можно подарить кому-то из пашей или слуг, они будут рады. А меня избавьте от женщин, даже красивых.
– Не жалеешь казны – покупать, а потом слугам раздавать.
– Я из своего кошеля деньги платил.
– Большие? Небось, подарили в надежде на благосклонность!
– Ничего от вас, Повелитель, не скроешь. Было и такое.
Ибрагим был рад, что разговор ушел от опасной темы.
– Так где красавицы?
– Завтра приведут в гарем. Мы с валиде договорились.
– Это она просила купить новых рабынь?
Ибрагим скрывать не стал:
– Валиде заботится о блеске вашего правления.
– Заботится…
На том разговор и закончился, не вечно же говорить о гареме и красавицах?

Ибрагим приехал домой так поздно, что не стал звать никого из женщин. Разделся, лег, но заснуть не мог. Вот тогда и пришло решение отдать роксоланку в гарем Сулейману, помочь ей стать любимой наложницей хоть на время и выудить все, что только можно.
А то, что видел ее голой? Так, если не дура, сама не скажет, а если дура, то к Сулейману не попадет.
Утром, чуть свет, велел самому верному своему рабу, немому Джангиру, тайно привести новенькую в кабинет, но закутанной, чтоб никто не увидел ни лица, ни, спаси Аллах, чего другого.
Насте, спавшей вполглаза в маленькой комнатке под охраной старой молчаливой служанки, приказали накинуть халат, платок, чтоб закрыть лицо совсем, и идти тихонько, чтобы никого не будить. К греку – поняла девушка. Вот и все, вот и закончилась ее девичья жизнь. Вечером служанка долго убеждала ее в том, как повезло, ведь попала в гарем к правой руке султана, его другу, а еще лучшему любовнику всего Стамбула. Настя рассмеялась:
– А откуда известно, что он лучший? Кто проверял всех любовников?
Старуха рассердилась:
– Ибрагим опытный и ласковый, так все наложницы говорят. Спроси кого хочешь, все твер-дят, что от него ни одна неудовлетворенной не уходила. Правда, покоя не дает не только всю ночь, но и утром. Силен! Несколько раз за ночь.
Когда за Настей пришли, старуха попыталась напоследок наставить:
– Не перечь, будь покорной, будет тебе хорошо. А боль стерпи, так надо. В первый раз все-гда больно.
Слуга замахнулся на нее, замолчала, только подтолкнула Настю к той новой, неведомой жизни, в которой нужно перетерпеть первую боль и быть послушной, чтобы тебя использовали несколько раз за ночь и тебе было хорошо. Но выбора у нее все равно не было: вокруг охрана, неволя есть неволя, в ней оставалось только найти свое место. Чтобы было хорошо…
Девушка вошла одним сплошным ворохом одежды, не то что лица или очертания фигуры не разглядеть, но и вообще непонятно, человек ли там. Расстарались, усмехнулся Ибрагим. Он был одет, обут и уже умылся.
Слуга впустил Настю в комнату и плотно закрыл за ней дверь, оставшись снаружи гарантией, что никто не проникнет внутрь. Из-под плотного платка Настя не видела ничего, кроме ковра под ногами, стояла ни жива ни мертва.
Ибрагим поднял платок, чтобы удостовериться, что Джангир привел ту самую, зеленогла-зую. Отошел к невысокому дивану, поманил пальцем к себе. В нем начало просыпаться желание; чувствуя, что может запросто отказаться от своего решения, стал говорить почти поспешно:
– Я отдам тебя в гарем к султану. Это высочайшая честь для рабыни, даже самой красивой. Ты не самая: слишком худа.
Чуть не сказал, что потребует взамен рассказывать о том, каково будет ей с султаном, но вовремя опомнился. Рано такие речи вести, мало ли что…
И вдруг почувствовал острейшее желание снова увидеть эту крупную грудь с выпуклыми сосками, коснуться их. Вспомнил свое ночное желание целовать все тело. Девушка явно дрожала от страха, и Ибрагиму стало нестерпимо жаль отдавать ее другому, даже Сулейману. А потом мелькнула другая, совсем шальная мысль, и он приказал:
– Сними все.
Настя замерла, не веря своим ушам. Она прекрасно помнила, что никто, кроме хозяина и его евнухов, видеть обнаженной женщину из гарема не может. Пока она не попала в гарем, другое дело. Рабыни на невольничьем рынке стоят обнаженными, но если этот человек собирается отдать ее в гарем султану, то как же?.. Неужели он евнух?!
Не дождавшись подчинения, Ибрагим сам сбросил с девушки халат и платок, оставив со-вершенно нагой. Убрал волосы за спину, обхватил, прижал к себе, стискивая одной рукой грудь, другой ягодицы, приник губами к другой груди. Ласкал языком вставшие торчком соски, а потом вдруг впился со всей силы. Еще чуть, и будет синяк. Вовремя остановился, о чем потом не раз по-жалел, ведь, не остановись, пошел бы до конца, осталась бы девушка у него в гареме, не рискнул бы отдавать султану порченой.
Настя не знала, что и думать, но его ласки и даже боль, причиняемая ими, были приятны. Она подалась навстречу, готова была принять любую боль. Но Ибрагим не решился. Снова целовал грудь, всякий раз вовремя останавливаясь, потом положил ее на диванные подушки, целовал все тело, даже ягодицы и между ног, заставляя девушку выгибаться дугой, потом сидел, положив голову ей на грудь и с трудом переводя дыхание.
Говорят, запретный плод сладок. А запретное удовольствие во сто крат острее. От одной мысли, что он ласкал ту, что предназначена Сулейману, что первым пусть не распечатал ее бутон, но целовал ее грудь, становилось горячо. И вдруг понял: если эта девушка действительно станет наложницей Сулеймана не только по названию, но и в постели, он сделает все, чтобы иметь воз-можность повторять вот такие ласки. Делить с Сулейманом не только мысли, но и женщину – что может быть заманчивей, несмотря на смертельную опасность?
Счет времени был просто потерян, им бы продолжить, но Ибрагим опомнился, встал, помог подняться Насте, накинул халат, платок. Глухим голосом произнес:
– Не вздумай никому даже во сне или под пыткой рассказать, что здесь было и что я видел тебя нагой. Поняла?
Она поняла: он отдает ее другому, хотя страстно желает сам. Хотелось броситься на шею, попросить оставить, но Ибрагим неожиданно скользнул руками под халат, стиснул ягодицы, горячо зашептал на ухо:
– Я еще возьму тебя. После султана. Много-много раз. Только об этом молчи.
Потом ее увели, снова мыли, натирали маслами, причем служанка как-то подозрительно смотрела на вздувшиеся от поцелуев Ибрагима соски. Настя постаралась повернуться спиной. Ее грудь горела, а соски набухали при одном воспоминании об испытанной ласке, девушка была вполне готова продолжить. А еще согласна со словами старухи о лучшем любовнике Стамбула.
А что же султан, он так умеет? Настя была абсолютно уверена, что узнает этой же ночью, не зря же Ибрагим подарил ее султану.

Девушку увели, а Ибрагим долго сидел, уставившись в одну точку. Он рисковал, сильно рисковал, узнай Сулейман о происшедшем, даже друга не простит. Мог вернуть роксоланку, просто не отдать султану, оставив себе, тогда можно каждую ночь целовать до синяков, не боясь быть задушенным шелковым шнурком. Можно и большее, ее тело откликнулось, оно горячее, готово принять мужчину, значит, и родить сможет.
С этой девушкой он не стал бы беречься, все семя досталось бы ей, чтобы понесла и родила. Сына, его сына.
Уже готов был крикнуть, чтобы вернули, но вдруг обожгла мысль: его сына? Ибрагим честно боролся с этой грешной по любым меркам мыслью, но она все равно вылезала. Не оформлялась в слова, словно сам себя боялся, но внутри была, и он знал, что эта крамольная мысль есть, существует и никуда не денется, будет руководить его поступками, пусть даже очень рискованными, еще долго. Пока либо не исполнится, либо не приведет к гибели.
Пусть Роксолану возьмет Сулейман, потом это тайно сделает он, Ибрагим, и сбереженное для нее семя даст сына, его сына, который будет считаться султанским. А может, не одного. Он умен и осторожен, найдет способ обмануть Сулеймана, несмотря на всю любовь и привязанность. И как обмануть для зачатия, тоже знает, венецианец научил. Сулейман должен тратить свое семя дважды в день, а он беречь, причем для определенного дня у самой Роксоланы, чтоб наверняка.
А потом он расчистит путь к трону своему сыну.
Это была преступная мысль, Ибрагим старательно гнал ее от себя, убеждал, что так благо-дарить Сулеймана за его любовь и хорошее отношение нельзя. И… убеждал себя, что не станет губить Сулеймановых сыновей, нет, он просто даст жизнь своему от Роксоланы, но чтоб считался шах-заде.
Старательно гнал от себя и видение обнаженной Роксоланы, но ощущение ее груди в руках и соска под языком не исчезало. Пришлось, несмотря на день, позвать двух наложниц. Женщины были приятно удивлены напором и страстью своего господина, но потом признались друг дружке, что он явно представлял на их месте кого-то другого.
– Интересно, кого?
– Не знаю, но, думаю, будь она на нашем месте, едва доползла бы до своего матраса. Я теперь неделю сидеть не смогу и ходить буду враскорячку, – рассмеялась одна из наложниц.
– Ох, я тоже. Силен наш господин.
Впервые Ибрагим не интересовался чувствами женщин, не стремился удовлетворить их, просто брал и брал, словно наверстывая что-то упущенное.

– Ты что-то сегодня рассеянный?
– Голова болит с утра.
– Спал плохо? – глаза султана внимательно изучали лицо преданного раба-друга.
– С женщинами разве заснешь? – попытался свести все к шутке Ибрагим. – Сегодня приве-дут ваших новых наложниц, Повелитель.
– Потом посмотрю, – махнул рукой султан, – не до них.
И стал говорить о чем-то дельном. Но Ибрагиму никак не удавалось сосредоточиться, видение обнаженной Роксоланы не отпускало. Заметив это, Сулейман рассмеялся:
– Иди отдохни, ты совсем заболел. Весь полыхаешь.
Ибрагим и впрямь горел, но не из-за болезни, а от желания все повернуть вспять, броситься в гарем и забрать Роксолану, хотя прекрасно понимал, что это уже невозможно. Дело сделано, и изменить ничего нельзя. Проклинал свое решение, терзал себя картинами девушки на султанском ложе, тем, как Сулейман целует ее грудь, как ласкает ее упругую попку, как… О нет, дальше лучше вовсе не думать, потому что где-то внутри загоралось страшное желание… убить своего благодетеля.
Он пролежал в горячке два дня, никого, кроме верного Джангира, не допуская: боялся, что в бреду может назвать ее имя.

Гарем

Ата, мысли о которой заставили Ибрагима терзать своих наложниц к их удовольствию, а потом полыхать в горячке, уже предстала перед кизляр-агой – главным евнухом султанского гарема. Не одна Настя, девушек было пятеро.
Кизляр-ага поразил Настю своей странной семенящей походкой, даже мысль мелькнула: словно между ножек что-то удерживает, тонким, почти женским голосом и полным отсутствием растительности на подбородке. Она уже видела евнухов, но не таких же! Рослый, с темной, почти черной кожей, страшными выпуклыми глазами и какой-то бабьей внешностью в остальном.
Долго разглядывать не получилось, да и не очень-то хотелось, не один Ибрагим, Настя тоже снова и снова переживала утреннее происшествие, чувствовала его губы на своей груди, внутри все дрожало от возбуждения. Ее никогда не касались мужские руки, а уж в обнаженном виде и подавно, даже Олесь, за которого замуж собиралась, больше как за руку не брал, да и то с опаской. А здесь страсть, и какая! И она готова была подчиниться этой страсти, но он предпочел отдать другому, небось, старому и противному. Все султаны старые, как же иначе?
Что сказал этот странный человек? Я еще возьму тебя много раз. Настя чувствовала, что со-гласна, чтобы пришел и взял, даже если после того их ждет судьба Гюль и Мюрада. Только зачем тогда отдавать ее султану, мог бы оставить себе, ведь ему же подарили.
Она двигалась, словно сонная, подчинялась приказам, молча выполняла все, что требовали. Их снова придирчиво осмотрели, теперь уже старуха интересовалась, что у нее с сосками, Настя отговорилась предстоящими мокрыми днями.
Снова вымыли (второй раз за день), хотя на сей раз уже наспех, переодели в новую одежду, сказали, чтоб вышли в садик. Там девушек придирчиво оглядела какая-то пожилая женщина и кивнула Насте и еще одной светловолосой:
– Идите со мной. Я ваша наставница Фатима. Будете меня слушать и делать, как скажу.
Показала, где их место для сна, где вещи положить, если что-то будет; куда по нужде хо-дить, когда вставать, когда кушать, когда рукоделием заниматься.

0

4

– Что делать умеешь?
Настя пожала плечами:
– Жить.
– Руками что умеешь?
– Вышивать могу.
– А ты?
– И я.
– Хорошо, к смотрительнице белья определю.
– Мы работать должны? – удивилась вторая девушка. – Мы же не рабыни.
– Пока рабыни, а станете ли одалисками, посмотрим. Пойдемте, сейчас валиде-султан выйдет.
Во дворике они увидели забавную картину. Какая-то толстуха с разрисованными киноварью щеками и густо подведенными сурьмой бровями гонялась за рабыней, пытаясь ударить побольней. Убежать от нее не составляло труда, потому что рабыня легкая и стройная, но, видно, понимала, что если убежит, будет хуже, а потому лишь уворачивалась от ударов. Толстуха запыхалась, швырнула в служанку подушкой и плюхнулась на край небольшого фонтана в центре.
– Кто это?!
– Махидевран, она любимая жена Повелителя. Вот от кого лучше держаться подальше.
В это время толстуха со злостью швырнула еще одну подушечку в рабыню и с трудом удер-жалась на краю фонтана, едва не завалившись назад. Рабыня в очередной раз увернулась, снаряд попал прямо по чалме одного из евнухов. Чалма покатилась по земле, открыв всем бритую голову с торчащим, словно петушиный хвост, пучком волос на макушке. Вид был до того уморительный, что засмеялись все, но остальные тихонько, а Настя, звонко, словно сбрасывая этим все страхи последних дней.
Ее смех разнесся по всему дворику. Множество голов немедленно повернулись в их сторо-ну, но потом тут же в другую. Фатима одернула:
– Замолчи, идет валиде-султан.
Все наложницы и рабыни как-то сразу подобрались, стихли голоса, головы повернулись к входу. Настя тоже с любопытством присмотрелась к вышедшей из покоев женщине. Та была красива, очень красива, правда, какой-то строгой, потемневшей, что ли, красотой. Словно эту красоту когда-то сильно обидели, она замкнулась в себе и сгорела изнутри. В глазах боль и грусть. И пепел то ли несбывшихся надежд, то ли ушедших жизненных сил, а может, и того и другого.
Хотелось поинтересоваться у Фатимы, не больна ли султанская мать, но вокруг стояла такая тишина, что даже шепот показался бы громом, и Настя промолчала. Потом спросит.
Валиде внимательно оглядела притихших наложниц и рабынь:
– Кто это сейчас так звонко смеялся?
Было понятно, что еще мгновение, и кто-то из девушек укажет на нарушительницу тишины, да и сама Настя вовсе не желала, чтоб кто-нибудь пострадал из-за нее, вскинула голову:
– Я.
Фатима тут же почти заслонила девушку собой:
– Она новенькая, госпожа. Только прибыла, еще не знает ни правил поведения…
Валиде жестом остановила поток слов, так же, жестом, поманила к себе Настю:
– Подойди.
Смотрела пытливо, с интересом. Настя опустила глаза, но не из-за страха или излишней скромности, а чтобы мать султана не заметила пляшущих в них чертиков. Девушку насмешили разрисованные руки валиде – красным и черным были искусно выведены узоры на тыльной стороне ладоней и даже пальцах, да и на самих ладонях тоже. Вот глупость-то! Другие моют руки до белизны, а эти разрисовывают. Мелькнула мысль, что если б отец такое увидел, то отругал.
– Откуда ты?
Девушка вскинула глаза:
– Из Рогатина.
Ответила так, словно все в мире должны знать Рогатин, а кто не знает, тот попросту невеж-да. Смотрела спокойно и с достоинством, но внутри зрачков все еще плясали маленькие чертики.
– Славянка… А наш язык откуда знаешь?
– Я много что знаю.
– Сколько звезд на небе?
Настя вспомнила, как дурачили они приставучих незнакомцев, задавая вопрос и сами же отвечая, чуть улыбнулась:
– Сколько и капель воды в море.
– Кто твои родители?
Насте вовсе не хотелось говорить, что отец священник, этого не стоило делать здесь, в сердце чужой веры, перед матерью хранителя этой веры.
– Люди.
– Грамотная?
– Да, знаю, кроме своего языка, греческий и латынь. Персидский и арабский немного…
– Откуда?
– Научили.
Она не опускала глаз, отвечала свободно и прямо, ей скрывать нечего. Даже если валиде спросит, хочет ли уйти, скажет: «Да!» Не спросила, наоборот, кивнула Фатиме:
– Научи ее, как себя вести, потом посмотрим, на что она годна.
Фатима закивала, принялась кланяться, нажимая и на Настину руку, чтоб тоже склонила голову:
– Будет, будет, госпожа, всему научим, что понадобится.
– Будешь Хуррем – Смеющаяся. Кто еще новенький? – валиде уже потеряла интерес и к Насте, и к Фатиме, вопрос задан кизляр-аге.
Тот с достоинством стал показывать новеньких, а Настя, отойдя в сторону с Фатимой, на-блюдала. Девушка, которую Фатима поселила вместе с Настей, тоже, видно, понравилась валиде, кивнула:
– Ты будешь Гюль – Цветок.
Насте хотелось крикнуть: только не Гюль! Ведь у нее в подругах уже была одна с таким именем. Но что она могла? Даже если б ее саму так назвали или вовсе как-то неприлично, как могла рабыня противоречить? Да и не желала она противоречить, словно должна чего-то дождаться. Понимала чего – когда придет тот странный человек, придет и заберет ее.
Часть присланных все же отправили кого на кухню, кого на другие работы.
До ужина им велели погулять, хотя где гулять-то? В крошечном садике собралось так много девушек, что и походить вольно нельзя.
– Кто они все? – кивнула Настя Фатиме.
– Как и вы – наложницы.
– Зачем столько?
– Чтобы выбор был.
Почему-то подумалось: ну и хорошо, значит, очередь не скоро дойдет. Так было и в Кафе во время учебы, когда забирали очередную девушку, Настя радовалась, что ее очередь пока не дошла. Внутри теплилась та надежда, что родные разыщут. Теперь надежду можно оставить, из султанского гарема никакие родные не выкупят.
Но она все равно надеялась, только теперь на странного человека, которому была подарена и у которого пробыла всего одну ночь. А еще утро, но какое утро!
Настя чувствовала, что после необычных утренних ласк в ней что-то изменилось, словно стала другой, хотелось новых ласк, даже бесстыдней тех, что были. Этот человек пробудил в ней нечто такое, чего сама не ожидала. Их учили ласкать себя и друг дружку, хотя и осторожно, но это все не то, его руки куда более умелые и сильные… и жаркие, словно сжечь хотел прикосновениями. Полдня прошло, а она все чувствовала на коже эти руки.
Девушка сидела, привалившись к стене, и вспоминала каждый миг, проведенный в кабинете своего несостоявшегося хозяина. Ну почему она не ответила, он бы не смог сдержаться и вынужден был бы оставить ее себе!
Подсела Гюль.
– О чем ты задумалась? Нам повезло: в султанский гарем, да еще и к молодому султану по-пасть – великая удача.
– А еще лучше домой бы…
– Ты мечтаешь вернуться? А куда?
– Я из Рогатина.
– Я не о том. Что дома? Здесь лучше.
Настя живо вспомнила другую Гюль, которой тоже нравилось все, пока не появился Мюрад и угроза попасть в гарем к старику. Может, эта Гюль права, им выпала самая лучшая доля – султанский гарем?
Она вдруг рассказала о погибшей Гюль. Новая подруга нахмурилась:
– Она была глупой. Отдаваться мужчине, который тебя не добивается и не твой хозяин? Нет, это неправильно.
– А что правильно?
– Правильно, когда тебя берет хозяин, когда ты ему верна, когда…
– Гюль, а любовь существует?
– Что?
– Любовь.
– Не знаю, я не любила.
Насте очень хотелось спросить, можно ли полюбить человека, вот так раздразнившего и отдавшего другому. Но это означало бы рассказать об утренних запретных ласках и грозило гибелью. Нет, она будет молчать, молчать и ждать.
Чтобы скрыть это ожидание, свои мысли и чувства, чтобы ненароком не выдать, она будет смеяться, выглядеть веселой и беззаботной. О том человеке Зейнаб сказала, что он правая рука султана, значит, она сможет его увидеть, а увидев, напомнить о себе. Но неужели он сам сможет забыть?
Настя не знала, что Ибрагим не забыл и страшно жалел о свершенном, о том, что своими руками отдал девушку в гарем султана.

К ним подсела Фатима, принялась рассказывать, кто есть кто и как себя вести.
Валиде-султан – мать султана Сулеймана, она из Крыма, из Кафы.
Услышав о Кафе, Настя даже встрепенулась:
– Я жила в Кафе почти два года.
– У кого? – подозрительно прищурились глаза Фатимы.
– Не знаю. Держали нас взаперти, хозяев не видели, зато учили хорошо.
– Ты оттуда язык знаешь?
– Я много что знаю. Нас учили не только турецкому, но и латыни, греческому, фарси… Исто-рии, стихосложению, музыке, читали Коран, учили вышивать красиво, петь, танцевать, учили за больными ухаживать, массаж делать… и еще…
Она не стала говорить, что учили доставлять наслаждение мужчине, подумала, что плохо научили, если с первым же мужчиной, который ее коснулся, ничего не применила, только трепета-ла от ужаса и возбуждения. Что, если бы и у султана так же? Настя даже головой мотнула, отгоняя эту мысль: ей вовсе не хотелось к старому султану на ложе!
– Мужчин услаждать? – и без слов догадалась Фатима.
– Да, только я плохо этому училась.
– А надо, потому что у вас может случиться всего одна ночь с Повелителем. Если во время нее не понравитесь, то до конца века вот так, как я, сидеть будете.
– А ты кем была?
– Я была одалиской у султана Селима еще до того, как он султаном стал. Ох и жестокий был человек! Однажды к нему на ложе попала, угодить не смогла, больше звать не стал. По чести сказать, он никого не звал, даже свою жену Хафсу, нынешнюю валиде-султан, – Фатима понизила голос до шепота.
Настя вдруг сообразила:
– А сколько лет валиде-султан?!
– Никогда не считай чужие годы, тем более у женщин!
– А султану Сулейману?
– Повелителю двадцать пять только что исполнилось, вы ему к дню рождения подарены. Но его нельзя называть по имени, надо говорить Повелитель. Запомнила?
– Сулейман молод?
– Тьфу ты! Вроде сообразительная, а бестолковая. Сказано же: Повелитель! Повелитель, понимаешь, а не… Сама с тобой назовешь, как нельзя.
Настя с удовольствием засмеялась, но тут же замолчала. Султан молод…
– А кто всегда рядом с сул… с Повелителем?
– Валиде-султан… Махидевран, она любимая кадина, правда, не она первая сына родила.
– Сколько же у Повелителя жен и детей? – это уже Гюль. Насте хотелось спросить совсем другое, но она промолчала, боясь, что неосторожным интересом выдаст себя.
– Четыре сына, три постарше от старших жен, а четвертый, маленький, от любимой Махи-девран.
– От этой толстухи?!
– Тьфу ты! Да придержи язык! Тебя следовало не Хуррем назвать, а Болтливой. – Фатима снова понизила голос до шепота и добавила: – Она не всегда такой была. Как сына родила, так толстеть начала. Но Повелитель ее все равно любит. И шах-заде Мустафу тоже.
– Шах-заде это кто?
– Гюль, это принц, сын султанский.
– Да, старшему шах-заде Махмуду, рожденному Фюлане-хатун, уже восемь, второму – Му-раду – семь, еще Махмуду – шесть, они рождены Гульфем Султан, и младшему Мустафе, сыну Махидевран, еще пять. Но он самый любимый у Повелителя.
– Все от жен, не от наложниц?
Фатима строго посмотрела на интересовавшуюся Гюль:
– Знать бы должна, что если наложница сына родит, то женой стать может. Гульфем была наложницей, стала кума-хатун, второй женой.
– А где первая, Фюлане?
– В Кафе осталась. А может, уже и померла, не знаю.
– Так теперь первая жена Гульфем?
– Нет, баш-катун, первая жена Махидевран, потому что любимая. Повелитель может не по старшинству любого из шах-заде наследником сделать, а его мать баш-катун станет.
Настя тихо пробурчала:
– Баш-катун, маш-катун… ну их всех к черту!
– Что ты там бормочешь?
– Домой хочу!
– А ты где?
– К себе домой, понимаешь?
– И-и… забудь, твой дом теперь здесь, отсюда никуда не уходят, разве что в мешке в Бос-фор.
– В каком мешке?
– Неугодных одалисок сажают в мешок, бросают туда дикую кошку или ядовитую змею, за-вязывают и кидают в море. Зато послушным здесь хорошо…
– Чем же?
– Одевают, украшения дарят, кормят хорошо, работать не заставляют…
– Учат?
– Чему?
– Ну, читать, поэзии, философии…
– Чему?!
– Философии. Это когда рассуждают о мире.
Фатима и Гюль смотрели на Настю так, словно она только что свалилась с луны, хотя той на небе еще не было. Девушка поняла, что они понятия не имеют о философии. А султан? Интересно, а зачем ее тогда учили?
– Нас в Кафе многому учили, чтобы мы могли с образованными людьми не только ложе делить, но и поговорить тоже. Хотите, стихи персидские или арабские почитаю? Или турецкого улема Ахмед-паши?
– Откуда ты про Ахмед-пашу знаешь?
– Говорю же: учили. Слушайте:

Кто зеркало тебе вручил такой пригожей?
Любуешься собой, меня забыв, похоже!
Терзаешь грудь мою сильней любого рока.
Аллах, кто сотворил тебя такой жестокой?!
Поймала всех вокруг походкой плавной в сети,
Пройдешь – не усидят и муфтии в мечети!
И столько жарких стрел метать в меня не надо,
Давно я был сражен одним лишь метким взглядом.
Я сердце растерзал давно своей любовью,
Чтоб руки ты могла омыть моею кровью.

Слушали не только Гюль и Фатима, но и наложницы вокруг. В садике установилась такая тишина, что, казалось, муха пролетит – услышат.
Кто-то попросил:
– А еще почитай?
Но она не успела, позвали ужинать. Девушки расходились с заметным неудовольствием, перешептываясь, что появилась необычная новенькая: стихи читает, как заправский чтец.
Настя не заметила, как внимательно приглядывалась к ней Фатима, а когда девушки ушли кушать, тихонько скользнула в сторону покоев валиде-султан. Старую рабыню туда пустили. Почему Хафса не забыла ту, что была наложницей ее мужа в давние времена? Возможно…

Кормили куда лучше, чем в Кафе. За низеньким столиком вместе с ними оказались еще четыре девушки. Одна из них, самая рослая и уверенная в себе, тут же поинтересовалась:
– Тебя как зовут?
Насте почему-то совсем не захотелось, чтобы под сводами этого дворца звучало ее настоя-щее имя, она назвалась тем, что дали в Кафе:
– Роксолана.
– Русская, значит… А я из Венеции, Мирана. А ты кто?
Гюль заметно смутилась:
– Я Гюль.
– Откуда?
– Черкешенка.
– А… здесь таких любят, но у тебя ничего не получится.
– Почему?
– Махидевран черкешенка, она соперницы не потерпит.
– Мирана, а ты здесь давно?
Та усмехнулась в ответ на вопрос Роксоланы, почти горько усмехнулась:
– Четвертый год…
– А… с султаном часто бывала?
Засмеялись все четыре девушки, тихонько, явно, чтобы смех не был слышен остальным.
– Сразу видно, что ты первый день в гареме. Многие из нас и не видели Повелителя.
– Как это? А зачем тогда стольких девушек здесь держать?
– А вдруг какая понравится?
Договорить им не удалось: старая рабыня, присматривающая за ужином, прикрикнула, чтобы не болтали много. Девушки подчинились, но стоило ей отойти, как разговор возобновился.
– Повелитель предпочитает свою Махидевран, считает самой красивой.
– Эту толстую?!
– Прикуси язык, не то и мы пострадаем!
Больше разговоров не было.
Роксолана (она даже мысленно стала называть себя так, чтобы не произнести родное имя вслух: все казалось, что этим его опорочит, словно оно осталось там, в Рогатине, незамутненным в прошлой жизни) обратила внимание, что девушки много и почти жадно едят, стараясь выбрать куски покрупней и получше. Неужели голодные?
А еще на столиках слишком много сладостей, но для питья вода только из фонтанов…
Сытное, сладкое, жирное… хотя фруктов тоже много… И это все на ночь? Кажется, она начала понимать, почему так много полных девушек. Они набирали к себе на блюда горсти орехов, снова сладости, виноград, инжир, какие-то еще фрукты, которых Роксолана и не знала.
Сама она почти не ела, взяла лишь кусочек мяса и немного пощипала виноград.
Стало тоскливо; ели, как и в Кафе, сидя на полу вполоборота, потому что иначе не усядешь-ся, столики низенькие, все руками, ложки только для жидкого. Правда, еда вкусная, лучше, чем прежде. Но Роксолане немыслимо хотелось простой каши из чугунка и молочка из печи топленого… и взвару хотелось… и капусткой похрустеть… грибочков…
Она оглянулась, вокруг хрустели, только не капусткой. Руки рвали лепешки, зубы вгрызались в куски мяса, челюсти старательно перемалывали рыбу и овощи, пальцы отправляли в рот орехи… Гарем ужинал…

До ночи их ничем так и не заняли, это было не ново, но в тягость. Роксолана уже просто не могла бездельничать, а потому, завидев смотрительницу белья, вдруг направилась к ней:
– Может, я уже что-то начну вышивать?
– Ты не рабочая рабыня.
– Но мне тошно от безделья!
– Что?
– Не могу ничего не делать.
– Привыкнешь… Смотри, им нравится, – женщина кивнула на развалившихся в сытой неге наложниц.
Вокруг действительно лежали, сидели, подогнув ноги, прогуливались, дремали и вяло пе-реругивались десятки красавиц.
Сколько их здесь? Много, очень много, не одна сотня. И все по доброй воле? Роксолана вспомнила Мирану, а потом то, как много и жадно ели ее нынешние подруги, и поняла, что да, Гюль права: что многих ждет дома? Таких яств не дадут и валяться целыми днями не позволят. Но ведь вот так каждый день, год за годом скучно, можно и с ума сойти. Хоть бы учить чему начали, все разнообразие.
Две девушки принялись играть на каком-то струнном музыкальном инструменте и на не-большом бубне, еще три одна за другой начали танцевать.
Тот человек, что получил ее в подарок, не пришел, за ней не прислал, и к султану не позва-ли. Хотя смешно ждать, что позовут, ведь вон сколько тех, кто никогда в его спальне не был. А сул-тан любит свою жену Махидевран…
Она пыталась называть султана Повелителем даже мысленно, а себя Хуррем, но если пер-вое получалось, то второе категорически нет. Хуррем… точно ругательство какое. У них вообще много имен на «х» начинаются, и второй звук тоже непонятный – не «у», не «о», а что-то среднее.
Однако теперь это был ее мир, к которому следовало привыкать, изучать особенности, от-кликаться на то имя, которое дали, кому надо кланяться, от кого следует – отворачиваться.
В Кафе к турецкому, к которому их приучали, добавлялись еще татарский, арабский, да и свой славянский, а с Бартоломео и вовсе говорили на латыни или греческом. А тут только кааба тюркча – простонародный турецкий. Неужели и султан на нем говорит? Ой, Повелитель. Многие девушки плохо говорили и на таком, но это никого не волновало, было бы тело здорово да сладо-страстно.
Как они слушали простые стихи Хосрова! Точно никогда раньше поэзии не слышали.
Роксолана вспомнила себя, когда только прибыла в Кафу и начала учиться. Тоже поэзии не знала, но она ее остро чувствовала, недаром не только чужие стихи учила, но и свои складывала. Может, и сейчас попробовать, вместо того чтобы тосковать? Нет, стихи получатся тоскливыми.
От свечей на стенах тени, которые извиваются, то увеличиваются, то уменьшаются. Роксолана вдруг вспомнила, как они играли с тенями дома. Подсела ближе к огню, сложила руки ладонями, оттопырила большие пальцы, потом начала двигать сложенными мизинцами – на стене раскрывала рот собака, то ли лаяла, то ли пыталась подпевать музыкантам. Кто-то из наложниц заметил, подсел, тоже стал изображать собаку.
Не сразу получалось, Роксолана снова и снова показывала, как это делать, смеялась, ее звонкий смех, казалось, разгонял тьму вокруг гарема, обнадеживал, обещал, что все будет хорошо.
Фатима, спешившая из покоев валиде-султан, остановилась, прислушалась, немного по-стояла, качая головой. Забавную красавицу подарил Ибрагим Повелителю. Не столь красива, сколь необычна. Редко бывают наложницы, способные читать стихи или вот так смеяться. Услышав, что Роксолана училась в Кафе, Фатима поняла, что девушка знает много, хотя не все те, кого там обучали, действительно что-то знали. Но эта, похоже, сама тянется к знаниям. Хорошо это или плохо? Валиде-султан решила сама посмотреть, чего новая наложница стоит.
Махидевран, сидевшая у валиде, когда туда пришла Фатима, махнула рукой:
– Тощая, и ротик у нее маленький. Такие Повелителю никогда не нравились.
Хафса подумала, что этим ротиком новенькая может произносить много умных слов, кото-рые могут так понравиться Сулейману, что никакие большеротые не понадобятся. Подумала, но вслух говорить не стала. А для себя решила: скоро женский день в хамаме, там и посмотрит.
– Фатима, присмотри за ней, чтобы глупостей не натворила: похоже, она из тех, кто запреты не очень уважает. И надо расспросить Ибрагима, где взял. Завтра скажи, чтобы пришел ко мне.

На следующий день Ибрагима расспросить не удалось, тот лежал в лихорадке. А вот при-глядывать за Роксоланой пришлось действительно.
С утра Фатима снова принялась за наставления. Она рассказывала об иерархии в гареме, о том, что главная женщина – валиде-султан, мать султана. Именно она правит гаремом. Роксолана тихонько фыркнула:
– Султанской матери больше делать нечего, как наложницами руководить!
– Гарем не только наложницы, а все женщины и дети дома.
– Это же такая толпа!
– Да, потому и нелегко валиде-султан. Ей помогает хезнедар-уста, в ведении которой все хозяйство. Она следит за распределением работы и всяких благ, а также командует рабынями. Евнухами распоряжается кизляр-ага. Вот с кем нужно быть осторожной: кизляр-ага человек хороший, но обидчивый. Постарайся быть с ним вежливой и не болтай, что придет в голову.
– Я буду молчалива, как рыба, – согласилась Роксолана. – А женщины?
Она уже мысленно ругала Зейнаб за то, что почти ничего не рассказала о гареме, прежде чем отправить ее в Стамбул. Могла бы просветить. Может, сама не знала, ведь отсюда, кажется, на волю не выходят?
– Пока вы просто рабыни, и если валиде-султан или хезнедар-уста завтра распорядятся, то станете прислуживать кому-нибудь из вышестоящих наложниц. Но пока на вас решили просто по-смотреть, на что сгодитесь.
Если Повелитель на тебя обратит внимание или валиде-султан решит, что ты чего-то стоишь, станешь гезде, тогда получишь свою комнату и рабыню в услужение, а то и нескольких.
Та девушка, которая Повелителю понравилась, и он решил позвать к себе, а еще лучше не раз, становится икбал, фавориткой. Если Аллах даст дитя, то она уже кадина. Ну, а выше только жены Повелителя, таких может быть четыре, главная – баш-кадина.
В гареме лучше ни с кем не ссориться, всем улыбаться, но никому не верить и языком не болтать. Более опасного места в Стамбуле нет, здесь нельзя ни с кем дружить или враждовать. Исхитришься – выживешь, а нет, так можешь либо на всю жизнь остаться просто рабыней, можешь на девять лет гезде, а можешь и вообще быть отравленной.
– Почему девять?
Про отравление думать не хотелось: наблюдая за тем, как разговаривают друг с дружкой наложницы, Роксолана еще вчера поняла, что в центре клубка ядовитых змей было бы безопасней. За улыбками скрывалась зависть, и даже ненависть – неудивительно, столько женщин боролись за внимание одного-единственного мужчины, и те, кто этого внимания уже добился, вовсе не были готовы отдавать завоеванные позиции просто так. В ход шло все – оговоры, подброшенные вещи, яд…
Этих историй Роксолана уже наслушалась вчера вдоволь. Новенькую торопились «просве-тить» по поводу того, с кем можно дружить, а с кем не стоит, причем одна наговаривала на другую, якобы предупреждая, а оговоренная тут же поливала грязью первую. Для себя Роксолана решила, что забьется в уголок и будет сидеть тихо, как мышка, до тех пор, пока… А что пока, сама и не знала.
Нет, она не будет ни с кем воевать или кому-то пакостить, не станет вмешиваться ни в чьи разборки и вступать ни в какие союзы, будет всем улыбаться и всех сторониться. Она сама по себе, даже если придется кому-то прислуживать. А свой страх и тоску скрывать за смехом и песней. И стихи читать тоже не будет, мало ли что в них услышат. Роксолане хотелось жить, просто жить, даже среди этого змеиного логова.
К чему заводить и содержать такой змеевник? Что, султану четырех жен для услады мало? Ну, купил бы еще пяток рабынь, как вон были в Кафе, чтоб и для работы хватало, и для ночной услады. А тут такая толпа, ее же содержать, кормить, поить, одевать, охранять надо. Нелепо.
Про змеевник Роксолана даже Фатиме говорить не стала, уже усвоила ее же первые уроки, а вот о своей решимости стать незаметной и ни с кем не знаться, сказала. Такой разумный вывод Фатиме очень понравился:
– Правильно. Хочешь выжить – будь как можно тише и приветливей. Надо только поста-раться, чтобы не попала к Махидевран, она тебя поедом съест. Не попадайся ей на глаза.

Радости этот разговор, конечно, не принес. Фатима все поучала и поучала, пока Роксолана (а Настя теперь звала себя только так, вопреки данному ей имени Хуррем) вышивала, старая рабыня рассказывала об отравлениях, о том, как наказывают рабынь, как топят в Босфоре, как вынуждают делать выкидыши, портят лица…
– Выкидыши? Дети же от Повелителя?!
– Ну и что? Вот твои дети, например, совсем ни к чему Махидевран.
– И… и что?
– Подсыплют в еду что-нибудь, чтобы несколько дней промучилась и выкинула.
– Боже мой!
– Да в гареме все могут сделать. Подбросить под подушку кинжал и помочь его обнаружить. Попробуй тогда доказать, что не замышляла покушение на Повелителя. Или что-нибудь из мужской одежды в комнату подкинут, чтобы обвинить, что неверна.
Роксолане стало просто дурно от этих слов: конечно, она вспомнила те запретные ласки… Чтобы не выдать своих мыслей, живо поинтересовалась:
– Выходит, лучше всего, чтобы тебя не заметили не только жены Повелителя, но и сам По-велитель тоже? Тише живешь – дольше жизнь продлится?
– Не совсем. Сумей найти золотую середину, ты умная, у тебя получится.
Девушка вздохнула:
– Я умная, но не подлая. Выжить за счет чьей-то беды не смогу, по трупам не пойду, ради своего положения другую не утоплю.
Фатима усмехнулась:
– Захочешь жить – и сможешь, и утопишь, и по трупам пойдешь. Жизнь заставит и осторожной быть, и коварной, и даже подлой. Здесь все простительно. В стае волков нельзя быть ягненком. Долго нельзя. Подумай над этим, только не бросайся сразу в омут головой, может, удастся выжить.
Она хотела выжить, очень хотела. Долго думала над словами Фатимы, пальцы ловко орудовали иголкой, стежок ложился к стежку, а мысль к мысли. Фатима права – выбора у нее просто нет: либо погибнуть сразу, либо бороться за жизнь почти любыми способами, даже не слишком честными.
Но пока Роксолана решила только затихнуть, там видно будет. Оказалось это не так просто, в первый же день едва не нажила (а может, и нажила?) себе врага, действуя из лучших побужде-ний.
Кизляр-ага поскользнулся, Роксолана, оказавшаяся рядом, подставила ему руку, чтобы удержать, но евнух шарахнулся, словно от прокаженной, с трудом удержавшись на ногах. А вот чалма не удержалась, свалилась с головы. И от нее в сторону прямо под ноги Роксолане покатилась какая-то трубочка.
Девушка хорошо помнила наставления Фатимы о том, какую власть в гареме имеет кизляр-ага, и свое обещание быть приветливой со всеми, даже с этим противным евнухом. Потому она резво нагнулась, подхватила трубочку и с улыбкой протянула кизляр-аге:
– Вот… вы уронили…
Тот схватил трубочку так, словно Роксолана подала ему нечто постыдное, что нужно немед-ленно спрятать, живо сунул ее за ткань чалмы и поспешил прочь своей странной семенящей походкой. Взгляд, который главный евнух бросил на девушку, мог бы просто испепелить.
– Чего это он?
Фатима, шипя, потащила ее прочь:
– Ты чего удумала?! Зачем трубочку кизляр-аги взяла?!
– Он уронил, я подала.
Фатима, не сдержавшись, фыркнула и поспешно прикрыла рот рукой, отвернулась. Роксо-лана пристала к ней:
– Да что не так? Почему нельзя человеку помочь?
– Трубочку в следующий раз не трогай, даже если она тебе за пазуху упадет!
– Почему? Что это за трубочка?
Шепотом, все еще пытаясь сдержать рвущийся изнутри смех, Фатима рассказала:
– Кизляр-ага кастрированный человек, знаешь?
– Да.
– Ты мужчину голым видела?
– Да. Нет, только совсем издали, когда мужчины после бани в озеро кидались.
– А близко?
– Нет.
– А мальчиков-то видела?
– Да, братиков, но маленьких.
– Что у них впереди?
– Ну… петушок…
– Что мужчина этим петушком, а у взрослого целым петухом делает?
Роксолана покраснела до корней волос.
– Правильно покраснела. А еще писают они из этого. А у евнухов все отрезано. Если отре-зать, то не только с женщиной нельзя справиться, но и писать тоже.
Девушка смотрела на наставницу, просто вытаращив глаза:
– Трубочка-то тут при чем?
– У них одна дырка впереди остается. Когда успевают, то вставляют эту самую трубочку, чтобы отлить.
– А если не успевают?
– Тогда льется само. Чтобы по ногам не текло, повязку носят.
– Потому и семенят, что между ног привязано? – ахнула Роксолана.
Фатима не удержалась и, подозрительно фыркая, полезла что-то перебирать в шкаф. Не-много погодя она вынырнула оттуда, все еще пряча улыбку, и строго поинтересовалась:
– Ты-то не смеяться теперь сможешь? Кизляр-ага очень обидчив, особенно если смеяться по этому поводу. Будь осторожна.
– Спасибо, что предупредила, я могла бы сделать глупость.
– И нажить себе врага. Надо подумать, как задобрить кизляр-агу после того, что ты натворила.
– А как его можно задобрить?
– Подарком.
– У меня нечего дарить.
– На первый раз я найду, потом будешь пользоваться своим.
– А чем своим?
– Тебе, даже если останешься просто рабыней, будут давать мелочь на всякую всячину. Постарайся не тратить просто так, лучше копи для подношений.
– Это пожалуйста, мне ничего не нужно.
– Хорошо. И вышивай получше, чтобы тебе и от смотрительницы за бельем перепадало, она тоже может денег немного дать. А еще на Хуррем откликайся, это имя тебе валиде-султан дала, не имеешь права отказываться. Если жить хочешь.
– Хочу.

– Кизляр-ага…
Тот недовольно обернулся к Фатиме, словно только что заметил, показывая обиду, сильнее поджал и без того превратившиеся в узкую полоску губы, мол, недосмотрела за подопечной… Фа-тиму это не смутило, она прекрасно знала цену и самому кизляр-аге, и его обиде, за столько лет службы в гареме прекрасно все изучила.
– Сказать что-то хочу.
– Не стоило бы тебя слушать, Фатима, да такой уж я добрый человек…
– Знаю, помню. Меня передать тебе просили…
– Что? – как ни старался, а скрыть интерес не получилось, всего на мгновение мелькнул интерес к подарку, но Фатима уловила, мысленно усмехнулась.
– Вот этот перстень.
– Кто передал и за что?
– Новенькая Хуррем. За то, что ты ей пример благородства преподал.
– Чего?
Озадачила-таки! О каком благородстве могла идти речь, если опозорился у всех на глазах, а она словно нарочно своей помощью это подчеркнула?
– Ты на нее не сердись, не умеет она еще свое уважение как следует выказать. Не зря валиде-султан мне советовала к твоей помощи прибегнуть, чтобы Хуррем правильному поведению обучить.
– Валиде-султан говорила о Хуррем?
Есть, попался! Но Фатима не лгала, вернее, лгала, но не слишком. Хафса действительно разговаривала с ней о Роксолане, но только по инициативе самой Фатимы. Услышав, как девушка читает стихи на фарси, она поспешила рассказать об этом валиде-султан. Тогда и состоялся этот разговор. Но для кизляр-аги достаточно самого упоминания о валиде-султан.
– Говорила. Эту девушку для Повелителя привез Ибрагим. Не купил, ему подарили, она во-обще не продавалась ни разу.
– Да ну?
– Да. Была взята в плен благородными татарами, привезена в Кафу, где училась многому, а потом сюда, нарочно для Повелителя.
Вообще-то, Фатима вдохновенно врала со слов самой Роксоланы, но была недалека от ис-тины, кроме разве слов о Повелителе, который и слыхом не слыхивал о новенькой наложнице.
– А чему училась-то?
– Греческий знает, арабский, персидский, стихи многие, беседы может вести философские…
Кизляр-ага с сомнением покосился на Фатиму. Та подтвердила:
– Да-да, не хуже твоего Ибрагима.
– Какой он мой?!
– Хорошо, не твой, Повелителя.
И вдруг заговорщически наклонилась к уху кизляр-аги:
– Как думаешь, если вместо Ибрагима Повелитель с Хуррем беседовать станет, нам лучше будет или хуже?
– С женщиной? – в голове кизляр-аги слышалось не просто сомнение, оно было с пренеб-режительным оттенком.
Фатима, отстранившись от евнуха, почувствовала некоторое облегчение. Ну и запах! Как ни следил за собой бедолага, как ни менял повязки и ни мылся, а въевшийся запах аммиака из-за невольного недержания мочи был неустраним. Недаром в гареме говорили, что приближение кизляр-аги выдает не его шаркающая походка, а опережающий евнуха на две комнаты запах. Но никуда не денешься – терпели.
– Женщины, кизляр-ага, тоже разные бывают. Эта вон сколько газелей знает, по памяти вчера допоздна читала.
И снова Фатима преувеличивала, потому что назвать долгим чтение всего одного стихотво-рения нельзя никак, но Роксолана сказала, что знает еще много, почему бы не преувеличить?
– Ох, зря Ибрагим Повелителю такую привез, как бы самому в стороне не остаться.
Знала Фатима, на что намекнуть. Кизляр-ага терпеть не мог Ибрагима, как и многие другие, считая его выскочкой. Раб-советник у султана! Ни к чему это. Можно, конечно, вы-слушивать умных рабов, но не держать же при себе день и ночь!
Против Ибрагима кизляр-ага готов был поддержать кого угодно, даже новенькую.
Фатима хорошо почувствовала эту готовность.
– Так ты поможешь мне обучить правильному поведению Хуррем, чтобы глупостей не на-творила?
Кизляр-ага покрутил на пальце новый перстень, Фатима точно угадала размер, подарок пришелся впору.
– Помогу, если зазнаваться не будет.
– Не будет! – твердо пообещала рабыня.

Женщинам предстоял поход в хамам.
Роксолана смеялась:
– Меня тут только и делают, что моют.
– Ничего, чистота не грязь, от нее не помрешь.
– Фатима, а где ты родилась?
Та насмешливо сверкнула глазами:
– В Рязани.
– Где?!
– В Рязани, да только я не славянка, не думай. Просто так вышло. Я татарка, из благородных татар. Была взята в гарем Селима, но так и осталась гезде, не продвинувшись дальше. Правда, у султана Селима продвинуться было невозможно, он больше совсем иное любил, не женщин.
– А как же дети?
– Ради детей только и ходил в гарем, но сам же всех казнил, кроме нашего Повелителя. А я у Хафсы, то есть у валиде-султан, в услужении все эти годы была.
– А что ты в прошлый раз говорила о девяти годах?
– По закону, если гезде девять лет пробудешь, а ребенка так и не родишь, то можно на во-лю. Мужа найдут, приданое дадут.
– Девять лет? За это время я состарюсь и жить не захочется.
Фатима усмехнулась:
– Я когда молодой была, тоже так думала. Но вот видишь, и больше прошло, а жить все равно хочу. Живи, пока живется. А когда тебя забрать, Аллах сам знает.

Для похода в хамам поднялись до рассвета и вышли тоже. Фатима с помощью еще одной рабыни тащила целый воз всякой всячины.
– Это зачем?
– Мы там до вечера будем, ты голодать собралась? Да и все для мытья с собой.
Они брели в темноте толпой, бдительно охраняемые евнухами, но не потому что могли сбежать (куда и зачем?), а чтобы ничей взгляд не оскорбил собственность султана. Это были его и только его женщины, и никому, кроме евнухов и допущенных до гарема нескольких людей, непо-зволительно видеть этих женщин даже под горой тряпок. Это при том, что сам султан вообще не всех видел.
Роксолана уже знала, что бывали наложницы, которые никогда не попадались на глаза По-велителю, да и сами его видели только из окна. Все решало отношение валиде-султан и кизляр-аги. Допустят пред ясные очи Повелителя – получишь шанс ему понравиться, не допустят – так и просидишь в рабынях, и не девять лет, а всю жизнь. Закон законом, но не для всех он писан.
Роксолана уже поняла, что ее заметили, что у нее-то шанс есть, и еще поняла, что это из-за того самого человека, что не оставил себе, а привел в гарем султана. Прошло уже несколько дней, а она ни того человека, ни Повелителя не видела даже издалека. И не могла понять, рада ли своему шансу или нет. Скорее нет, оставили бы в покое на девять лет, пусть даже рабыней, но только не у Махидевран, она и на то согласна. Наслушавшись всяких страстей, хотела только покоя, но уже знала, что его не будет.

Хамам в Кафе и стамбульский были как небо и земля, вернее, земля и небо. Тут она поняла, что настоящей турецкой бани пока не видела, все прежнее было просто мытьем, а не парной.
И все равно дивилась. Тащиться в баню с коробом еды, словно и впрямь кушать сюда со-брались, а не мыться, нелепо.
Приятные неожиданности начались прямо от входа. Все евнухи остались снаружи, и в хамаме наложницы были предоставлены сами себе. Роксолана невесело усмехнулась: свобода! Но обрадовалась рано, потому что и без евнухов хватало надсмотрщиц, рабыни-то никуда не делись. И валиде с султанскими женами и сестрами тоже здесь. И болтовня стояла привычная, даже более шумная и визгливая, чем во дворце.
Все объяснимо, во дворце запрещено громко говорить и веселиться, нужно вести себя достойно, то, что это «достойно» временами выливалось в обыкновенные драки, никого не смущало: подрались, исхитрились выдернуть друг дружке клочья волос побольше да на видном месте, и ладно. Дравшихся наказывали, даже били плетьми на заднем дворе или переводили в рабыни-прислужницы, но это наложниц не останавливало.
Что еще могло нарушить сонную до одурения жизнь в безделье? Только редкие визиты Повелителя, его выбор какой-то счастливицы да вот такие стычки тех, кому не слишком повезло. Ну, еще песни да танцы, которые устраивали, правда не забывая о наказании, если слишком расшумятся. И походы в хамам.
Но султан заходил редко; за те несколько дней, что Роксолана пробыла в гареме, ни разу никого нового не осчастливливали, на второй день две девушки подрались, серьезно исцарапав лица, но их легко раскидали в стороны евнухи, одну даже отхлестали плетью, потому что она не наложница, а просто рабыня-служанка, ее можно.
Теперь вот хамам, какое-никакое, а приключение в небогатом на события женском мире. О том, чтобы получить настоящее удовольствие, Роксолана не думала. Какое уж тут удовольствие, когда вокруг галдит сотня глоток, вырвавшихся хоть на день на относительную волю из четырех стен гарема!
Девушки и правда шумели все сильней, сначала они по привычке говорили полушепотом, но потом осмелели и уже даже повизгивали. Раздевались, словно наперегонки, куда-то торопясь. Потом Роксолана поняла почему – чтобы занять лучшие места в соуклуке – помещении парилки. Собственно, никакого пара там не было, но было тепло и приятно.
Как и в Кафе, здесь в раздевалке стояли скамьи со сплошь покрытыми резной вязью спин-ками, посередине журчал большой фонтан, в котором вода переливалась из большой чаши в ма-ленькие, звук льющейся воды успокаивал, но его быстро заглушили женские голоса.
Закутавшись в пестрый пештемал – простыню, Роксолана отправилась в соуклук. Те, кто разделся поскорей, уже заняли самые удобные места, захватили побольше подушек, чтобы подло-жить под спину и бока, смотрели на опоздавших с вызовом, мол, попробуй отнять! Им и не нужно столько, но сознание, что успели заграбастать, видно, грело не меньше тепла соуклука. Роксолана не стала искать себе подушки, отправилась в одну из маленьких комнаток для омовений, каких много вдоль стен, сделала все, что надо, вернулась в зал.
Девушку знаками, а потом и криком позвала Мирана:
– Иди, я подвинусь и подушек дам.
Роксолана покачала головой и отправилась бродить по бане.
В третьем зале были ванны-купальни с большими бронзовыми кранами горячей и холодной воды – вдоль стен для всех и за резными невысокими деревянными загородками – для валиде-султан и султанских жен и сестер. Не хотят, чтоб их тела видели – могут укрыться, никто не вправе заглянуть. Остальные на виду.
Вдруг поднялся визг, наложницы сгрудились в кучу, показывали руками наверх, туда, где в куполах прорези для света. Просто кому-то из них показалось, что подглядывает мужчина.
Роксолана усмехнулась: руками тычут, ужас изображают, но ни одна не прикрылась, а ведь чего проще отойти к стене, где еще почти темно, и завернуться в пештемал? Нет, стояли на виду: если и был кто-то на крыше, чтоб лучше все увидел.
Евнухи полезли на крышу, никого не нашли. Выяснять, из-за кого начался переполох, не стали, ни к чему, теперь у наложниц на несколько дней будет тема для разговоров, языкам работа, лентяйкам развлечение.
Роксолана вместе со всеми не визжала и руками не показывала, осталась лежать на теплом мраморе, как лежала – ничком, спрятав лицо в сложенных руках вместо подушки. Подушек рабыни принесли уже много, но брать их расхотелось, стоило представить, что на какой-то только что возлежала чья-нибудь распаренная попа.
Она лежала, впитывая тепло от камня всем телом, прогрелась, расслабилась, не хотелось ни двигаться, ни молоть языком, ни о чем-то думать. Вот так бы и лежать все девять лет, а потом получить свободу и приданое, только мужа не нужно. Но покоя не дали, к Роксолане подсела Мирана:
– Как ты думаешь, нас видел этот сумасшедший?
– Меня нет, я в пештемал завернута.
– А лицо?
– Думаю, он смотрел не на меня, а на тебя.
– Да?
Миране было приятно, что, по мнению Роксоланы, из сотни обнаженных тел предполагае-мый наглец выбрал именно ее, хотя выделить из толпы визжащих женщин одну невозможно. А сама Роксолана вдруг подумала, что и среди одетых тоже едва ли можно кого-то найти взглядом, слишком много наложниц, в гареме их куда больше, чем даже здесь, в хамам берут не всех, хотя закон запрещает не пускать женщин в хамам.
Но это значит, что, даже появившись в гареме, тот человек может ее не увидеть? Стало тоскливо, живо нахлынули воспоминания о том, как стояла, а потом и лежала перед ним обнажен-ной в ожидании чего-то неведомого, как горячи и бессовестны были его руки… Узнать бы хоть, кто он.
Зейнаб говорила, что правая рука султана. А он сам сказал, что еще возьмет ее после султана, значит, уверен, что Повелитель позовет к себе? Откуда такая уверенность?
– Мирана, кто у Повелителя правая рука?
– Ибрагим.
– Кто он?
– Грек и раб. А тебе зачем?
– Я думала, визирь или вон кизляр-ага.
Мирана рассмеялась:
– Нашла правую руку! Кизляр-ага, конечно, много привилегий имеет, он один может вхо-дить к Повелителю в любое время суток, но он никто, только над нами начальник да над евнухами. А Ибрагим Повелителю советчик во всем, еще в Манисе был таким.
– А ты в Манисе была в гареме?
– Да, я уже давно. Знаешь, Махидевран раньше тоненькая была, не как ты, конечно, но не такая, как сейчас.
– Лежишь, сидишь, ешь, спишь… как тут не растолстеть?
– Здесь многим нравятся толстые. Ты Повелителю не понравишься, ты худая. Если хочешь понравиться, надо есть много.
Мирана решила, что уже достаточно проявила великодушия, дав совет новенькой, а потому отправилась дальше сплетничать и злословить. Наложницы вовсю занимались любимым делом – обсуждали и осуждали друг дружку, врали что-то, хвастали. За несколько дней Роксолана успела привыкнуть к тому, что рассказам нельзя верить, все преувеличено, хотя что в тех рассказах было? Только зависть к кому-то, кому повезло больше, а если о себе, то сплошные выдумки, как Повелитель посмотрел страстно-страстно, почти пальцем за собой поманил, но какая-нибудь наглая опередила, прямо бросилась под его руку, чтоб самой попасть к Повелителю на ложе. Мирана тоже так говорила, а когда Роксолана поинтересовалась, почему же Повелитель на следующий день ее не нашел, вздохнула, обведя глазами толпу наложниц:
– Разве здесь найдешь?
Она права, не найдешь, если не знаешь, кого искать.
Но Роксолане уже смертельно надоела болтовня по поводу ценности подарков, взглядов Повелителя, которых в действительности не было, очереди к нему в спальню, того, чье тело лучше. Где ты, Бартоломео? Где вы, сладкоголосый Нияз, умеющий читать газели на нескольких языках, Зейнаб, знающая столько историй? С вами бы поговорить, а не с этими болтушками, которые скоро все слова, кроме завистливых, забудут.
Она пыталась читать стихи, сначала слушали, потом и от этого стали отворачиваться. Только и знают есть, пить, спать и танцевать. Но танцы все одинаковы – бедрами крутить. Неужели это и ее судьба? За девять лет совсем одуреть можно.
Мысли о доме Роксолана гнала от себя изо всех сил, понимая, что возврата нет, никто ее не выкупит, а душу травить ни к чему. Приходилось привыкать к тому миру, в котором оказалась. Когда-то Нияз, обучавший ее чтению персидских газелей, обронил, что если нельзя мир переделать, то к нему нужно приспособиться, а сделать это легче, если искать не недостатки, а достоинства. Она удивилась:
– Какие достоинства могут быть в неволе?
– И в неволе есть свои достоинства – о тебе заботятся, ни о чем думать не надо. Но ты не о неволе думай, а о том, что не к дикарям попала, а к тем, у кого такие стихи есть. Наша культура иная, чем у вас, европейцев, но она не ниже, а в чем-то и выше. Учись понимать, присматривайся, ищи хорошее. Так легче.
Тогда Настя не со всем согласилась, не все даже поняла. Но прошли дни, и вот теперь убе-дилась, что ничего другого, кроме как присоединить совет Нияза к советам Фатимы, у нее не оста-лось. Не все плохо, что непонятно, как не все и хорошо. Если искать плохое, то уж лучше сразу су-нуть голову вон в фонтан и не вытаскивать, пока не захлебнешься. Но если жить хочется, то надо постараться найти хорошее и в этой жизни. Она не была согласна идти по трупам, но и умирать тоже. Оставалось жить.

Чтобы хоть чем-то заняться, Роксолана снова прошлась по хамаму, оказалась в третьем за-ле, где за низенькими столиками на широких деревянных диванах лежали валиде-султан, кадины и сестра Повелителя. Крутиться перед ними не хотелось, и девушка улеглась на высокое мраморное возвышение Гейбекташа, снова спрятав лицо в сложенных руках.
Но полежать не удалось, ею тут же занялась здоровенная черная рабыня. Сильные, ловкие руки принялись растирать, разминать, массировать, выворачивать и снова растирать… Временами было больно, но приятно. Потом рабыня облила Роксолану водой и терла уже грубой рукавицей из козьей шерсти, развела в большом тазу пахучую мыльную пену, взбила ее какой-то метелкой, наполнила этой пеной большой полотняный мешок и… принялась лупцевать мешком Роксолану! Облила чистой водой, потом повторила лупцевание. И так до тех пор, пока мыло в тазу не закончилось.
Девушку уже под пушистой пеной и не видно, Роксолана даже чихнула от попавшего в нос мыла.
Рабыня вымыла ей волосы, хорошенько сполоснула, облила разной водой – то горячей, то ледяной и закутала в сухой горячий пештемал, принявшись другим вытирать голову. Девушка бла-женно щурилась, желание осталось только одно – поспать. Теперь понятно, почему в хамам ходят на целый день. Если с утра вот такое испытать, весь день сонной ходить будешь.
Рабыня замотала ей волосы сухим пештемалом, проводила до скамьи, помогла улечься, подложив подушки.
– Спасибо…
Кажется, служанка такого не ожидала.
– Вам что-то нужно, госпожа?
– Нет, больше ничего, я просто поблагодарила. Блаженство…
Рабыня счастливо засмеялась. Как немного человеку нужно! Одна рабыня поблагодарила другую, и все довольны.
Роксолана лежала, блаженно млея в тепле и неге. Не слишком мягко, но это ерунда. Паль-чик опущенной руки обводил узоры на ее деревянных сандалиях на толстенной подошве. Сначала не хотела надевать. Но Фатима настояла:
– Ноги обожжешь, там пол горячий.
Пол действительно был довольно горячим, особенно там, где мылась.
И вдруг Роксолана увидела рядом со своими сандалиями другие – украшенные полудраго-ценными камнями, щедро расписанные позолотой. Такие могли принадлежать только кому-то из близких Повелителю женщин. Она подняла голову – так и есть, рядом стояла сама валиде-султан! Баня всех уравнивает, но только не турецкая, здесь и ложа разные, и сандалии тоже.
Роксолана поднялась, придерживая на себе пештемал.
– Валиде-султан…
– Кушать хочешь? Пойдем со мной.
Роксолана шла за ней следом, гадая, чем вызвано такое поведение матери Повелителя. Они были чем-то похожи: обе невысокие, хрупкие, легкие в движениях. Глядя на прямую спину щуплой валиде, Роксолана вдруг подумала, что Повелитель наверняка похож на своего отца, потому что все твердят, что он высок ростом. Хотя кто знает, может, это просто лесть маленькому человечку? Наверняка так и есть! И Роксолана решила, что султан невысок и щупл, а льстецы превозносят его стать, чтобы угодить.
Валиде-султан устроилась на своем диване, жестом пригласив Роксолану садиться на сво-бодное место. Сестра султана Хатидже с любопытством разглядывала ту, которую мать привела с собой. Рядом сидели еще несколько наложниц, и развалилась на подушках Махидевран. Она чув-ствовала себя хозяйкой, отчего бы не чувствовать? Любимая жена, Повелитель сказал, что именно ее сын Мустафа в обход троих старших двух Махмудов и Мехмеда будет назван наследником, все вокруг ее, все для нее…
Было одно препятствие – Гульфем, у которой двое сыновей и фигура получше, но Гульфем Повелитель зовет на ложе изредка, а ее часто. Но главная ее сила – Мустафа, красивый, способный мальчик, любимец Повелителя. Вот чего никто не может оспорить!
Потому и смотрела Махидевран на всех свысока, на всех, даже на валиде-султан, потому что хоть и хозяйка та в гареме, но не над ней, не над баш-кадиной. Они словно равные, валиде-султан старалась не задевать Махидевран, а та пока не слишком демонстрировала свою силу.
Хатидже поинтересовалась:
– Ты Хуррем?
– Да.
– Говорят, ты знаешь стихи Ахмед-паши?
– Знаю.
– Прочти.
Роксолана повернулась к валиде-султан, словно спрашивая разрешения. Та кивнула:
– Почитай, если знаешь.

– Клятву верности дала ты или нет?
Я гадаю: солгала мне или нет?
Пред тобой пою я, точно соловей,
Обнадежь меня, красавица, скорей.
Ты измученному сердцу дай ответ:
Для меня расцвел цветок твой или нет?

Хатидже захлопала в ладоши:
– Есть такой стих, я его тоже помню! А еще почитай?
Роксолана прочла еще несколько стихов, только уже не Ахмед-паши; она невольно загру-стила, вспомнив судьбу Гюль.
– Почему ты грустишь, я зря назвала тебя Смеющейся?
– Нет, валиде-султан, просто я вспомнила свою погибшую подругу.
– Вах! А как она погибла?
– Убили.
– Кто?!
Роксолане вовсе не хотелось рассказывать любопытной Хатидже, что Гюль казнили за пре-любодеяние, пожала плечами:
– Разбойники.
– Я слышала, ты философии училась?
– Да, Хатидже-султан.
– Повелителю будет интересно с тобой поговорить.
– Вот еще! – рассмеялась Махидевран. – Он в спальне не говорить любит, а совсем другим заниматься. А здесь и посмотреть не на что, не только потрогать.
Валиде молча наблюдала. Роксолана спокойно ответила баш-кадине:
– У Повелителя и без меня есть кого в спальню звать.
– Уж конечно!
К их столу подошла Гульфем, уселась, поелозив задом, мрачно молчала.
– Гульфем, что случилось?
Валиде обязана заботиться обо всех, приятны они или ненавистны.
– Махмуд опять болен.
– У тебя слабые сыновья, Гульфем! Не то что мой Мустафа, – не утерпела Махидевран.
– Махидевран, не хвались, Махмуд тоже был крепок, а потом точно что подкосило.
– Сглазил кто-то! – объявила Хафиза, сестра Сулеймана по отцу. – Или потравил. Неугодных всегда травят.
Роксолана, поднесшая ко рту кусочек брынзы, едва не подавилась. Хафиза, с которой она рядом пристроилась на краю, заметила, усмехнулась:
– Это не про тебя, ты никто, тебя и травить не станут, просто зашьют в мешок и бросят в Босфор. Травят только тех, кто чего-то стоит.
Успокоила, называется! Но женщину уже не остановить.
– А еще могут по приказу Повелителя просто казнить, потому что не угодил!
Роксолана уже знала, в чем дело, султан недавно казнил мужа Хафизы Ферхад-пашу, того самого, что первым примчался к новому султану с сообщением о смерти его отца. Конечно, зло-употреблял властью, не без того, но кто не делает такого? Сулейман не посмотрел, что Ферхад-паша зять, не вспомнил прежней его поддержки, не пожалел единокровной сестры, приказал каз-нить провинившегося.
Хафиза не простила единокровному брату такой расправы, она предстала пред Повелите-лем в траурном одеянии, хотя носить траур по казненному нельзя. Мало того, объявила:
– Надеюсь, что скоро смогу надеть траур и по своему брату!
Это был прямой вызов, за который следовало казнить и саму Хафизу, но Сулейман встре-тился глазами с сестрой и… промолчал. Понял, что для нее разбойник и взяточник Ферхад-паша был, прежде всего, мужем, с которым женщина делила ложе. А теперь вот осталась никому не нужной вдовой. Кто возьмет вдову, да еще и не очень молодую и не очень красивую? Разве из-за богатства, но что за сладость жить с мужчиной, взявшим тебя в жены ради твоих денег?
Но главное – Хафиза просто любила своего негодника Ферхада. Любила зятя и Хафса, хотя если выбирать между ним и сыном, и на мгновение не задумалась бы.
Но валиде-султан очень не любила ссоры, тем более такие, что состоялась между братом и сестрой. Она, как могла, помогала Ферхад-паше, пока тот был в опале, но не стала удерживать сул-тана, приказавшего казнить провинившегося. Этого Хафиза валиде-султан простить не могла.
Роксолана слушала перепалку и слова обиженной Хафизы и испытывала острое желание уйти. Уж лучше слушать пустую болтовню Мираны, обсуждающей, у кого больше шансов попасть на ложе Повелителя или у кого красивей браслет, чем это вот шипение близких к Повелителю женщин, где речь идет уже не о камешках на браслетах, а о жизни и смерти.
Девушка не заметила, как пристально разглядывает ее валиде-султан, а зря, потому что этот взгляд многое изменил в судьбе самой Роксоланы и в судьбе всей империи, хотя вовсе не так, как валиде-султан хотелось бы.

Сулейман

Желал ли Сулейман власти? Как не желать, конечно, желал! Был ли готов? И готов тоже был, потому что единственный наследник, потому что знал, что это его судьба.
Но вот навалилось, накатило, оказалось не все так, как ожидал. И все же он справился, ус-мирил янычар, даже не усмирил, а просто подождал, когда сами угомонятся. Чувствовал, что если пойдет у них на поводу – совсем сядут на шею, наденут узду и будут погонять. Нет, Сулейман же-лал, чтобы они получили из его рук подарки как милость, а не как вытребованную плату. Пусть за-висят янычары от султана, а не от своих воинов. Понимал, что совсем освободиться от этой зависимости не сможет, на чьи еще сабли рассчитывать в Стамбуле, но сумел поставить воинственных стражей на место, показать, кто в Стамбуле хозяин.
А чтоб не бузили, щедро одарил, почти опустошив казну.
Подействовало; янычары, почувствовав, что подчинить себе нового султана не удастся, предпочли лучше получать от него подарки. А когда Сулейман безжалостно казнил тех, кого посчи-тал виновными, даже если это родственники, как Ферхад-паша, Стамбул окончательно поверил, что на троне не тихий любитель поэзии, а потомок, чьи предки наводили ужас на подданных.
Сулейман вовсе не желал наводить ужас, но расправляться пришлось. Как и воевать.
Его отец султан Селим умер, когда шла подготовка к походу. Селим однажды сказал сыну:
– Если турок слезает с седла, чтобы сидеть на ковре, он гибнет. Не соверши этой ошибки.
Нечто похожее твердил Ибрагим:
– Судьба любого правителя – борьба. Тебе придется бороться и с внешними, и с внутренними врагами. Придется завоевывать, потому что, если не завоюешь ты, завоюют тебя. Если не хотел такой судьбы, нужно было идти в поэты.
Сулейман смеялся, он и правда любил поэзию и сам писал хорошие газели, но представить себя только пишущим стихи или просто сидящим во дворце за философскими бесе-дами, как дед Баязид, не мог. Еще и потому, что прекрасно помнил судьбу деда, ведь был достаточно взрослым, чтобы понять, что с тем сделал отец.
– Мне не страшно, сыновья пока маленькие, не свергнут, могу и посидеть.
– Можешь, – соглашался Ибрагим, – но если долго сидеть, то колени не смогут разогнуться, когда захочешь встать.
– Ты прав. Но сидеть я не собираюсь и воевать буду, иначе янычары меня самого завоюют. Но и Стамбул развивать тоже буду.
– Как султан Мехмед? Ты на него хочешь быть похожим?
– В одном не хочу. Не хочу быть столь жестоким. Человеческая жизнь не пыль на дороге, с ней считаться надо. И давать возможность исправиться, если ошибся. Все должны знать, что в первый раз прощаю, а вот во второй шелковый шнурок на шее затяну.
Ибрагим задавал вопрос:
– Как ты надеешься быть таким справедливым?
Сулейман отвечал:
– Жить только по закону. Перед законом все равны: и янычар, и торговец, и крестьянин, и падишах.
– Да, только султан эти законы менять волен, – смеялся друг.
– Есть те, которые менять нельзя, законы веры. И если остальные под них равнять, то все получится.
– Мехмед Завоеватель просто дополнял те законы, которые обойти нельзя. И дополнения всё меняли.
Сулейман понимал, о чем вел речь Ибрагим – о законе, оправдывающем пришедшего к власти султана, пожелавшего уничтожить всех других претендентов на трон.
– Не так надо. Надо просто заранее подготовить преемника и всех приучить к мысли, что именно этот сын будет султаном. Чтобы остальные с детства знали: это наследник, ему нужно по-могать и поддерживать.
– У тебя по закону наследник Махмуд, а ты больше любишь Мустафу. Как выберешь, по закону или по душе?
Трудные вопросы, но пока не до них. Он действительно больше других любил самого младшего сына Мустафу, которого родила его обожаемая Махидевран. Но перед Мустафой еще два Махмуда и Мехмед. У старшего Махмуда мать в Кафе тихо живет и за место валиде-султан бороться не будет, ей жизнь дороже. А вот Гульфем с Махидевран друг в дружку так вцепятся, что кипятком не разольешь.
О, эти женщины! С мужчинами все ясно, их следовало либо приближать, если доверял, либо уничтожать, если враги. А женщину как разгадать, друг она или враг, если она и сама иногда не знает, а настроение меняется, как погода при сильном ветре?
Это была недоступная для Сулеймана область – женское царство гарем. В гареме правила его мать Хафса – валиде-султан. Так бывало всегда, еще до того, как появились гаремы, – самая мудрая женщина заправляла домом, пока мужчины воевали. Она должна держать твердой рукой, а чаще просто в узде всех остальных женщин рода.
Но это раньше, когда жен было три-четыре, мусульманину больше не положено. Но потом мужчины нашли выход и стали брать наложниц на завоеванных землях, научившись у египтян держать гаремы. Гарем, «харрам», запретное для чужих место, где женщины и дети – мальчики до семи лет, девочки до замужества. Все женщины семьи – старые и малые, сестры, жены, наложницы, дети, а над ними всеми мать правителя – валиде-султан. Мать самое святое, потому что жен может быть четыре, а если развестись и взять другую, и того больше, а мать у человека одна.
Умная валиде держала гарем твердой рукой, безжалостно пресекая любые склоки или ссо-ры. Конечно, без них не обходилось, и волосы рвали, и лица царапали, и дрались, и травили друг дружку. Но на то и валиде, чтобы султан этим не занимался, даже не знал о непорядках в гареме. Только если уж серьезное нарушение, тогда жаловались правителю, но обычно хватало власти валиде.
Это устраивало всех, в том числе Сулеймана. Хафса была заботливой валиде-султан, она знала нужды всех жен и наложниц, помнила, какой нрав у каждой, с умом пресекала ссоры в са-мом зачатке.
Правда, были две женщины, справиться с которыми не могла и она. Махидевран, оконча-тельно почувствовав свою силу и свое положение баш-кадины, стала вести себя так, словно она в гареме главная. Но Гульфем, у которой два сына, к тому же старше Мустафы, без боя свое положе-ние сдавать не собиралась, вот и шли беспрестанные сражения между двумя женами Сулеймана.
Нет, кадины не дрались, царапая друг дружке лица, Сулейман однажды предупредил, что в случае такого просто вышвырнет вон обеих, но гадости делали беспрестанно. К тому же каждая старалась переманить на свою сторону как можно больше наложниц, что уже совсем не нравилось валиде. Мать не жаловалась сыну, это ее заботы, но с тревогой наблюдала разгоравшуюся нешуточную войну жен, которая могла стать бедой для гарема.
Страдали от этой тайной войны, прежде всего, наложницы и рабыни, которые невольно становились разменной монетой для двух жен. Отравить, оболгать, опорочить кого-то из тех, кто на стороне соперницы или служит ей поневоле, значило кинуть камень в ее огород, мол, какова сама, таковы и служанки…
А еще можно завербовать служанку и подсунуть ее сопернице, чтобы вовремя в еду слаби-тельного подсыпала, как раз в тот день, когда подойдет очередь в спальне Повелителя быть. Или стеклышек битых в постель украдкой, тоже помогает. Или к сурьме, которой глаза подводят, поро-шок незаметно подмешать, который слезы вызывает…. Да мало ли пакостей может придумать одна женщина против другой?
Вот тогда валиде и пришла мысль отвлечь невесток друг от друга, а для этого найти Сулей-ману необычную наложницу. Она вполне понимала сына, которому приелся вид глуповатых красавиц, только и способных объедаться и болтать, а перед ним вращать бедрами. Нет, в гареме немало умных наложниц, но уж очень быстро их ум приходил в негодность, сменяясь хитростью. Однако требовалась такая, чтобы могла поразить Сулеймана с первого взгляда.
Когда Хафса увидела новую наложницу и услышала, что та знает персидскую и арабскую поэзию, которую очень любил Сулейман, а также обучена вести философские беседы, она не стала определять Роксолану ни к кому в услужение, с чего обычно начинали рабыни. Валиде уже почувствовала, что Ибрагим привез необычную девушку, и решила посмотреть ее в хамаме.
Дни до похода в баню мать султана использовала, чтобы исподтишка понаблюдать за но-венькой. Хезнедар-уста, давно уже служившая у валиде, доносила:
– Держится вежливо, даже приветливо, но все в стороне. Даже когда сидит со всеми, все равно кажется, будто одна, думает о своем. Ни с кем особенно не дружит, разговаривает больше с Фатимой. Часто смеется, но смех не всегда от души, словно заставляет себя быть веселой. Умна, схватывает сказанное на лету, сопротивления не оказывает, если задевают, старается уходить в сторону. Многие ее любят, потому что не вырывает все себе и умеет развлечь интересными рассказами и стихами. При ней все время Фатима, уже помирила с кизляр-агой.
– А что случилось?
Хезнедар-уста чуть смущенно крякнула:
– Да он трубочку свою уронил, Хуррем подняла и подала у всех на виду. Думаю, знать не знала, для чего эта трубочка. Но кизляр-аге каково? Фатима все сгладила.
Валиде-султан тоже прятала улыбку, мысленно ужасаясь тому, как теперь сдержать ее при виде кизляр-аги.
– Ай, зачем рассказала?! Как я на него смотреть стану?
Они немного посмеялись над незадачливым кизляр-агой.
И вот теперь валиде-султан посмотрела на Роксалану-Хуррем в бане. В отличие от Махи-девран, которая заметила лишь худобу девушки, Хафса увидела другое – крупную для такой то-ненькой девушки грудь, выпуклые соски, осиную – в кольце поместится – талию и аккуратную поп-ку, которая обязательно станет со временем больше.
Хм, то, что нужно! Не дура, образованна, доброжелательна, пока послушна. Не самая кра-сивая на лицо, зато если пробудить в ней женские дремлющие силы, то устали не будет. Такая любовница и была сейчас нужна. У Сулеймана уже есть сыновья, так что не забота Хуррем рожать, а вот услаждать слух Повелителя и его тело, пожалуй, сможет. Валиде выбрала для сына новую игрушку. Надолго? Едва ли, главное, чтобы, опасаясь этой малышки, Махидевран и Гульфем отвлеклись друг от дружки.
Что потом будет с самой Хуррем? А ничего, останется жить в гареме, как остаются все, кто получил отставку у Повелителя. Она нужна на время, как и любая другая наложница. Их век недо-лог и незавиден, но такова уж их судьба. Конечно, никто потом Хуррем на улицу не выкинет, захо-чет, так и замуж выдадут. Чувствами самой Роксоланы не интересовались, рабыня есть рабыня, даже красивая и разумная.

В это время Сулейман и не подозревал, что ему готовят новую наложницу для развлечения.
Чтобы попасть в свои покои в гареме, султану даже во дворце нужно пройти по коридору, обязательно перед тем предупредив кизляр-агу. Стоило евнуху услышать, что Повелитель намерен этот коридор пересечь, в гареме начинался переполох. Может, потому Сулейман предпочитал двух своих жен, а чаще вообще одну – Махидевран? Иначе в ожидании Повелителя срочно мыться пришлось бы всему гарему.
На сей раз он не торопился к своей баш-кадине, хотя предупредил, чтобы была готова явиться к нему в спальню. Просто захотелось подышать воздухом. Зима в Стамбуле не лучшее время для прогулок, но вечер выдался теплый и сухой, потому Сулейман решил перед удалением в свои покои постоять под звездным небом.
Кизляр-ага уже предупредил Махидевран, чтобы была готова прийти по первому зову, а остальных одалисок – чтобы носа не высовывали из своих комнат.
Сулейман немного постоял, любуясь крупными, яркими звездами, и уже собрался уходить, как вдруг услышал, как девичий голос… читает стих:

0

5

– В груди моей сердце как молот огромный стучит.
То плачет оно, то замрет, как в силках, и молчит.
Беда с ним, любовью горячее сердце больно,
Тебя лишь желает, любимый мой, видеть оно.
Ужели же всем суждены эти муки, Творец?
Не лучше ль тогда обойтись нам совсем без сердец?

Второй голос попросил:
– А еще?
– Нет, лучше я спою.
– Кизляр-ага не разрешает петь. Тебя накажут.
– Его нет, он у Повелителя, я видела, как он туда пошел.
Девушка затянула песню, нежную, грустную, которая так и рвала сердце. Она пела о любви, которой не суждено сбыться. Даже если бы не разобрал ни слова, Сулейман все равно понял смысл.
Кизляр-ага, крутившийся рядом с султаном, давно описался от ужаса. Сказано же дряням, чтобы сидели в своих комнатах тихо, как мыши! После первых же слов девушки он сделал движе-ние, чтобы броситься и своими руками задушить негодницу, чтобы больше не смела произнести ни звука, но Сулейман жестом остановил его. Мало того, султан приложил палец к губам, приказывая стоять тихо и молчать.
Кизляр-ага повиновался, обливаясь, кроме пота, еще кое-чем. Если бы из-за кастрации у него и не было недержания мочи, то от ужаса непременно заработал бы. Мало ли что еще сболтнет эта Хуррем! Кизляр-ага уже узнал голос любительницы поэзии и теперь клял Роксолану на чем свет стоит. А та пела.
К явному облегчению кизляр-аги, султан не стал слушать песню до конца, жестом показал, чтобы евнух удалился следом за ним на цыпочках. Когда ушли из дворика, распорядился:
– Не смей наказывать. Я слушал с удовольствием. И певунье этой ничего не говори. Кто она?
– Новенькая. Ибрагим подарил.
Сулейман поднял руку, останавливая словоохотливого кизляр-агу, его почему-то задел соб-ственный интерес к услышанному. С Махидевран в ту ночь был несколько рассеян, почти не ласкал. Баш-кадина обиделась, но сказать ничего не рискнула.

Три дня Повелитель молчал, кизляр-ага смог вздохнуть свободно, надеясь, что пение в не-урочный час не приведет ни к каким наказаниям и даже выговорам. Он все же высказал свое недовольство Роксолане, но не сказал, что ее слышал султан.
А Сулеймана этот голос преследовал повсюду, куда бы ни пошел, чем бы ни занялся, в ушах стояло:
«Тебя лишь желает, любимый мой, видеть оно…»
К кому обращалась девушка, читая эти стихи? Конечно, в гареме никого не было, отвечал ей тоже девичий голос, но все равно султан почувствовал укол ревности, ведь его женщинам даже думать нельзя ни о ком другом.
Он почувствовал, что должен выяснить, что это за девушка, увидеть ее и познать, если она того стоит!
Но Сулейман не желал, чтобы тот же кизляр-ага догадался о его интересе. Почему, ведь он был хозяином не просто дворца или гарема, а жизней всех его обитателей? Не знал и сам.

– Повелитель в гареме! Ну-ка, быстро все по своим комнатам!
Роксолана не услышала этого почти истошного распоряжения кизляр-аги просто потому, что была у смотрительницы белья. Но и та вдруг схватила девушку за руку:
– Стой, где стоишь! Не выходи.
Роксолана некоторое время стояла, но потом осторожно выглянула во двор через приот-крытую дверь. Совсем рядом остановился высокий красивый мужчина в огромной чалме. Чужой! Вот почему им запретили показываться во дворе.
Девичьи глаза пристально изучали стоящего мужчину. Хорош, как же он был хорош! Рос-лый, сильный, благородные черты лица, орлиный профиль… Роксолана поняла, что уже никогда не сможет забыть увиденного. Это было совсем иное чувство, чем то, что разбудил неосторожными ласками какой-то приближенный султана. Там трепетало тело, а здесь душа. Теперь она могла бы сказать вот этому мужчине: «тебя лишь желает, любимый мой, видеть оно»…
Роксолана пропала, сразу и бесповоротно, ее сердце больше ей не принадлежало, оно бы-ло, как по мановению волшебной палочки, отдано этому красавцу. И почему-то стало сладко и страшно одновременно. Позвал бы, только глазом повел, пошла за ним, даже если потом смерть, как Гюль пошла бы…
– Кто это?
Спросила шепотом, смотрительница подошла, тоже заглянула в щелочку двери, дернула Роксолану назад:
– С ума сошла?! Это Повелитель!
Девушка снова приникла к щели. Помимо воли вырвалось:
– Повелитель…
Сулейман дернулся, услышав этот голос, оглянулся, но никого не увидел. Роксолана успела отпрянуть, вернее, ее оттащила-таки смотрительница.
– Верно о тебе говорят, что любого до беды довести можешь! Сказала же, чтобы не подглядывала! Что стоишь как столб и краснеешь?! А если бы Повелитель услышал или увидел тебя?
Роксолану вдруг задели эти слова:
– А почему это меня нельзя слышать или видеть?! Я что, хуже всех?!
– Молчи! Молчи, глупая! – замахала на нее руками смотрительница, боясь, что их услышат из-за двери.

Сулейман замер: неужели показалось? Нет, это снова тот же голос, но на сей раз обращен-ный к нему самому. Хватит метаться! Он действительно Повелитель, а потому пусть сегодня же кизляр-ага скажет, что это за певунья!
Уже открыл рот, чтобы потребовать ответ, но сказал совсем иное:
– Я еще не видел новеньких наложниц, которых прислал Ибрагим. Надо посмотреть, а то обидится.
Ибрагим действительно интересовался, понравились ли купленные девушки, но Сулейман рассмеялся:
– Не до них. Прости уж.
Ему показалось, что Ибрагим вздохнул с облегчением? Неужели так переживает, что могут не понравиться? Хотя бы и так, ничего страшного, разве мало наложниц, которых султан никогда к себе не звал? Рабыни нужны не только для услады по ночам – на кухне работать, стирать, выпол-нять много других дел тоже кто-то должен.
Сулейман не вмешивался в дела гарема. Но знал от матери и кизляр-аги, что все женщины и девушки при деле и жизнью довольны. Он не задумывался о том, куда девают не-довольных, это султана не касалось. Дело наложниц – доставлять удовольствие и быть от этого счастливыми.
Кизляр-ага стоял в своей привычной покорной позе, ожидая распоряжений.
– Сегодня хочу посмотреть. И валиде-султан скажи. Но не собирай весь гарем, только но-веньких. Отберем – и все.
Хафса, услышав пожелание сына, обрадовалась. Это возможность показать ему Хуррем. Хорошо, что сам не желает собирать толпу – видно, Ибрагим попросил оценить выбор, Сулейман в угоду другу и решил устроить малый просмотр. Это хорошо.

Новеньких оказалось двенадцать, их собрали, снова вымыли, приодели и строго-настрого наказали вести себя подобающе. Особенно суетился кизляр-ага вокруг Роксоланы:
– Не вздумай чего еще сделать не так! Еще раз меня за тебя не простят. Опозоришь – от-правлю не то что на кухню, а горшки мыть!
Но та была сама не своя, даже Фатима испугалась:
– Что с тобой, Хуррем?
– Не знаю.
– Ты словно горишь вся. Не больна? Если больна, то к Повелителю на глаза сегодня не пойдешь.
Роксолана подумала, что следующего раза может не быть, и просто взмолилась:
– Нет-нет! Со мной все хорошо, я не больна, я…
Фатима заглянула ей в лицо:
– Э, да ты не влюбилась ли?
По тому, как зарделась девушка, старая рабыня поняла, что угадала.
– В кого, Хуррем?!
В кого она тут могла влюбиться, если, кроме евнухов, никого не видит? Не в кизляр-агу же. Фатима даже мысленно успела пожалеть бедную девочку, если ее душа легла к кому-то из этих полумужчин.
– В Повелителя…
– В кого?! – рот Фатимы так и остался раскрытым от изумления. Такого она в своей долгой жизни еще ни от кого не слышала. Не потому что в Повелителя влюбиться нельзя, а потому что никто другой не признался бы.
Роксолана подняла полные слез глаза:
– Он красивый…
– Повелитель красивый, только где это ты его увидела?
– Я в щелочку дверную подглядела, а он рядом стоял.
Фатима всплеснула руками:
– Вот те на!
Она бросилась прихорашивать Роксолану, но потом махнула рукой:
– И сама по себе хороша. Иди уж…
Их собрали в большой комнате, в углу посадили музыкантов, на диване среди подушек устроился сам Сулейман, почему-то мрачный и молчаливый, на соседнем валиде-султан, кизляр-ага суетился, как курица-наседка, стараясь, чтобы все было правильно. Только как правильно, не знал никто: султан никогда не просматривал новеньких вот так. Ему все равно, новая ли наложница, ведь взяв однажды, он редко запоминал их. Как можно запомнить женщину, если их перед тобой сотни?
– Повелитель позволит показать девушек?
– Какая из них пела?
Хафса с изумлением смотрела на сына, а кизляр-ага снова засуетился, выводя вперед Рок-салану:
– Вот она. Хуррем.
– Когда Повелитель успел услышать ее пение? – валиде поинтересовалась шепотом, Сулейман усмехнулся:
– Ночью пела, когда даже соловьи спят. А еще стихи читала. – Он встал и подошел к девушке ближе: – Мне прочтешь?
Роксолана чувствовала, что готова свалиться без чувств прямо здесь. Ей стоило большого труда взять себя в руки, просто поняла, что это единственный шанс побыть рядом с Повелителем хоть миг, хотя бы те минуты, пока читает стихи. Вскинула голову, подняла на него зеленые, полные слез глаза и прочитала:

– Не лови ту газель, которую гонит лишь страх.
Ни к чему тебе птица, застрявшая в тонких силках.
Излови соловья, выводящего трели на ветке,
Но такого, какой не познал еще плена и клетки.

Сулейман усмехнулся:
– А что там было про сердечко?
Губы Роксоланы чуть дрогнули. Повелитель запомнил стих?
Повторила. Снова потупилась, силясь не залиться слезами. Он поднял ее лицо за подборо-док:
– А плачешь чего?
Хотела сказать: от любви, но не решилась, только посмотрела и одним взглядом все сказа-ла.
Валиде не поверила своим глазам: Сулейман… покраснел! Повелитель, перед которым тре-петала половина мира, покраснел, едва глянув в залитые слезами зеленые глаза своей наложницы! О, Аллах! Они переглянулись с кизляр-агой, словно спрашивая: не снится ли?
А Сулейман, смутившись, вдруг попросил:
– А… танцевать можешь?
Сказал, только чтобы что-то сказать, чтобы не стоять столбом перед этой девчонкой, кото-рая ему по плечо, не краснеть от слез в ее пронзительно-зеленых глазах.
– Да.
Прошептала, не в силах произнести громче. Уже внутри поняла, что если отвергнет, то зав-тра в петлю. А где-то в глубине души знала другое: не отвергнет!
– Ну, так танцуй! – выручила смутившегося сына мать.
Султан остался стоять, глядя на нее, такую маленькую, сверху вниз.
Роксолана кивнула, музыканты затянули мелодию. Ей бы скинуть халат, остаться в одних шароварах и полупрозрачной полоске, скрывавшей грудь, заходить бедрами, как учили еще в Кафе, чтоб пожелал Повелитель заключить эти бедра в объятия своих ног (так твердила им Зейнаб!). А она вдруг… повела плечиком и поплыла лебедушкой! Ногами перебирала мелко-мелко, отчего казалось, не идет, а плывет над землей. Глаза опустила долу, бровями чуть дрогнула, ручку отставила – лебедь она и есть! И золотистые волосы, скрывшие всю спину…
Если и мог выбраться из любовного омута Сулейман, то после этого совсем нырнул в него, не оказывая сопротивления.
– Приведешь ко мне, – бросил кизляр-аге почти на ходу; самому сказать Роксалане, чтобы была готова, не хватило духа, боялся еще раз глянуть в эти зеленые глаза и пасть перед ней на колени прямо там, на виду у всех.
Роксолана растерянно смотрела вслед. Даже имени не спросил! Вот тебе и стихи, вот тебе и танец.
К девушке подскочил кизляр-ага, запричитал:
– Слышала, что сказал Повелитель, слышала? Иди подготовься. Сейчас же иди!
– К чему?
Кизляр-ага только ручками всплеснул, валиде-султан рассмеялась, поднимаясь со своего места:
– Повелитель тебя к себе позвал. Понравилась.
Хафса была довольна. Все удалось без особых трудов. В том, что эта девочка долго в объя-тиях Сулеймана не задержится, не сомневалась, но на время мысли султана займет, а главное, мысли Махидевран и Гульфем. Теперь у них будет соперница. Странная соперница, перед которой покраснел сам Повелитель. Валиде-султан знала, что если промолчит кизляр-ага, то уж видевшие всю сцену наложницы непременно разнесут подробности по гарему. Запретить бы, но она даже кизляр-аге, который попытался сказать рабыням, чтоб не болтали, сделала знак:
– Пусть болтают. У Повелителя новая икбал – Хуррем.
Кизляр-ага не выдержал, снова всплеснул руками:
– Из рабынь в икбал, минуя гезде!
Это и впрямь удивительно – новенькая так понравилась Повелителю, что он выделил ее столь необычным способом.

Махидевран не поверила своим ушам.
– Повелитель приказал взять себе эту девку?! Не бывать тому!
Немного подумала, кусая от досады губы, вдруг метнулась к Гульфем. Это было забавное зрелище – почти бегущая толстуха, у которой от пыхтения даже пот выступил на верхней губе. Все попадавшиеся по дороге рабыни спешили отступить в стороны, прижаться к стенам или вовсе ис-чезнуть.
Вторая жена султана Гульфем сидела за низким столиком, щедро уставленным всякой вся-чиной: печенкой, самой разной рыбой, копченой и жареной, бараниной, тушеными овощами, ку-сочками брынзы, зеленью, фруктами, разными видами лепешек и, конечно, горой сладостей. Только она собралась приступить к сытной трапезе, как раздались тяжелые шаги, и в комнату почти ворвалась Махидевран.
Гульфем так и подскочила на месте. От этой сумасшедшей чего угодно ждать можно, не посмотрит, что перед ней тоже жена султана, вцепится в волосы своими ручищами – не оторвешь.
– Что?!
– Куда ты смотришь?!
– Я?
– Сегодня твоя ночь у Повелителя?!
Гульфем смутилась:
– Он меня не звал.
– Он позвал эту девку, эту рабыню! Певунью, чтоб ей онеметь!
Гульфем подумала, что Хуррем повезло, что не оказалась сейчас рядом с разъяренной баш-кадиной. Хотя та, конечно, права: если Повелитель хочет наложницу, то должен брать ее в любой другой день, кроме тех, что положены его женам. Вернее, ночь. Эта ночь и впрямь полагалась Гульфем, но она уже не рассчитывала, что султан позовет, потому и собралась наесться всласть.
– А что я могу?
Мгновение Махидевран смотрела на вторую жену султана, забыв, что сама-то она третья, потом вдруг заявила:
– Сама не можешь – мне очередь уступи. Я не пущу эту девку к Повелителю!
С трудом стащила с пальца огромный перстень, так нравившийся Гульфем, швырнула на столик, перстень попал в подливу, Гульфем метнулась вытащить.
– Возьми, я покупаю у тебя очередь!
Такое бывало: если та жена, чья очередь провести ночь с султаном, не могла по какой-то причине, она уступала или даже продавала свое право на эту ночь другой.
Махидевран метнулась обратно с такой же скоростью, как примчалась.
Не успела за ней закрыться дверь, как Гульфем плюхнулась на диван, на котором сидела, и принялась оттирать драгоценность от соуса. Сумасшедшая! Бросить перстень в еду! Тьфу, велика беда – Повелитель позвал на ночь какую-то щепку… Сегодня позвал, завтра забудет. Мало ли их было таких? Сыновья-то все равно рождены ими – Гульфем и Махидевран. Была еще где-то там Фюлане, но кто о ней вспомнит?
Правда, Махидевран удалось отодвинуть от Повелителя саму Гульфем, но не биться же из-за этого головой об стену. Гульфем понимала, что не в силах бороться с Махидевран, которую сул-тан любил по-настоящему.
Следом за баш-кадиной к Гульфем примчалась ее ближайшая помощница Гюнеш. Едва прикрыв двери, затараторила:
– Что делается! Повелитель покраснел перед рабыней! И позвал ее к себе на сегодня!
Женщину правильно назвали Гюнеш, то есть Круглолицей: лицом была, как луна, – плоская и широкая. Маленькие глазки, обычно бегавшие по сторонам, теперь широко распахнуты от удивления и возмущения.
– Сядь и расскажи спокойно. Кто покраснел?
– Повелитель!
– Перед какой рабыней?
– Перед этой маленькой, которая песни поет и стихи читает. И смеется все время. Хуррем.
– Где это могло случиться?
– Он смотрел новеньких рабынь, а ее попросил стихи почитать, какие, мол, ночью читала, а еще станцевать, так она…
Гюнеш тарахтела так, что Гульфем снова уронила перстень, только теперь он упал в шербет.
– Тьфу ты, тараторка! Говори медленно.
– Повелитель. Смотрел новеньких рабынь. И Хуррем тоже. Попросил ее прочитать стих, ка-кой ночью читала.
– Кому?!
Гюнеш уже и сама сообразила, что говорит что-то не то. Кому могла Хуррем ночью стихи о любви читать? Да так, чтоб Повелитель услышал и захотел повторения? Все знали, что Хуррем пока у султана не бывала.
Гюнеш развела руками:
– Не знаю. Так рабыни сказали, которые там были.
В гареме творилось что-то из ряда вон выходящее, требовалось срочно разобраться. Гуль-фем, оставив перстень в шербете, вытерла руки и отправилась прояснять ситуацию, махнув служанке:
– Перстень достань.
Кто мог толково рассказать, что произошло? Только двое – кизляр-ага и валиде. Конечно, мог бы сам султан и глупые рабыни. Но спрашивать рабынь – значит, унижаться. Оставался кизляр-ага.
Но, увидев, как на бедного евнуха наседают галдящие от возбуждения одалиски, Гульфем отбросила эту мысль. К кизляр-аге пару дней будет невозможно подступиться. Пришлось идти к валиде-султан.

Хафса с трудом сумела скрыть улыбку. Вот и вторая жена, которая могла бы быть первой, не окажись такой бестолковой. Не удержала Сулеймана в своих сетях, допустила в его постель Махидевран, вот и стала кума-кадиной – второй женой.
Махидевран, несмотря на то, что толстуха, и сейчас Гульфем опередила, она уже побывала у свекрови, услышала все, что хотела, о Хуррем, вылетела, как ошпаренная. Теперь эта пришла. Ей-то что?
Валиде не стала ждать, пока Гульфем придумает причину нежданного визита и наводящие вопросы, сама сказала:
– Повелитель сегодня позвал к себе новую наложницу. Ему так захотелось. А сплетни, что побежали по гарему?.. Мой сын тоже человек.
Честно говоря, ей даже понравилось, что Сулейман покраснел, – это значило, что у султана живое и горячее сердце. А что отдал его в этот день певучей девчонке, так это ненадолго. Но гово-рить этого невесткам не стоило, пусть помучаются.
– А тебе кто сказал?
– Махидевран. Эта ночь моя, она перекупить приходила.
Ого, как быстро они объединились!
– Ты продала?
Задумавшись, Гульфем не уловила подвоха в вопросе свекрови.
– Да.
– За что?
– Перстень большой. Ай, какая разница!
– Вот в этом твоя беда – дешево ценишь и султана, и себя. Махидевран ничего не жаль, чтобы мужа не упустить, а ты лучше перстень возьмешь.
– Но ведь он меня не звал сегодня.
– А Махидевран звал?
Гульфем чуть успокоилась, словно примирившись с неизбежным, села, вздохнула:
– Я не удержу, уже не та.
Вдруг, словно вспомнив, поинтересовалась:
– Где Повелитель мог ночью услышать стихи, которые Хуррем читала?
– Не знаю. Никто не знает. Разве только кизляр-агу спросить?
– Ой, на нем весь гарем повис с вопросами.
– Гарем подождет.
Валиде распорядилась срочно позвать евнуха; тот прибежал, привычно семеня ножками и отирая пот со лба:
– Замучили!
– Кизляр-ага, что Повелитель там говорил о стихах? Только не ври, вижу же, что знаешь.
Евнух шепотом рассказал о ночном происшествии.
Хафсу задело, что сын не поинтересовался по поводу рабыни у матери, попытался все ре-шить сам. Не хотел спрашивать кизляр-агу – так почему не задать вопрос ей?
Да, получалось слишком много шума, на такой она не рассчитывала.
А Роксолану готовили для султана. Она сама была словно во сне, подчинялась, поворачивалась, поднимала руки, терпела, пока втирали в щеки румяна, пока сурьмили брови, рисовали на кистях рук узоры. Все вытерпела, а когда поднесли большое зеркало, чтобы полюбовалась, – заплакала, потому что отражение показывало совсем не ее, не Настю, не Роксолану, даже не жизнерадостную Хуррем, там стояла разрисованная кукла, которая, она это остро почувствовала, ни за что не понравится Повелителю. Значит, первая ночь станет последней, если вообще состоится.
– Ты чего плачешь? – всполошилась Фатима.
– Смотри, что со мной сделали. Я разрисована хуже Махидевран.
Рабыня крякнула:
– Да уж… расстарались. Ну-ка, давай чуть сотрем.
Но стереть мало что удалось. Роксолана ужаснулась: как она могла преподнести себя такой любимому? Хотелось умереть от горя на месте, но только вот взглянуть на него в последний раз и умереть.
Ни взглянуть, ни умереть не удалось.
Когда за ней пришел кизляр-ага и уже вел раскрашенную куклу к Сулейману, неодобри-тельно кося взглядом на красные щеки и густо насурьмленные брови, им дорогу вдруг преградила Махидевран:
– Куда это ты ее ведешь?
Евнух удивился:
– А то ты не знаешь? К Повелителю.
– Сегодня очередь жены, а не наложницы. Хай Аллах! Какая жалость, не получилось у рабыни, по закону не ее очередь. Так что забирай свою красотку обратно. Можешь сам с ней переспать, если получится.
Это было открытое оскорбление кизляр-аги, но его Махидевран не боялась совсем.
Роксолана вдруг почувствовала такое облегчение, словно с шеи камень сняли перед тем, как в воду бросить. Потому что хуже, чем показаться Повелителю в столь нелепом виде, ничего не могло быть.
Пусть лучше совсем не позовет, хотя бы помнить нормальной будет, а не вот такой! Роксо-лана наконец опомнилась и была готова просто удрать, а тут такой подарок – Махидевран с упер-тыми в бока руками. Девушка потянула евнуха за рукав:
– Кизляр-ага, сегодня правда право Гульфем, а не наложницы.
Евнуху страшно не хотелось навлекать на себя гнев ни Повелителя, ни Махидевран, он за-думчиво наморщил лоб, словно пытаясь припомнить, чья же и впрямь очередь.
– Чего задумался? Не делай вид, что не помнишь! Сегодня очередь Гульфем.
– А она там? – кивнул евнух в сторону спальни султана.
– Я за нее. Мы поменялись, понял? Веди свою девку к ней в конуру.
И грозная баш-кадина отправилась в султанские покои. Кизляр-ага вздохнул:
– Пойдем, она своего не упустит. Чего это они поменялись?
Махидевран, сама того не ведая, сделала Роксолане большущий подарок, не допустив раз-малеванную девушку на глаза Сулейману.

Сулейман ждал золотоволосую малышку, с трудом сдерживая нетерпение. Минуты тяну-лись вечно. Ну, где же этот кизляр-ага с его семенящей походкой? Не дождешься!
Султан встал из-за стола, прошелся по спальне. Так же нетерпеливо он когда-то ждал Махидевран, та тоже была тоненькой, как кипарис. Но с Махидевран разговоров не вел, что ей стихи, ей ласки подавай, подольше, погорячей. Страстная женщина, рядом с ней никаких наложниц не нужно.
Но сейчас султан жаждал встречи именно с наложницей, и не потому что хотел обладать, а потому что хотел снова посмотреть в ее зеленые глаза, услышать нежный, чистый голос. Сколько ей лет? Пятнадцать? Шестнадцать? Самое время для любви, замужества. Сулейман не задумывался, что будет дальше – какая разница: если она его наложница (надо не забыть отблагодарить Ибрагима за такой подарок), значит, будет на его ложе столько раз, сколько он захочет.
Но Сулейману не хотелось думать даже о ложе – просто поговорить, взять за руку, почитать стихи самому. Он знал много газелей, да каких! И сам писал. А еще хотелось, чтобы она, как утром, проплыла в необычном танце вокруг него… обнаженной… Тоненькая, наверняка, как тростиночка.
По коридору раздались шаги, Сулейман весь напрягся. Дверь открылась, он обернулся с улыбкой на устах, чтобы не испугалась, чтобы сразу поняла, что ждет.
Улыбка медленно сползла с лица султана.
– Что ты здесь делаешь?
– Ты мне не рад?
– Почему ты здесь, я не звал?
Махидевран сделала вид, что не заметила обидных слов, подплыла ближе, воркуя:
– Сегодня день Гульфем, а я так соскучилась…
Знала, чем взять, султан – хранитель законов и обычаев, ему обычай велит отдавать один день недели каждой из жен обязательно, а в остальные брать столько наложниц, сколько пожелает или сможет.
– Гульфем, но не твой.
– Я купила у нее очередь…
Махидевран помнила, как злится Сулейман при одном намеке, что очередь на ночь с ним могут переуступить и даже продать. Рассчитывала таким заявлением сразу поразить две цели: по-казать, что Гульфем способна обменять ласки Повелителя на перстень, и то, что ей самой ничего не жалко, чтобы быть с ним рядом лишнюю ночь.
Ожидала укора в ненасытности (раньше бывало и такое), но султан дернул плечом, сбрасывая ее вольную руку со своего рукава.
– Не хочу никого сегодня.
Махидевран едва не укорила, что ждал Хуррем, но сдержалась, промолчала. Ладно, она еще этой Смеющейся покажет! Пока же нужно ублажить мужа, нельзя из-за злости на какую-то рабыню потерять его расположение.
– Если гонишь, я уйду, но мне так хотелось тебя видеть. Ты редко приходишь в гарем, редко стал к себе звать. Мустафа спрашивал, а что я могу сказать? Папа занят…
Это была неправда, Сулейман бывал в гареме часто и ее к себе звал тоже, и ласки горячие не забыл, а уж о Мустафе и говорить нечего.
Ночи любви не получилось, не звал с собой на ложе Сулейман, но разговаривали долго. О Мустафе, о том, как жили в Манисе, вспоминали смешные случаи… Казалось, прошлое вернулось. Но Махидевран сама все испортила. Заметив, что Сулейман все еще прислушивается к шагам в коридоре, почти победно усмехнулась:
– Наложнице я велела вернуться в свою конуру. Сегодня не ее ночь.
Лицо султана мгновенно стало непроницаемым.
– Я сам распоряжаюсь, кому прийти. Иди к себе – придешь, если позову. Инш Аллах!
Махидевран тоже окаменела, поднялась, поклонилась, на ватных ногах проследовала к двери, все надеясь, что передумает, вернет.
Не передумал и не вернул, напротив, отвернулся к окну, словно в нем можно что-то увидеть ночью. Махидевран шла к себе, уничтоженная, растоптанная, даже злости на наложницу не было, все сосредоточилось на собственной боли. Сердце не просто кровоточило, оно обливалось кровью, захлебывалось ею.
Впервые она уходила из спальни Повелителя ни с чем, такого не бывало. Конечно, ее позора никто не видел и не знал, потому что пробыла с Повелителем долго, все могло за это время произойти. Выходя из спальни, Махидевран быстро растрепала волосы и сбила одежду, якобы одевалась сама, без помощи служанок, плотно закрыла за собой дверь, словно давая знак, чтобы султана не беспокоили.
Но гарем на то и гарем, чтобы заметить не увиденное, расслышать неслышимое, догадаться о том, что никому не известно. И слухи в нем распространяются тоже по воздуху, словно без людского участия. Не успела Махидевран дойти до своих комнат, а в гареме уже знали: султан не принял ее. В гареме не стены – сплошные глаза и уши, не светильники, а болтливые языки, все заметят, все поймут, все додумают.
Махидевран сдержалась и не расплакалась даже в своих покоях, потому что знала – и там подсмотрят, подслушают, разболтают. Лежала без сна почти до утра, но не кляла соперницу, знала, что это бесполезно, а пыталась придумать, как заполучить Повелителя к себе. Придумала и к утру сказалась больной.
Лекарь весьма догадлив; кроме того, он, как и все обитатели гарема, уже был осведомлен о причине недуга баш-кадины, а потому, когда ему, стоявшему за шелковой занавеской, Махидевран протянула руку, чтобы посмотрел и поставил диагноз, а в той руке оказался (видно, по рассеянности больной) увесистый кошелек, быстро пришел султанше на помощь.
– Баш-кадина страдает от тоски, сердечному горю едва ли можно помочь. Его лечит лишь время… – В этот момент больная так многозначительно кашлянула, что лекарь поспешил добавить: – И любовь. Я передам валиде-султан, чтобы она поведала о том Повелителю. Мать наследника очень слаба.
Раздался горестный вздох, словно Махидевран и впрямь была при смерти.
Валиде пришла проведать несчастную тотчас.
– Что случилось, Махидевран?
– А что может случиться с отвергнутой женщиной? – Голос слаб, едва слышен, на лбу ткань, смоченная в уксусе, вокруг ароматные свечи, точно баш-кадина и впрямь серьезно больна.
Ее ближайшая служанка Эльмас поддакнула:
– Баш-кадина с утра ничего в рот не брала, умрет ведь с голода.
Валиде-султан промолчала, но от ее глаз не укрылся поднос, который спешно затолкали под ложе, и виноградинка, скатившаяся к ножке столика.
– Я передам Повелителю, что ты больна. И почему, тоже скажу.
Махидевран всхлипнула, и в этом вздохе не было наигранности.

После ухода свекрови Махидевран немного подождала и скомандовала:
– Достаньте поднос, быстрей, а то еще кто-нибудь придет проведать. И не оставляйте его на виду, нужно унести отсюда.
– Может, лучше не прятать, а просто накрыть и сказать, что вы смотреть не можете на еду?
– Да, так лучше.
Она со вкусом подкрепилась, но не успела доесть рахат-лукум, который нынче особенно удался повару, готовившему конфеты, как раздались шаги. Эльмас только успела накинуть на под-нос ткань, чтобы не было видно, что еда ополовинена.
Сулейман тоже решил навестить жену. Он понимал, что обидел Махидевран, хотя не желал этого. Сулейман все же любил эту страстную толстуху, к тому же толстухой она стала недавно, а страсти своей не растеряла. И она мать Мустафы, это тоже много значило.
– Как здесь душно!
– Повелитель… – слабым голосом простонала «больная», – я сейчас встану, чтобы вас по-приветствовать.
Возможно, Сулейман бы и принял эту игру, поверил в ее недомогание и голодовку (валиде сказала, что обожающая поесть Махидевран не может проглотить и кусочка), но вдруг увидел бе-лую полоску сахарной пудры от рахат-лукума, оставшуюся на верхней губе баш-кадины.
С трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, он жестом показал, чтобы лежала.
– Лежи, лежи, я вижу, что ты слишком слаба. Разве можно не есть, так и умереть недолго.
– Я и смотреть на еду не могу…
Султан присел на диван, где лежала жена, и вдруг провел пальцем по ее верхней губе:
– Ты лечишься рахат-лукумом? Какое странное лекарство придумал этот лекарь – неудиви-тельно, что тебя мутит. Нужно заменить лекаря, я сейчас же пришлю другого и распоряжусь, чтобы убрали еду, если ты на нее смотреть не можешь. Эй, уберите немедленно все! 
Служанки метнулись выполнять волю Повелителя. Даже Махидевран не могла бы возра-зить.
– Иногда поголодать для лечения полезно, особенно после рахат-лукума. Только полежи несколько дней, не вставай, чтобы от слабости не упасть. Я сейчас пришлю другого лекаря.
Он говорил совершенно серьезно, только в глубине глаз плясали чертики. И совсем не хотелось извиняться за вчерашний отказ приласкать ее.

Выйдя из покоев баш-кадины, подозвал к себе кизляр-агу:
– Баш-кадина больна, на еду и смотреть не может. Проследи, чтобы два дня ничего не приносили из кухни.
Он хотел сказать, чтобы еще привели лекаря, но решил, что это будет уже слишком. Пусть Махидевран просто отлежится, поголодав. Хотя какое голодание, у нее наверняка припрятаны сла-сти, к тому же кто мешает служанкам сделать вид, что у них приступ обжорства, и натащить еды якобы для себя?
Султан снова подозвал кизляр-агу.
– А куда ты дел маленькую певунью вчера?
– Отвел обратно; баш-кадина…
– Я знаю. Пусть так. Но сегодня не день жен, приведешь ко мне. И никого не слушай, даже если кто-то ляжет поперек моей двери, понял?
– Да, Повелитель.
– Все, достаточно объяснений. Ее не предупреждай, просто придешь вечером и приведешь, пусть придет, какая есть.
Ему почему-то очень понравилась мысль застать Хуррем едва ли не встрепанной. Так инте-ресней, чем подготовленные, щедро намазанные маслом, надушенные женские тела.
– Ты все понял? Чтоб никто не знал и не готовил.
– Я понял, Повелитель.

Роксолана с трудом отмыла все намазанное на нее в предыдущий день, пришлось долго тереть щеки, да и тело тоже, полоскать волосы. В них остался легкий мускусный запах, но это приятно, ненавязчиво.
Так-то лучше. Какое все же везение, что вчера Махидевран не позволила ей войти к султану размалеванной и до удушья облитой всякой всячиной.
Фатима посмеялась:
– Ты отмываешься так, словно желаешь забыть вчерашний день.
Роксолана подумала, что утро нет, а вот вечер хочется.
– Дай я тебя подушу другим.
– Что это? – почти шарахнулась Роксолана.
– Не бойся, этот запах ненавязчив, но привлекает мужчин.
– Каких мужчин, Повелитель больше меня не звал. И не позовет, потому что я для него ни-кто, так, певунья на один день.
В голосе горечь, потому что в небе уже первые звездочки, а за ней не пришли, – значит, сегодня уже не позовут, а завтра султан о ней напрочь забудет.
Ну и пусть, ну и хорошо, ей же так спокойней. Это лучше, чем враждовать с Махидевран. И воспоминания о вчерашнем утре остались хорошие. Нет худа без добра, а еще говорят, мол, не было бы счастья, да несчастье помогло.
– Ты чего бормочешь?
– Радуюсь, что больше не зовут и не раскрашивают, как куклу.
– Что не раскрашивают – хорошо, а про не зовут – не думаю. Не за мной же кизляр-ага пришел.
Роксолана резко повернулась и действительно увидела входившего в комнатку кизляр-агу. Сердце прыгнуло, норовя вырваться из груди.
– Пойдем со мной.
Фатима засуетилась:
– Сейчас, мы ее быстро переоденем и причешем.
– Нет, сказано привести как есть. Пойдем.
Роксолана послушно отправилась за евнухом, а Фатима сзади зашептала:
– Вот и хорошо, так даже лучше, собственную красоту покажешь, а не намалеванную.
Конечно, гарем заметил, что повели Хуррем к Повелителю безо всяких украшений и в про-стой одежде, даже волосы слегка заколоты…
А у Роксоланы так стучало в висках, что мало понимала, куда идет, не замечала, как ноги ступают.
Раскрылась дверь в покои султана, ее подтолкнули, и дверь плотно закрыли.
Роксолана забыла все, чему учили: что нужно немедленно пасть ниц, если позволят встать и скинуть с себя одежду. Но даже если бы не забыла, то как это сделать, если должна быть обнаженной под большим халатом, а она в шальварах и кофточке?
Сулейман снова стоял, отвернувшись к окну, уже по легким шагам понял, что пришла та, которую ждал, но обернулся на всякий случай с серьезным, почти строгим лицом. И увидел испуганную девочку, просто не знающую, как себя вести.
– Подойди сюда.
Она сделала два шага и остановилась, не решаясь ни шагнуть ближе, ни пасть на колени, потому что он смотрел в лицо.
– Вчера тебя не пустили? – в голосе смех.
– Нет.
– А сегодня ты не причесана… – его пальцы уже касались волос, вызывая у нее дрожь, – не одета…
– Я не успела, Повелитель… Кизляр-ага торопил…
– Я приказал. Пойдем. – Сильная рука взяла ее за руку и потянула во вторую комнату. Халат остался валяться на полу в первой.
Это была спальня и, видно, личная библиотека, потому что стояла кровать под большим балдахином, диваны, а на столике лежали книги.
Заметив взгляд Роксоланы, прикованный к фолиантам, Сулейман улыбнулся:
– Читать умеешь?
– Да.
– Любишь?
– Да.
– Садись.
Роксолана присела на краешек большого дивана.
– Где научилась?
– В Кафе.
– В Кафе? Откуда ты родом?
– Из Рогатина. Славянка.
– Это я вижу. А в Кафу как попала?
Она не знала, можно ли говорить, но решилась:
– На наш город татары налетели, в плен захватили, увезли в Кафу. А там уже в школе учили.
– Чему?
– Многому: поэзии, арабскому, персидскому, турецкому, греческому, философии…
– Чему?!
Неужели султан не знает, что такое философия? Ой, зря сказала!
– Мас Аллах! Впервые вижу женщину, которая знает, что такое философия.
– У вас никогда не было наложниц из Кафы?
Он смутился. Роксолана снова обругала себя за несдержанный язык.
Сулейман встал, поднялась и Роксолана: когда Повелитель стоит, сидеть нельзя. Она поче-му-то не чувствовала себя рядом с ним рабыней, скорее женщиной при старшем мужчине.
Его руки отвели волосы на спину, запутавшись в роскоши золота.
– Какие у тебя волосы… Так чему еще учили в Кафе?
Руки уже освобождали от одежды, хотя и неумело. Открылась грудь. Сулейман замер, лю-буясь совершенными округлостями с торчащими в стороны сосками. Осторожно, словно боясь спугнуть дивное ведение, коснулся одного, потом второго, слегка сжал обе руками. Потом положил ее на ложе, пробежал руками по груди, по телу, стал стягивать шальвары, смеясь:
– Впервые в жизни раздеваю женщину.
Сбросил свой халат. Она старалась не смотреть на сильное тело, но невольно подглядывала сквозь неплотно сомкнутые ресницы. То, что увидела, бросило в дрожь… Роксолана тряслась, как лист на ветру.
– Ты боишься? Почему, я страшный?
– Нет.
– Ты умеешь ласкать мужчину?
– Я была плохой ученицей…
– Почему?
Она вдруг вспомнила, за что ругали в Кафе.
– Не могла этому учиться, смотрела с закрытыми глазами.
Ожидала, что начнет ругаться или вообще выгонит негодную, ничего не умеющую рабыню. А он вдруг… рассмеялся тихим, ласковым смехом.
– Ничего, я научу. Всему научу, если будешь учиться.
Хотелось крикнуть, что будет, но даже дыхание сбилось, потому что сильные руки скользнули под ягодицы, а губы нашли сосок груди. Ее захлестнуло, понесло волнами ощущений.
Потом, не удержавшись, чуть вскрикнула:
– А! А…
– Тихо, тихо, больше больно не будет, это только раз.
Она была готова терпеть любую боль от этих рук, от этого тела. Но он дарил только ласку, которая уносила в какие-то такие дали, что Роксолана забылась, ответила со всем жаром молодого, хотя и неопытного тела. Дышала толчками, как и он, прижималась, отдалялась, совершенно не думая о полученных в Кафе уроках, просто потому, что требовало собственное тело, обнимала его в ответ на объятия, отвечала на поцелуи…
Когда все закончилось, он просто прижал ее к себе спиной, обхватив сильными руками, а она с восторгом чувствовала его горячую близость. Сулейман лежал, вдыхая запах ее волос и думая о том, чтобы воспоминание о боли не захлестнуло воспоминания о ласках.
Немного погодя пальцы снова нашли ее грудь, тронули упругие соски, зашевелили их. Су-лейман с удовольствием почувствовал, как откликается на ласку ее тело, как она напряглась, пере-вернул на спину, заглянул в глаза:
– Уже не больно?
– Нет.
– Больше не боишься?
Роксолана смутилась:
– Нет.

Вопреки обычаю, он не отпустил ее до самого утра. Роксолана заснула, а Сулейман еще долго разглядывал ее спящую, легонько, чтобы не разбудить, гладил тело, волосы, почему-то улыбался счастливо-счастливо. Может, потому, что от его прикосновений улыбалась она, спящая? Или потому, что прижалась, как ребенок, к его груди, уткнулась носом, и он лежал, не шевелясь, однако руку с ее ягодиц не убирал. Это было его, он хозяин и по праву мог держать!
Под дверью до утра топтался взволнованный кизляр-ага. Вечно эта Хуррем! Не может без нарушений. Разве не знает, глупая, что от Повелителя нужно немедленно уходить? Никто не дол-жен видеть султана спящим!
Фатима хитро усмехнулась:
– Видно, не отпускает нашу красавицу Повелитель, понравилась.
– Красавицу! – фыркнул евнух. – Фесуфан Аллах! Нашла красавицу! Ни тела, ни лица.
– Это тебе не нравится, а Повелитель вон как очарован.
Кизляр-ага опомнился; как бы ни был он зол на Хуррем, отмахнуться от того, что вчера сул-тан, глянув в глаза наложницы, покраснел, а сегодня вон что творится, нельзя. И что он там увидел? Нужно присмотреться, решил евнух, приваливаясь к стене, чтобы посидеть.
Ох, тяжелая у него служба… Повелитель женщин ласкает, а он под дверью ждет, а потом обратно в покои ведет, а утром раньше всех встать надо, чтобы чего не пропустить, и днем из-за этих женщин никакого покоя.
Они с Фатимой так и прикорнули до утра – на корточках у стены.

Перед рассветом Роксолана проснулась и мысленно ужаснулась. Кизляр-ага не прав: она помнила, что должна немедленно уйти, но как уйти, если даже сейчас лежит, уткнувшись носом в грудь султана, его нога закинута на ее бедра, ее голова лежит на руке Сулеймана, а ладонь Повелителя по-хозяйски держит за попку? Змеей и то не выскользнула бы из таких объятий. И верно ведь, хозяин – что скажет, то и будешь делать. Но Роксолана почувствовала, что готова быть рабыней вот у этого господина; напротив, если султан откажется от нее, тогда будет горе.
Она невольно шевельнулась и почти сразу почувствовала, как зреет его желание, еще не проснувшись, он уже снова хотел ее. Так и есть, сонный, поцеловал, перевернул на спину, и снова их обоих понесла волна страсти.
Когда закончилось, Сулейман, счастливый, устроился у нее на груди, все еще не выпуская из объятий. И Роксолана тихонько гладила его плечи, боясь прикасаться к голове.
– Ты родишь мне сына. Обязательно родишь.
И засмеялся тихо и счастливо.

На рассвете сомлевших, несчастных евнуха и служанку разбудил вышедший из своих покоев султан. Кизляр-ага вскочил, ошалело глядя вокруг. Повелитель вышел, а где же эта?!
Сулейман приложил палец к губам:
– Пусть поспит, не будите. Позови слуг одеться.
Повелитель оставил спать в своей постели наложницу?! Такого в гареме не бывало!
Сулейман быстро оделся, снова прошел в спальню, некоторое время молча смотрел на спящую – теперь уже женщину, тихонько поцеловал ее в лоб и вышел. Ему пора отправляться на утренний намаз.
Роксолана слышала, как он целует, хотелось потянуться и обнять, но не решилась. Одно дело – жарко обниматься ночью, но совсем другое – сейчас, когда в окне брезжит рассвет. Было стыдно, хотя ничего непозволительного не сделала. То, что не ушла, так это не ее вина.
И Сулейман, кажется, доволен, хотя она неопытная. При воспоминании о ночных ласках лицо полыхнуло, а внизу живота стало горячо.

Кизляр-ага и Фатима нерешительно топтались перед дверьми. Кому из них войти в спальню, чтобы разбудить Роксолану? Не в полдень же ее вести обратно?
Но кизляр-аге видеть нагую икбал нежелательно, даже при том, что он евнух, а Фатиме не следует входить в спальню султана. Наконец, Фатима решилась – махнув рукой, она толкнула дверь в покои Повелителя.
Евнух остался у дверей сторожить. Кто бы мог подумать, что эта пигалица придется по душе Повелителю? Хм, сам кизляр-ага ни за что бы такую тощую не выбрал, у нее же талия в кольце с его пальца поместится, правда, грудь большая, зато лицо!.. Ротик маленький, носик вздернутый, лоб большущий, как у мужчины, это все из-за глупой учености! Разве может женщина учиться, как мужчина? Глупости, дело женщины – быть умелой в постели, а кизляр-ага почему-то был уверен, что эта ничего не умеет.
Чем тогда султана очаровала? Евнух вздохнул: кто их поймет, тех, у кого все есть, даже рос-кошные женщины и способность заниматься с ними любовью.
Долго размышлять о странностях выбора пресыщенного султана не пришлось. Из покоев выскользнула Фатима, ведущая закутанную в большой халат сонную Роксолану.
Когда служанка вошла, Роксолана уже ломала голову, как ей теперь выйти, потому Фатиме обрадовалась:
– Мне уйти нужно! Я не могла раньше, Повелитель не отпускал.
– Пойдем, помогу. Я халат принесла.
– Хорошо… Помыться бы.
– Пойдем, пойдем.
Фатима заметила расплывшееся по постели пятно, оглянулась в поисках одежды Роксола-ны, но не нашла, завернула ее, голенькую, в халат и повела вон. Шальвары остались валяться там, куда их отбросил Сулейман, – с другой стороны кровати.
Конечно, с рассветом гарем уже знал, что Хуррем провела ночь в спальне султана! Да-да, он не выпустил наложницу до самого утра. Какой скандал! Что же скажет Махидевран султан?! А валиде? А Гульфем? Гарем снова гудел, как растревоженный улей.
Роксолана старалась не выходить из комнатки, где жили они с Гюль, но то и дело находи-лись любопытные, которым срочно понадобилось что-то узнать, посмотреть вышивку или просто посоветоваться по поводу стежков.
Удивительно, но Гюль, с которой до сих пор были дружны, смотрела завистливо и губы поджимала так, словно Роксолана ее чем-то обидела. Раньше им нечего было делить, но теперь у Роксоланы было свое, недоступное Гюль – внимание Повелителя.
– Чем ты его околдовала?
– Околдовала? Ничем. Ты же знаешь, я все время у тебя на виду. Гюль, я не знаю, почему Повелитель выбрал именно меня.
Роксолане вовсе не хотелось терять единственную наложницу, которая относилась без за-висти, но она уже понимала, что теперь и Гюль завидует. Но если ради того, что было этой ночью, нужно вынести зависть и даже ненависть всего гарема, она согласна!
Роксолана еще не знала, что такое в действительности зависть и ненависть гарема и что ей предстоит испытать все сполна. Что за счастье быть с Сулейманом она хлебнет полной чашей, но если бы кто-то предупредил об этом, согласилась бы.
Девушка понимала, что Сулейман позовет еще раз, и если бы пришлось идти по битому стеклу, пошла бы. И между рычащих львов пошла, и под ударами плетьми тоже.

Немного погодя явился кизляр-ага.
– Ты теперь икбал, потому должна переселиться в другие покои. А еще выбрать себе служанок, или я подберу.
– А Фатиму и Гюль можно?
– Можно. К вечеру освободят чьи-то покои, какие – укажет валиде, перейдешь.
Валиде плохо себя чувствовала, потому ей с утра было не до Хуррем. Конечно, хезнедар-уста доложила о ночном происшествии и о том, что Хуррем вышла из спальни Повелителя только с рассветом, но Хафса отмахнулась:
– Ничего страшного. Повелитель волен держать у себя наложницу сколько хочет. Я не завидую этой девчушке, сейчас против нее ополчится весь гарем.
Но на этом сочувствие валиде-султан и закончилось. Одной Хуррем больше, одной мень-ше… Если не дура, сумеет удержаться в икбал и даже стать кадиной, это не страшно, потому что и Махидевран, и Гульфем уже надоели даже валиде. Пусть Сулейман развлечется.
Надо сказать кизляр-аге, чтобы переселил малышку в новые, более подобающие покои. Следовало только подумать, кого из наложниц, давно не бывавших в спальне Повелителя, убрать назад, в общие комнаты. Но у валиде раскалывалась голова, а потому она решила заняться переселением завтра. Это полезно и для самой Хуррем, чтобы не подумала, что одноразовые объятия Повелителя могут вознести на самую вершину. Вершина уже занята Махидевран, а под-ступы к ней – Гульфем; наложницам, даже если они икбал, можно только взирать снизу вверх.
Если честно, то валиде не спешила еще по одной причине. Она лучше многих понимала, что стремительное возвышение Хуррем поссорит ту со всем гаремом, особенно с Махидевран и Гульфем. Чтобы не пострадать, малышке нужно либо сразу стать самой любимой у Повелителя, либо на некоторое время притихнуть. Именно в помощь малышке валиде и придержала распоряжение о переселении. Если этой ночью Сулейман снова вспомнит о своей наложнице, переселять стоит, а если нет, то ни к чему подставлять Хуррем под насмешки той же баш-кадины.
Валиде вовсе не была жестокой и хорошо помнила собственные унижения в гареме, даже при том, что была кадиной. Она не была матерью наследника, ведь не Сулейман должен был стать султаном после Селима, но ее все равно старшие жены норовили унизить при каждой возможности. Им всем почти не доставалось внимания Селима, зато между собой ненависти хватало сполна.
Хафсу спасло то, что она была в Кафе и ее отец помог Селиму войском, именно потому старшие жены не посмели тронуть младшую. Даже отравить не посмели, но на полагающееся ей место указывали при любой возможности. Она все стерпела и стала валиде.
Нет, Хафса не думала, что Хуррем станет кем-то выше икбал или просто кадины, родив Су-лейману ребенка. Но кадина, хотя и зовется женой, никаких прав, кроме положения повыше икбал, не имеет. Права только у законных жен, а любимая жена сегодня одна, завтра другая. Стать законной женой, даже четвертой, Хуррем не грозит, она рабыня, султаны на таких не женятся.
Валиде лукавила сама с собой: женились султаны и на наложницах, объявляли их баш-кадинами, но вот стать валиде-султан таковым пока не удавалось. Гульфем тоже бывшая наложница, правда благородного происхождения, не куплена на невольничьем рынке, это много значит.
Хафса задумалась о том, кто же в действительности Хуррем. На расспросы девушка отвеча-ла уклончиво.
– Кто твои родители?
– Люди.
– Чем они занимаются?
– Живут.
Но для простолюдинки она слишком много знает, нельзя за два года даже в Кафе столь многому научить. Валиде знала о школе невольниц в Кафе, слышала, что там дают прекрасное образование, потому и поддержала Ибрагима, когда грек решил привести султану девушку из Кафы. Но сейчас валиде решила не торопиться и немного выждать. Чего?
Прежде всего, как поведет себя Сулейман. Если девушка понравилась и в постели тоже (не зря же держал до утра!), то будет приглашена еще раз. К тому же Хуррем могла забеременеть, хотя это не гарантия, что выносит ребенка, в гареме легче зачать, чем родить. А еще… надоест же Махидевран страдать голодной, и тогда толстушка непременно постарается вышвырнуть соперницу из спальни Повелителя.

Хафса не подозревала, насколько быстро состоится стычка Махидевран и Хуррем.
Роксолану даже переселить не успели. Узнав, что Сулейман распорядился и в эту ночь при-вести к себе новенькую, Махидевран взорвалась! Она забыла о том, что больна, что голодна, сама метнулась к Хуррем.
Удивительно, как быстро распространяются все новости в гареме: те, от кого что-то зависе-ло, едва успевали подумать, а гарем уже знал, чего следует ожидать. Роксолана всего раз побывала на ложе Повелителя, а ее уже возненавидели. За что, в чем ее вина? За удачливость, за то, что ее выбрал Сулейман, а больше всего за то, что перед ней покраснел, что готов пасть перед этой коротышкой на колени. Подумать только, маленькая, далеко не самая красивая, разве что стихи читать умеет и рассуждать, как мужчина, а вон как вдруг возвысилась!

0

6

Если бы Повелитель позвал новую икбал действительно почитать стихи, а потом выставил прочь, как сделал с Махидевран, гарем посмеялся бы над незадачливой одалиской, но простил, даже пожалел бедолагу. Но теперь все обитательницы женского царства, как одна, встали на сто-рону обиженных султанских жен. Ненавидели и боялись Махидевран, насмехались над Гульфем, но только до возвышения Хуррем. Теперь все одалиски были на стороне жен и против Роксоланы.
Почему, ведь это не ее выбор, она ничего не сделала, чтобы оказаться в спальне Повелителя, никого не отталкивала, никому не делала зла, ни с кем не боролась? Вот потому и завидовали особенно сильно. Если бы она кого-то отравила или оттолкнула, если бы без конца крутилась подле валиде или Хатидже, втиралась в доверие к кизляр-аге, тогда понятно, тогда возвышение было бы заслуженным, заработанным трудом и кровью, унижениями, лизанием подошв, следовательно, понятным, а так…
Ну кто же поверит, что султан может сойти с ума от маленькой тощей девчонки с курносым носиком и небольшими, пусть даже красивыми глазами? По гарему понеслось: околдовала! Это чары, не иначе!
Гарем возненавидел ни в чем неповинную Роксолану в одночасье, возненавидел от зависти, от безнадежности, от понимания, что самим такого не добиться, даже если лечь поперек пути следования Повелителя.
Но если гарем страдал от зависти, то Махидевран взъярилась от унижения. Она, женщина, подарившая Повелителю любимого сына Мустафу, сумевшая одолеть опытную и сильную Гульфем, отвергнута из-за появления какой-то тощей зеленоглазой рабыни?! Как может купленная на невольничьем рынке девчонка претендовать на место не просто в постели, а в душе и уме Повелителя, место, давно принадлежащее ей самой?! Не бывать этому! Рабыне надлежит быть среди рабов, а законной женой может стать только свободная женщина! Гульфем хотя и была наложницей, но рабыней не была! При этом Махидевран, как и остальных обитательниц гарема, вовсе не интересовало, что Роксолана не сама набивалась в постель к Повелителю, что ее выбрал Сулейман.
Услышав, что кизляр-аге велено снова привести Хуррем к Повелителю, Махидевран метну-лась к девушке словно взъяренная тигрица. Ну, сейчас она покажет этой наглой рабыне ее место!
Поистине, гарем узнает о событии раньше, чем оно произойдет. Все до единой одалиски и даже рабыни исчезли, как по мановению волшебной палочки, словно их унес джинн, даже евнухи вдруг стали незаметными, слившись со стенами. Кизляр-ага, увидев разъяренную толстуху, забывшую о своих недомоганиях и голодовке и несущуюся точно ураган по коридорам гарема, почесал за ухом и сбавил шаг почти до ползущего. Евнух хорошо знал, как опасно попадать под горячую руку баш-кадины, а то, что нынче рука горяча, сомнений не вызывало.
– Ой, не поздоровится сейчас Хуррем… Сама напросилась! – сделал вывод кизляр-ага и ре-шил, что проучить славянку немного стоило бы: неприятностей и волнений из-за нее случилось немало.
Но он все же поспешил, потому что оставлять Хуррем наедине со взбесившейся баш-кадиной тоже не стоило, у Махидевран сила в руках еще та…

Дверь в комнату Роксоланы распахнулась от удара, на пороге появилась разъяренная тол-стуха и с порога безо всяких объяснений набросилась на девушку. Острые ногти полоснули по лицу, потом вцепились в волосы, с силой вырывая клочьями. Прежде чем Роксолана успела опомниться, Махидевран умудрилась расцарапать ей щеки и вырвать целые пучки из кос. Будь волосы распущены, результат оказался бы плачевней.
– Ты, ничтожный кусок мяса, купленный на базаре, посмела тягаться со мной, баш-кадиной?! Я разорву тебя на части! – визжала Махидевран неожиданно тонким голосом. – Я выцарапаю твои мерзкие глаза!
Служанки забились по углам, и Гюль в том числе, ни одна не пришла Роксолане на помощь, напротив, смотрели в ожидании унижения, слез боли и отчаяния этой зеленоглазой колдуньи.
Когда баш-кадина вцепилась в нее, Роксолана, опешившая от неожиданности, даже не по-думала сопротивляться, но уже в следующее мгновение, осознав, что защитить ее некому, вырва-лась из цепких когтей взбесившейся султанши, а когда та с визгом и проклятиями снова наброси-лась на свою жертву, жертва… дала отпор. Роксолана не думала, что делает, просто ей вовсе не хотелось быть растерзанной бешеной черкешенкой, и девушка изо всей силы ударила ту ногой в живот, но толстуха уклонилась, и удар пришелся по коленке.
Визг Махидевран на мгновение захлебнулся, но потом перешел в рычание. Совершенно озверевшая баш-кадина бросилась на Роксолану уже с явным намерением не выпустить ту живьем из своих цепких рук. Но теперь девушка решила защищаться, даже если после того ее ждет смерть, терять больше нечего.
Неизвестно, чем бы все закончилось, однако кизляр-ага сообразил, что отвечать за свер-шившееся все же придется, а потому сделал знак бывшим до того мгновения буквально невиди-мыми евнухам, и те не позволили баш-кадине сделать больше ни одного движения.
– Ты?!.. Мерзкий червяк?! Кастрированный слизняк, смеешь мешать мне расправляться с рабыней?!
Зря баш-кадина наживала себе врага в гареме таким способом: кизляр-ага мог улыбаться, но никогда не забывал нанесенной обиды. Он позволил Махидевран потаскать за волосы Хуррем только потому, что не желал связываться со взбешенной черкешенкой и хотел немного проучить саму роксоланку, но это вовсе не означало, что он готов терпеть унижение от баш-кадины.
Не в роксоланке дело: то, что ее потрепали за волосы, даже хорошо, пусть помнит свое ме-сто, но дальнейшее опасно, потому что за испорченную внешность наложницы спросят, прежде всего, с него, кизляр-аги. Если потрепали не слишком сильно, можно отговориться, что не успел: пока, мол, шел выполнять приказ Повелителя привести Хуррем, та успела подраться с Махидевран.
Кизляр-ага не сомневался, кого обвинят в драке; едва ли вина ляжет на баш-кадину, та не раз била и даже уродовала неугодных наложниц, ей всегда сходило с рук. Значит, пострадает строптивая роксоланка. Что ж, если выбирать между ней и баш-кадиной, то кизляр-ага, конечно, выбирал Махидевран. Баш-кадине потом можно объяснить, что скрутили, просто чтобы драка не зашла слишком далеко, ведь султан предупреждал, что его гнев падет на любую женщину, затеяв-шую драку. Кизляр-ага знал, что Махидевран накричит, что она не любая, а мать наследника, но знал, как ответить.
Думать сейчас о том некогда, надо выполнять приказ Повелителя и доставить в его спальню Хуррем в том виде, в каком ее застанут.
Оглядев растрепанную и исцарапанную Роксолану, кизляр-ага сложил губы трубочкой, что-бы они не расплылись в усмешке. Он выполнит приказ Повелителя, пусть тот увидит роксоланку именно такой. Вот и будет оправдание перед баш-кадиной, мол, для нее же старался. Вряд ли султану понравится такая встрепанная наложница.
– Повелитель прислал меня привести тебя к нему такой, как есть…
На устах кизляр-аги мед, а в глазах насмешка. Как это смогли увидеть рабыни, непонятно, вроде стояли за его спиной, но они вдруг исчезли все, как одна, понимая, что кизляр-аге нежела-тельно, чтобы Хуррем приводили в порядок. Гарем не только видит и знает все, что происходит даже за закрытыми дверьми, он еще и понимает недосказанное, домысливает недодуманное, предвосхищает несвершившееся. Рабыни поняли намерения кизляр-аги даже лучше, чем он сам.
Роксолана приложила ладонь к расцарапанной щеке – на пальцах осталась кровь.
– Не пойду!
– Что? – Кизляр-ага даже не сразу понял, что она ответила. Служанки из своих углов тара-щили глаза, с трудом сдерживая возгласы ужаса. – Что ты сказала? Не пойдешь?!
Роксолане было уже все равно: появиться в таком виде перед Сулейманом она не могла, это сродни позавчерашней раскраске. Она больше похожа на чучело, чем на женщину.
– Не пойду! Передай Повелителю, что кусок мяса, купленный на базаре, слишком изуродо-ван, чтобы показаться ему на глаза! И скажи, что у меня вырвано слишком много волос, чтобы те-перь они могли понравиться Повелителю.
Кизляр-ага на мгновение замер. Сначала он даже не знал, как относиться к такому заявле-нию, но потом подумал, что, может, это и к лучшему. Никто не посмел бы отказаться выполнять приказ Повелителя, а ослушавшуюся наложницу, несомненно, ждала страшная казнь. В лучшем случае, пожалев, ее просто задушат шелковым шнурком, но Махидевран не упустит возможности насладиться видом мучений уничтоженной соперницы. Так что Хуррем вряд ли будет смеяться и дальше, ее ждет нечто страшное, и выручать строптивую наложницу, пусть даже икбал, кизляр-ага не собирался. Как и все остальные.
Евнух только пожал плечами и отправился к султану. Если человек желает сунуть голову в петлю – это его дело, зачем мешать? К тому же от этой Хуррем столько проблем. Кизляр-ага вспом-нил прошлую бессонную ночь на корточках под дверью спальни Повелителя и мысленно решил, что лучше пусть туда ходит Махидевран, это спокойней.

Когда он вышел за дверь, Роксолана оглянулась. Из комнаты вслед за кизляр-агой непонятно как исчезли и все рабыни, включая Гюль и Фатиму. Девушка с горечью подумала, что ни та ни другая не заступились, а вот теперь постарались отгородиться, чтобы не быть обвиненными в соучастии в неповиновении.
Одна, она совсем одна против гарема.
Роксолана разозлилась. Ну и пусть! Что же, нужно было упасть на колени и лизать грязные пятки взбесившейся черкешенке? Ни за что! Убьют? Лучше пусть убьют, чем каждый день терпеть вот такое. С таким лицом пред Повелителем появиться невозможно, но и не появиться тоже. В лю-бом случае это конец.
Неожиданно пришло успокоение. Она не кусок мяса, она человек, к тому же куда более ум-ный и образованный, чем эта толстуха!
Роксолана слегка отерла кровь рукавом, при этом лишь размазав ее по лицу, попыталась собрать волосы. На ковре валялись вырванные пряди. Действительно хорошо, что волосы не были распущены, иначе Махидевран непременно вырвала бы клочья, которые потом не отрастут.
Стало вдруг смешно: когда потом? К чему теперь роскошные волосы? Уже сегодня за непо-виновение и драку ждет казнь, так что о волосах можно не заботиться. Конечно, зачинщицей назовут ее, баш-кадину ни за что не накажут. А, семь бед – один ответ! Будь что будет.
Роксолана едва успела расплести косу и начать снова заплетать ее, как вернулся потрясен-ный кизляр-ага. Он действительно плохо соображал, что происходит, потому что услышанное от Повелителя могло кого угодно в гареме повергнуть в шок.
Дело в том, что Сулейман, молча выслушав сообщение евнуха о драке в гареме, спокойно приказал:
– Пойди и попроси, чтобы пришла.
От неожиданности кизляр-ага даже икнул и переспросил:
– Кому сказать?
– Хуррем. Я разве звал кого-то другого?
– Хур… Хуррем?..
– Пойди к Хуррем и скажи ей, что я просил прийти в таком виде, как она есть.
Не брякнуться оземь евнуху помогла только многолетняя выдержка и привычка к любым неожиданностям, но от султана он вышел на подгибающихся в коленях ногах и с полным сумбуром в голове. Почти бежал, плохо соображая, что делает, едва не пал на колени перед строптивой наложницей. Повелитель просил, не приказывал, а просил ее прийти! О, Аллах, такого в гареме не бывало никогда, ни при Сулеймане, ни при прежних султанах. Такого не бывало ни в одном гареме мира!
Гарем притих, творилось что-то, что осознать невозможно. Повелитель попросил рабыню прийти! Не приказал, не отправил ее в Босфор, не распорядился дать полсотни плетей за ослуша-ние, а попросил прийти к себе в спальню!
К валиде метнулись докладывать о невиданном; та поднялась, невзирая на недомогание, но идти к сыну не рискнула, тоже не понимая, что происходит. Конечно, Махидевран поступила глупо, устроив расправу над наложницей вот так, могла бы выждать до завтра. Но Махидевран никогда не отличалась сдержанностью, за что ее и полюбил Сулейман – была неистовой и в жизни, и в постели.

Роксолана обомлела: ее не схватили, не бросили на съедение диким зверям, не посадили в кожаный мешок – напротив, султан попросил прийти, даже избитую!
Наверное, Махидевран нажаловалась, что стукнула ее по коленке. Ну и пусть, жаль, что не стукнула сильней! Эта баш-кадина вон как лицо расцарапала. Подбитый глаз быстро заплывал, мешая смотреть, саднили красные полосы на лице. Хороша красавица… Ну и пусть! Пусть! Пусть!
Роксолана гордо выпрямилась и шагнула вперед. Даже если Повелитель прикажет бросить ее в залив, ужаснувшись растрепанному виду, она хотя бы увидит его еще раз. При мысли о том, что эта встреча с Сулейманом будет последней, слезы невольно хлынули из глаз. Вот пока Махи-девран таскала за волосы и царапала лицо, Роксолана не плакала, хотя было больно и унизительно, а сейчас стало невыносимо горько от понимания, что счастье такое короткое. Недаром ей все время твердили, что ночь у султана, даже если попадешь к нему на ложе, для большинства становится последней. Во всяком случае, для рабынь так. А она рабыня и права на счастье не имеет.
Будь проклято рабство!
От слез защипало раны, но Роксолана не позволила себе вытереть их даже рукавом, пре-красно понимая, что из-за каждого угла, из каждой двери за ней следят десятки любопытных, со-всем не доброжелательных глаз. Все ждут ее падения, ведь никто не пришел на помощь, когда Махидевран набросилась, никто не заступился, не защитил, кизляр-ага и тот больше боялся за баш-кадину, когда Роксолана попыталась дать отпор, чем за избитую рабыню.
Ну и пусть! Она погибнет с высоко поднятой головой всему гарему назло! Даже в кожаном мешке будет петь песни, замолчит разве что захлебнувшись. Пусть ее стегают плетьми, под плетью она будет читать стихи, глядя в глаза диким зверям, тоже, а в мешке петь!
Роксолана так и вошла в покои султана – с высоко поднятой головой. Она не мясо для тор-говли на базаре, она человек, и не ее вина, что татары налетели внезапно и полонили. И сто´ит она много больше, чем эта самая толстуха Махидевран, которая только и знает, что есть и спать.
Сулейман обернулся, услышав, что девушку впустили в комнату, и обомлел. Волосы спешно собраны в косу, но без гребня заплетены неровно. Но не коса ниже пояса поразила султана, а лицо. Глаз подбит, кровоподтеки, царапины, даже кровоточащие раны, кровь размазана по лбу и щекам…
– Кто тебя так?!
Он подошел, взял ее изуродованное лицо в ладони, смотрел, ужасаясь. У девушки слезы хлынули уже ручьем. Но Роксолана сдаваться не собиралась, ее разбитая губа (и когда Махидевран успела стукнуть по губам?) дрогнула:
– Я не мясо, купленное на рынке…
– Конечно, нет! Кто так сказал?
– Баш-кадина…
– Это она тебя так побила?
Роксолане вовсе не хотелось говорить кто, но Сулейман повернулся к застывшему кизляр-аге:
– А ты где был?
– Я не успел, Повелитель. Спешил сказать Хуррем, чтобы шла сюда, а когда вошел, то едва смог оттащить рассерженную баш-кадину.
Евнух уже понял, на чьей стороне султан, но все еще боялся выступать против Махидевран открыто. Всякое бывало, это не первое нападение неистовой черкешенки на наложниц или рабынь, но ей всегда сходило с рук. Сейчас кизляр-ага был озабочен тем, как бы выдержать золотую середину между гневом Повелителя и его старшей жены. Ох, и трудная у него работа!..
– Приведи.
Коротко и жестко, никакой просьбы, никакого повеления, просто приказ.
Евнуха точно джинн унес из султанских покоев.
Сам Сулейман отпустил плачущую Роксолану и отошел к окну.
Махидевран почти вбежала в комнату, все такая же разъяренная, как была. Увидев Роксо-лану, гортанно рассмеялась той в побитое лицо. Она любовалась нанесенными проклятой сопер-нице ранами. Подбит глаз? Прекрасно. И волосы вырваны, и глубокие царапины от ногтей тоже заживут не скоро… Надо было ей еще глаза выцарапать, да противный евнух помешал! Ничего, завтра же она с этим мерзким кастратом разберется.
– Это ты избила Хуррем?
– Избила? Да ее убить мало! Посмела встать между…
Она не успела договорить, Сулейман вдруг навис над женой во весь рост. Махидевран была немалого роста и толще Роксоланы раза в полтора, а то и два, но против султана и она терялась.
– Уйди прочь! И больше не появляйся мне на глаза! Жить будешь в старом летнем дворце!
Обомлели все – и Роксолана, и кизляр-ага, и, конечно, сама черкешенка.
– Что?
– Ты стала плохо слышать от бешенства? Я сказал: уйди прочь, мерзкая женщина!
– Я мать твоего сына…
Один жест султана, и выскочившие невесть откуда евнухи подхватили сопротивлявшуюся баш-кадину, поволокли из комнаты. Повинуясь следующему жесту, кизляр-ага закрыл двери в по-кои, оставив Сулеймана с Роксоланой наедине.
Сулейман снова подошел к Роксолане, взял ее избитое лицо в ладони, та вдруг совсем по-детски хлюпнула носом.
– Прости, это больше не повторится… Я не могу приказать убить ее, она мать наследника…
– Убить?! Нет-нет! Она защищала свое положение.
Сулейман заметно помрачнел, опустил девушку, со вздохом присел на край дивана.
– Гарем… вечная вражда, склоки, ненависть… В гареме жить тяжело, сам знаю, но что де-лать? Ты будешь объявлена любимой икбал, а жить с завтрашнего дня будешь в покоях Махидев-ран, и ее служанок получишь себе в услужение.
Роксолана упала на колени перед султаном:
– Повелитель, умоляю, не надо!
– Почему?
– Умоляю, можно я останусь в своих комнатах? Не нужно мне слуг баш-кадины. Достаточно прежних двух, прошу вас!
Он с удивлением смотрел на эту непостижимую девушку: другая бы радовалась падению соперницы и служанок заставила себе ноги лизать, а эта просит оставить в маленькой комнатке, где спит с двумя рабынями. Но в чем-то она права, жить под присмотром служанок Махидевран смертельно опасно.
Снова вздохнул:
– Хорошо, но в своей комнатке ты оставаться тоже не можешь. Я прикажу валиде выделить тебе достойные покои и добавить слуг. А еще придет лекарь, чтобы привести в порядок раны.
Он вдруг заметил волосы, приставшие к ее рукаву:
– Она тебе волосы вырвала?
– Да.
– Утоплю.
– Нет! Не надо, прошу вас! Мне не нужны враги в гареме.
– У тебя их и так много.
– Не нужно больше.
– Хорошо, иди к себе. Пусть приложат примочку к глазу. Постой.
Роксолана остановилась, стараясь пониже опустить лицо, чтобы не так был заметен подби-тый глаз. Но Сулейман поднял ее лицо, внимательно вгляделся, потом осторожно прикоснулся гу-бами к одной ране за другой, закончив глазом.
– Пусть мои поцелуи помогут твоим ранам зажить скорей. Иди.
Возникший невесть откуда кизляр-ага открыл перед ней дверь, почтительно склонившись, уступил дорогу.
– Ты все понял?
Евнух кивнул:
– Да, Повелитель.

Роксолана ушла, а Сулейман сидел, уставившись в одну точку, и думал о том, как нелегко будет этой девочке в гареме. Она не Махидевран, которую привезли в подарок собственные братья и торжественно вручили султану, она рабыня, а значит, действительно не равна Махидевран.
И Сулейман был согласен с этим неравенством, но только в другом. Махидевран хватило нескольких лет, чтобы превратиться из стройной лани в толстую корову, из веселой смешливой девушки в ленивую, чванливую особу. Неужели и с Хуррем может случиться такое?! Как бы не хотелось, чтобы знание тайн гарема и умение в нем выжить заслонили собой знания поэзии и умение быть самой собой! Останется ли Хуррем живой, не превратится ли немного погодя в подобие нынешней Махидевран?
Гарем – страшное место, это султан понимал прекрасно, и защитить эту девочку он не смо-жет. Можно вызывать ее к себе каждый вечер и держать до утра тоже, но утром она пойдет к себе, где каждая служанка, каждая соседка по коридору, каждая наложница или рабыня может оказаться затаенным врагом. Хуррем не простят возвышения, не простят везения, у нее уже немало врагов, а будет еще больше. Даже жены султана враждуют между собой, так было всегда, и так всегда будет.
Сулейман прошелся по комнате, постоял, задумчиво глядя в пустоту, вздохнул. Попросить валиде присмотреть за девочкой? Наверное, это стоит сделать завтра же.
Но сделать не удалось, потому что валиде сама решила заступиться за опальную Махидев-ран: с самого утра, пока баш-кадину не увезли в старый летний дворец на острове, пришла к сыну.
– Сын мой, я понимаю, Махидевран виновата, она не сдержалась, но это просто из ревно-сти. Вы должны быть рады ревности матери наследника, она оберегает ваше внимание.
– Валиде, вы видели, как она избила Хуррем?
– Как бы ни пострадала Хуррем, она рабыня. Неужели вы предпочтете рабыню баш-кадине? Эта рабыня…
– Эта рабыня стоит многих других. И вы об этом прекрасно знаете.
– Неужели потому, что она умеет красиво говорить и читать стихи?
– Потому, что она разумна и смеет быть самой собой. Надеюсь, так и останется, потому что лживые и злобные красавицы мне уже надоели.
– Сын мой, все женщины одинаковы. Хуррем прожила в гареме совсем немного, потому еще не изменилась, никто не знает, какой она будет через полгода.
Сулейман нахмурился, мать точно угадала его опасения, но он все равно верил, что эти зе-леные глаза останутся такими же лучистыми, а сердце добрым. Но тут же подумал, что с добрым сердцем Хуррем в гареме не выжить. И все же ему совсем не хотелось, чтобы она стала опытной и жестокой, чтобы ссорилась с остальными обитательницами гарема, завидовала, делала гадости или сплетничала. Если начнет это делать, то станет так же не интересна.
Гарем для Сулеймана был проблемой. Он любил красивых женщин, с удовольствием брал их себе на ложе, наслаждался близостью, но как только выяснялось, что они больше ничего, кроме любовной страсти, не знают, что двух слов, если это не сплетни и не злословие, связать не умеют, становилось неинтересно. Султан сам не сознавался, что для ночных ласк вполне хватило бы рабынь попроще, но женщин дарили, особенно много их стало после переезда в Стамбул, валиде все внушала, что у блестящего султана должен быть блестящий гарем. Вопрос «зачем?» задавать не следовало.
Сколько женщин, даже очень красивых, нужно мужчине? Сулейман несколько лет был влюблен в свою Махидевран, не замечая, что та расплылась и поглупела, в остальные дни для ласк ему вполне хватило бы нескольких рабынь. Даже если брать каждую ночь другую женщину, то при двух женах требуется еще пятеро. А если звать на ложе какую-то из жен или наложниц чаще, то и того меньше.
И вдруг Сулейман понял: если бы было так, он вполне мог привязаться и даже полюбить какую-то из наложниц. Именно этого боялись жены, а на страже их интересов стояла валиде. Потому у султана такое множество красивых женщин, много – значит ни одной. Большинство наложниц он не только не позвал повторно, но и не вспоминал об их существовании. Кроме вот этой зеленоглазой малышки.
Махидевран правильно испугалась: Сулейман уже понимал, что Хуррем станет его любимицей надолго, если, конечно, не превратится в клушу, как все остальные до нее. Сердце-вещун подсказывало, что не превратится, что эта необычная малышка не такая, как многие красотки, побывавшие на султанском ложе и не оставившие следа в его душе.
Нужно поблагодарить Ибрагима за такой подарок и поинтересоваться, где он купил Хуррем и откуда у нее такие познания, – решил для себя Сулейман.
Мысль о том, что девушка продавалась на невольничьем рынке обнаженной, он старательно от себя гнал. Ревниво выискивал доводы о невозможности такого. Ибрагим хорошо знает, что султан никогда не возьмет себе женщину, которую кто-то из мужчин уже видел обнаженной. Подумал и вдруг понял, что если бы кто-то и видел эту малышку, все равно взял бы. Теперь взял.
Нет-нет! Ибрагим не так глуп, он знает ревнивый характер своего Повелителя. Конечно, Хуррем никто из мужчин обнаженной не видел!
Хотел спросить у Ибрагима, но не спросил, не до того.

Ненадежное счастье

Пока не подралась с баш-кадиной, у Роксоланы были хотя бы Фатима и Гюль, но после того как и они попрятались по щелям, не рискнув заступиться за девушку, когда налетела взбешенная Махидевран, Роксолана поняла, что доверять прежним подругам нельзя. Но и ссориться с ними тоже. Гарем – место темное, сколько бы в его коридорах и комнатах ни горело светильников. Роксолана уже знала, что в лабиринтах гарема можно исчезнуть мгновенно и навсегда. Пока ее спасал только интерес султана, но стоило бы Повелителю предпочесть другую или просто не позвать Роксолану, гарем показал свою силу незамедлительно. Рабыня всегда зависит от милости или немилости хозяина, которого ей, однако, полагалось любить.
Когда вернулась от Повелителя после разборок с Махидевран, Фатима и Гюль осторожно приглядывались, пытаясь понять, чем закончился разговор. Роксолана ничего говорить не стала, взяла кумган и отправилась во двор смывать кровь с лица и рук. Вместе с кровью нужно смыть и слезы. Она была даже рада, что обе рабыни не поспешили следом, потому что показывать эти слезы вовсе не хотелось.
Но в гареме слухи распространяются быстрее ветра, за ней во двор тут же вылетели и Фатима, и Гюль:
– Госпожа, давайте мы вам поможем. Или вообще лучше помыться в хамаме, там тепло со вчерашнего дня.
Роксолана вздохнула, вот это обращение «госпожа» лучше всего остального показало гра-ницу, огромный ров, который пролег между ней и вчерашними подругами. Устало протянула кум-ган Фатиме:
– Полей мне на руки, умоюсь.
– Конечно, госпожа. Гюль, принеси чем вытереться!
Не успела вернуться в свою комнату, как пришла, шаркая подошвами, лекарка, принесла мази. Внимательно осмотрела раны, нанесенные Махидевран, покачала головой с седыми, выбившимися из-под платка волосами:
– Как тебя сильно поцарапали. Но это все быстро заживет. Сейчас пощиплет немного и ста-нет легче.
Раны действительно пощипало, и не немного – они горели огнем под наложенными повязками. Ей бы испугаться, но лекарка не ушла. Осталась сидеть в углу комнаты, кизляр-аге объяснила просто:
– Мне до полуночи нужно поменять повязки, не то присохнут – не оторвешь.
Это успокаивало; значит, она не боится ответственности за сделанное, ведь не может же не знать, что сам Повелитель желает скорейшего заживления ран.
К полуночи жжение уже прекратилось, но заснуть Роксолана не могла, лежала, бездумно глядя в пустоту. Она и без знахарки понимала, что быстро раны, нанесенные Махидевран, не заживут, значит, она не скоро увидит султана. За это время он может взять на ложе другую наложницу, а та понравится больше, например умением танцевать. Или та же Гульфем по праву жены пойдет в спальню мужа…
Когда старуха сменила повязки, жжение возобновилось, утром лицо было красным, словно мясо только что забитого барана. Роксолана ужаснулась, а знахарка довольно кивала:
– Так и должно быть. К завтрашнему дню будешь как новенькая, лицо еще глаже станет, чем было. Царапины не сразу пройдут, а уж синяк и вовсе долго держаться будет, это я удалить не могу, но кожа только лучше будет. Потерпи чуть.
К вечеру краснота спала совсем, лицо было просто розовым, как у младенца. Побаливал подбитый глаз и рассеченная губа.
– Старайся пока не улыбаться. Я знаю, что ты смешливая, но пока потерпи, не то губа будет долго заживать.
Какой уж тут смех! Но Роксолана кивнула. Она и без напоминаний старухи старалась мол-чать, не потому что говорить больно, просто не с кем. На Фатиму и Гюль не хотелось даже смотреть. Роксолану двухдневное присутствие знахарки даже спасло, ей не приходилось общаться с бывшей подругой, просто лежала, глядя в потолок, или делала вид, что спит.
Лежала и думала. Если раны останутся и кожа не вернется в хорошее состояние, то ей сул-тана не видеть, ему уродины не нужны. Но и если просто долго будут заживать, Повелитель может увлечься другой или вернуть жену. Вот тогда Роксолане один путь – самой в Босфор, потому что Махидевран своего унижения не простит. Но если и этого не произойдет, никакой надежды на возможность повторения ночи, подобной той, первой, у нее не было. Снова и снова Роксолана мысленно убеждалась в правоте заверений, что первая ночь часто оказывается и последней.
Через два дня утром лицо уже было просто приятно розовым, хотя на нем еще виднелись следы царапин, явно обещавшие со временем исчезнуть, красовался синяк и болела разбитая губа. Старуха довольно оглядела результат своих стараний:
– Ну вот, почти как новая. Несколько дней губу побереги и лицо будешь протирать вот этим, и все пройдет. Не сразу, даже не скоро, но пройдет. Быстрее никак.
Роксолана сняла серебряный браслет, протянула старухе:
– Возьми. Спасибо тебе.
Та замахала руками:
– Нет, мне заплатят без тебя, а тебе этот браслет будет нужней.
– Почему?
– Перед тем как пить воду, положи его туда, вода чище станет.
– От браслета?
– Он серебряный, значит, очищает. Запомни это. А еще, если будет нужна помощь, скажи, чтобы позвали старую Зейнаб. Я приду.
– Как?
– Зейнаб. Это мое имя. Что удивительного?
– У меня была наставница Зейнаб в Кафе.
– Ты из Кафы?
– Учили там.
– Роксоланка?
– Да. Возьми хоть что-то.
– Я тебе одно скажу: когда станешь самой могущественной женщиной в Османской импе-рии, вспомни обо мне и тоже позови. Помогу.
– Я стану самой могущественной женщиной? – рассмеялась Роксолана. Но тут же прижала пальчик к губе, на которой выступила кровь.
Старуха покачала головой:
– Сказала же: хоть ты и Хуррем, придержи смех несколько дней, дай своей губе зажить. Станешь. Я не ошибаюсь никогда. А вот валиде не будешь.
– Как же так?
Роксолана прекрасно знала, что самая могущественная женщина – это мать султана.
Старуха, видно, поняла ее недоумение:
– Ты все переиначишь. Только пока забудь об этом, живи как живется, люби Повелителя, как любишь. Он тебя тоже полюбил. Крепко, навсегда.
И снова Роксолана едва сдержалась, чтобы не рассмеяться на весь гарем. Повелитель по-любил… Скажет же такое! Но вспомнила о себе и подумала, что, по крайней мере, в одном старуха не ошибается.
В тот же вечер Сулейман прислал за пострадавшей наложницей, велев прийти как есть.

У нее еще не зажили самые глубокие царапины (Махидевран постаралась!), багровый синяк полностью закрывал глаз, и Хуррем ужаснулась: как она может в таком виде показаться Повелителю?! Даже в первый день сразу после драки наплыв на глаз был меньше, просто синяк, а не бордовое месиво. Зейнаб сказала, что это пройдет, только вот когда?
– Кизляр-ага, скажи Повелителю, что я еще в царапинах и синяках…
– Повелитель знает, приказал прийти как есть.
Роксолана (сама себя мысленно она упорно называла именно так) пошла, но, войдя в ком-нату, прикрыла лицо рукавом. Сулейман сделал евнуху знак удалиться, осторожно отвел ее руку от лица, присмотрелся:
– Пройдет. Я не трону твое лицо. Спросить хотел…
Он осторожно выяснял, чему ее учили, как хорошо знает языки, каких поэтов помнит, какие языки учила… Удивительно, но она прекрасно помнила множество стихотворений, однако не очень хорошо читала. Оказалось, что учила почти все на слух. А писала и того хуже, прекрасный слог в устах превращался в сущие мучения, когда это требовалось изложить на бумаге.
– Учись…
– Можно?!
Он смеялся:
– Нужно. У меня еще не было столь грамотных наложниц. Я скажу валиде, чтобы приставила к тебе для учебы грамотных рабынь. Учись читать и писать, произнесенное слово забывается быстро, а вот написанное хранится в веках. Ты на музыкальных инструментах играть умеешь?
Роксолана оживилась:
– Да, нас учили.
– Сыграй.
Это другое дело, музыкальный слух у Роксоланы хороший с детства, как и голос, мелодии схватывала легко. Может, потому и языки учила так же легко.
– А на кемане умеешь? На кеменче?
– Что это?
– Это скрипка, кемечне – маленькая скрипка.
– Нет, этому не учили.
– Я велю Ибрагиму научить тебя играть на кеменче, это очень красиво.
У Роксоланы ухнуло вниз сердце, она уже знала, что Ибрагим – тот самый визирь, что при-вел ее в гарем. Тот самый… Нет, об этом лучше не думать, чтобы ненароком хоть полусловом, хоть взглядом, хоть обрывком мысли не выдать прошлого. Не ее вина в случившемся, но что-то подсказывало Роксолане, что, узнай об этом прошлом Сулейман, их отношения неуловимо изменятся.
И она молчала, выбрасывала воспоминания из головы, даже мысли об Ибрагим-паше вы-брасывала. Нет уж, она скорее совсем учиться играть не будет, чем учиться у Ибрагим-паши! Но как это объяснить Повелителю?
Все решилось без нее. Сулейману некогда оказалось заниматься музыкальным образованием наложницы. Хотя он не забыл создать Роксолане все условия для продолжения образования.

Ночь за ночью проводила в султанской спальне наложница с расцарапанным лицом и подбитым глазом. Вечер за вечером все начиналось с долгих разговоров о поэзии, философских размышлениях о бренности жизни, игре на уде или вообще сазе, более сложный инструмент канун был еще для Роксоланы недоступен. Да и на уде она сначала просто перебирала струны, вслушиваясь в их звучание, только потом начинала проявляться мелодия. У уда 12 струн, у кануна целых 72 струны. Ничего, освою и канун! – решила для себя Роксолана. 
Султану нравилось просто сидеть, читая или размышляя, пока она тихонько напевала, перебирая струны пальчиками. Каждый вечер за таким занятием проходило не меньше часа. Роксолане даже принесли еще один уд в ее комнату, чтобы могла освоить получше.
Потом они ужинали, причем Сулейман следил, чтобы Роксолана ела, что тоже необычно для поведения Повелителя относительно наложницы. Дело одалиски – быть приятной, ублажать Повелителя в постели, но если ему нравится сначала слушать ее бренчание на уде или наблюдать, как она отправляет в рот виноградины, никто запретить не может. И все же это странно.
А потом он вставал, поднималась и Роксолана, понимая, что пришло время удаляться в саму спальню.
Сулейман медленно обнажал это худенькое тело, осторожно касаясь пальцами. Гладил ла-донями упругую грудь, проводил по бедрам, смеялся:
– Я не зря заставляю тебя есть – ты стала толще.
Но при этом в его голосе слышалось какое-то затаенное опасение. Роксолана уже поняла: он боится, как бы она не растолстела, как Махидевран, но пока до черкешенки было далеко. К тому же Роксолана не любила сладости и лежать тоже не любила. Это казалось глупым – целыми днями разлеживаться, а ночь на что?
Хотя ночью полежать ей почти не удавалось, Сулейман не зря слыл горячим мужчиной, времени для сна оставалось очень мало, стоило смежить веки, как султан уже поднимался для предрассветной молитвы. Вставала и Роксолана, тихонько выскальзывала из султанских покоев, спешила к себе и там еще досыпала пару часов до полного рассвета.
Сулейман умел не просто получать удовольствие сам, он доставлял его Хуррем, ни разу за все эти ночи она не осталась неудовлетворенной. Однажды вспомнились слова о том, что Ибрагим лучший любовник. Роксолана с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться от такого воспоминания. Так могла сказать только та, что не ведала ласк Сулеймана.
Она уже могла смеяться, губа поджила, поводов в спальне султана находилось много и до постели, и там тоже.
Легкие, осторожные прикосновения постепенно становились страстными, в их сердцах вспыхивало пламя, передававшееся телам, любовники сливались воедино, забывая, кто из них хозяин, а кто рабыня. Роксолана напрочь забыла все приобретенные в Кафе теоретические знания, просто в объятиях Сулеймана не получалось ни о чем думать или вспоминать, тело само откликалось, отдавалось его рукам, потоку страсти, само распоряжалось собой, душа лишь сле-довала за ним с восторгом.
Была ли это любовь? Она не сомневалась, что да, хотя ужасалась своему чувству, влечению к хозяину, который мог в любую минуту бросить, увлечься другой, прогнать от себя и забыть.
Стоило Сулейману обнять ее, зарыться лицом в волосы, не говоря уже о потоке сладостра-стия, который захватывал, когда его тело прижималось и овладевало ее телом, Роксолана забывала обо всех страхах и опасностях, о том, что ночь заканчивается рассветом и за день может многое случиться. Она жила этими ночами, а в остальное время просто ожидала вечера и кизляр-агу, пришедшего за ней…
Роксолана была счастлива, и ей очень хотелось вернуть это счастье своему Повелителю сторицей.

А однажды едва не случилась беда.
Повелителя нельзя видеть спящим – это запрещено даже женам и наложницам. Стоит свершиться назначенному, женщинам положено немедленно уйти или удалялся сам султан. Но с Роксоланой это нарушалось каждую ночь, она оставалась до рассвета в объятиях Сулеймана, а потому имела возможность видеть его и спящим тоже. Имела, но не видела, только вдыхала восхитительный запах его тела, уткнувшись носом ему в грудь.
Но на сей раз она проснулась под утро и решила, что проспала – Сулейман не обхватывал ее сильными руками, не прижимал к себе, не закинул ногу на ее бедро. Мелькнула мысль, что Повелитель уже встал, но, повернув голову, Роксолана увидела, что он спокойно спит на спине.
Слабый огонек светильника не позволял хорошенько разглядеть красивое лицо, но орли-ный профиль вырисовывался четко. Роксолана склонилась над лицом мужчины, которому принад-лежала ее жизнь. Несколько мгновений разглядывала в полумраке, а потом тихонько, почти без-звучно зашептала:
– Сулейман… ты красивый… сильный… любимый…
То ли прядка золотистых волос, упав на его плечо, разбудила, то ли чутьем воина он все же уловил что-то сквозь сон, но султан вдруг схватил Роксолану за плечи. Та вскрикнула от испуга.
– Что?! Что ты шептала надо мной?! Колдовала? Отвечай!
– Я… я сказала, что ты красивый… и я люблю тебя…
Мгновение он смотрел еще недоверчиво, потом потребовал:
– Повтори. Повтори те самые слова, которые ты произнесла.
– Сулейман, ты красивый. Сильный, любимый… Это на моем языке. По-турецки так, – она повторила все на турецком.
– Больше никогда так не делай.
Он перевернул ее на спину, заглянул в глаза:
– Называть меня красивым и любимым можно, но по-турецки.
Ей вдруг стало смешно: он решил, что это колдовство?
– А по-гречески можно? Ты же понимаешь по-гречески.
Сулейман не смог сдержать смех:
– Лучше все равно по-турецки.
Он откинулся на спину, а Роксолана, осмелев, снова склонилась над ним:
– Ты испугался, что я колдую? Это колдовство, я хочу, чтобы ты любил меня, чтобы был со мной счастлив, хочу дарить тебе радость. Разве это плохо?
– Никому не говори о колдовстве, в гареме нельзя произносить таких слов, тебя могут про-сто уничтожить из страха.
– Я знаю, меня не любят и боятся, потому что каждый вечер ты зовешь к себе наложницу с подбитым глазом, которую учишь писать и которая читает стихи. Гарем боится, но ты-то нет?
– Боюсь. Но не за себя, а за тебя. Будь осторожна в гареме.
Они были правы: гарем боялся, а когда гарем чего-то боится, недолго и до настоящей беды.

Гарем решил, что золотоволосая применила какие-то чары, не иначе. Роксолану откровенно сторонились, не зная, чего ожидать дальше.
Но это рабыням и одалискам можно сторониться, валиде себе такого позволить не могла. Не потому, что отвечала за порядок в гареме, Роксолана его не нарушала, разве что сплетен прибавилось, вернее, они роились, не переставая (но это и к лучшему, по крайней мере, было чем занять языки и головы толпе бездельниц). Нет, валиде волновало иное. Она неплохо знала своего сына и поняла, что зря вовремя не убрала девчонку с глаз султана. Хуррем и впрямь словно околдовала султана, и чем закончится это колдовство – неясно.
Хафсе с трудом верилось, что не самая красивая, не самая фигуристая девушка вдруг стала для Сулеймана столь дорога, что тот уже которую ночь проводит с этой побитой красоткой, чье ли-цо украшено здоровенным синяком. Сулейман нарушил обычай, хотя вполне мог это сделать, – он не отправлял наложницу из своей спальни после удовлетворения желания, а оставлял до утра. Хуррем исчезала только на рассвете, но весь гарем об этом был осведомлен. Как и о том, что в султанских покоях… читают стихи и толстенные книги.
Колдовство, это, несомненно, было колдовство! А с колдовством нужно бороться. Валиде прекрасно понимала, что не время просить за наказанную Махидевран, на просьбы невестки отвечала:
– Подожди немного, пусть султан забудет твой проступок.
Это полезно, Махидевран должна немного прочувствовать свое положение и умерить пыл, а то стала свысока поглядывать на саму валиде. Но сейчас не опальная баш-кадина заботила Хафсу, а маленькая роксоланка, посмевшая захватить внимание Повелителя.
Валиде велела позвать к себе Хуррем.

Роксолана почти всю ночь не спала, сначала они долго беседовали о поэзии и Сулейман даже читал стихи поэта Мухибби. Сколько ни старалась Роксолана, не смогла такого припомнить.
– Нет, такого мне не читали, я бы запомнила!
– А тебе понравились газели Мухибби?
– Да! А кто переводил на турецкий?
– Какая разница? – почему-то чуть приподнял бровь султан.
– Я бы конец перевела чуть иначе.
– Как?
Она повторила по-своему последние строчки газели:
– Но если и в раю тебя не будет, не нужен рай и мне.
Он хмыкнул:
– Да, так лучше. Я запомню.
Для себя Роксолана решила спросить о поэте Мухибби валиде, та может знать. Больше не-кого, Повелитель не ответил…
Хафса знаком показала, чтобы девушка села рядом к столику, уставленному разными яст-вами:
– Ты ела ли сегодня?
– Нет, – честно созналась девушка.
– Почему?
– Не хотелось.
Она не могла признаться, что просто боится быть отравленной, а потому берет лишь хлеб и фрукты. Это не пустой страх: в гареме случаи отравления не столь редки.
Валиде догадалась сама, кивнула на стол:
– Ешь. И я скажу хезнедар-уста, чтобы она сама тебе носила еду с моего стола, если ты бо-ишься отравления.
– Я не боюсь, просто есть не хочется.
– У Повелителя в покоях ужинала?
Роксолана не знала, стоит ли об этом говорить, неопределенно пожала плечами, валиде рассмеялась:
– Можешь не отвечать. Повелитель не любит сладкое, а тут вдруг стал требовать себе по вечерам всякие сладости. Для тебя?
– Я тоже не люблю.
– А ему сказала?
– Нет.
– Почему же?
– Зачем?
– Но ведь заставляет же есть сладкое?
– Заставляет, – чуть улыбнулась девушка.
– О чем вы с ним подолгу беседуете?
Роксолане на миг показалось, что валиде и впрямь рада их с султаном сближению, тому, что сын нашел в наложнице не просто женщину для ночных услад, но и собеседника, она улыбнулась, насколько позволяла незажившая губа:
– Он меня писать учит. Я многое знаю и помню, читать могу, а сама пишу плохо.
– Зачем?!
С Хафсы слетело все ее благодушие. Что будет, если узнают, что Повелитель вместо постели учит свою наложницу выводить закорючки?!
– Чтобы писать ему письма, когда уйдет в поход.
Девушка смотрела почти с вызовом. Валиде бы приглядеться, но ее заботило другое:
– Ты не вздумай никому рассказывать, даже своей Фатиме.
– Нет, я никому не говорю. Только вам.

Роксолана жила каждый день, каждый час, как последний. Иного и быть не могло. Сулей-ман звал ее к себе в покои, невзирая на царапины, подбитый глаз и рассеченную губу. Они подолгу беседовали, султан все сетовал, что она плохо читает и еще хуже пишет.
– Негоже полагаться только на свою память, она не может хранить все.
И молодая женщина, возвращаясь к себе в комнату, брала килим в руки, старательно выводя букву за буквой. Писала, как слышала, это смешило Сулеймана, потом читавшего ее записи.
– Хуррем, у каждого языка есть свои правила, как у людей правила поведения. Буквы тоже ложатся на бумагу не как попало, ты же видишь это в книгах.
Она видела, но одно дело читать и совсем другое – писать. А так хотелось записать стихи, которые приходили на ум! Пока сочиняла, помнила, а немного погодя действительно забывалось. Роксолана смеялась:
– Верно, память не способна удержать все стихотворные строчки, что рождаются в голове.
Сулейман изумлялся:
– В твоей голове рождаются стихи?
Она обещала непременно запомнить, когда в голове сложится следующее, чтобы прочитать его Повелителю.
Заканчивался второй месяц с тех пор, как Роксолана впервые провела ночь в султанской спальне. У нее уже дважды не приходили грязные дни, но молодая женщина даже думать боялась о причине такого сбоя. Просто никаких других изменений не было: ее не тошнило, не хотелось чего-то необычного, на что жаловались беременные женщины. И все же Роксолана чувствовала, что внутри нее зародилась новая жизнь.
Почувствовала и испугалась.
Душа раздваивалась. Должна бы ненавидеть султана за свою неволю, за рабство, за то, что может в любую минуту не просто сослать ее, как Махидевран, в дальний дворец, а вообще приказать зашить в мешок. Должна бы… но не могла.
Каждый раз сердце замирало, когда вечером ждала кизляр-агу. Позовет Повелитель или нет? Он приказал не прихорашиваться, но Роксолана невольно хотя бы по утрам старалась вымыться получше, волосы удалить почище, ведь женщинам не положено иметь волосы нигде, кроме головы, позволяла тело маслами растирать, чтобы кожа шелковистой была, на лицо и руки мази наносить для того же…
Рисковала? Конечно, ведь в любой мази могла быть какая-то гадость, от которой не просто шелушиться кожа начнет, но и вовсе красными волдырями пойдет, она видела такое, когда одна одалиска другой подмешала в растирания что-то. И надежды попасть к Повелителю у обеих почти не было, но приревновала одна к другой и испортила вчерашней подруге внешность.
Виновную жестоко наказали, потому что портить султанское имущество (а что же такое на-ложницы, как не имущество?) никому не позволительно. Девушку больше не видели, шепотом го-ворили, что зашили ту в кожаный мешок…
Султан звал каждый вечер.
Перед его покоями сердце замирало вдвойне. Сулейман не требовал от нее обнажаться при входе, как делали остальные наложницы. Ему интересней сначала побеседовать. О чем мог часами беседовать Повелитель с маленькой наложницей?! Разве мог гарем поверить в нормальность, обычность такого поведения Сулеймана? Конечно, нет!
Ну, ладно бы танцевала, такое бывало и у прежних султанов, и у самого Сулеймана в гареме еще в Манисе и даже в Кафе. Именно танцем завоевала его сердце гибкая, как тростинка (тогда еще гибкая), Гульфем. Славилась тем, что умела, перебирая в воздухе руками, откидываться назад так, чтобы не только длинные черные косы, но и сама голова касалась пола, складывалась пополам, а потом медленно поднималась, точно не было в ее позвоночнике костей. И бедрами поводила так, что даже у евнухов внутри что-то вздрагивало. Заметив однажды горящий взгляд евнуха, брошенный на танцующую Гульфем, Сулейман приказал переполовинить евнухов, вернее, кастрировать их полностью, чтобы вовсе не бывало в их телах и даже душах грешного желания. Ибрагим тогда уговаривал не делать этого: 
– Сулейман, половина не выживет.
– Ничего, зато вторая будет безопасна.
Так и случилось, потому в нынешнем гареме только полные кастраты, зато и вонь от них временами невыносимая. Трубочки не спасают от недержания мочи. Сулейман приказал в их по-вязки добавлять что-нибудь пахучее, а им самим мыться трижды в день. Полегчало.
Но Роксолана не умела или не хотела танцевать, как Гульфем, не было у нее бедер, которыми повести могла, хотя талия тоненькая, в кольце из больших и средних пальцев султана поместится. И грудь при этом крупная, упругая.
Однако не тонкая талия и крепкая грудь привлекали Повелителя, вернее, привлекали, но это потом. Сначала всегда бывали долгие беседы. Он словно все еще не мог поверить, что женщина способна столько знать и помнить. Читал стихи, она со смехом повторяла, даже если не знала их прежде. Говорил с ней по-гречески, на латыни, по-турецки… Иногда вперемежку.
А потом наступали часы услады для тела. Сулейман радовался, что быстро заживают раны на лице, что не болит разбитая губа, что почти сошел синяк под глазом… Синяк из багрового стал синим, а потом желто-зеленым, но Роксолана не позволяла замазывать белилами или румянами, знала, что Сулейман рассердится. Так и было, он любил ее такую, как есть, без румян и прикрас, даже без рисунка хной на руках.
И одежду предпочитал снимать сам. Похоже, это доставляло Повелителю особое удоволь-ствие. Сулейман даже удивлялся, почему никогда не делал такого с наложницами. Но представлял себе женские тела, которые познал до Хуррем, и понимал, что не желал бы осторожно стаскивать шальвары ни с одной, даже с обожаемой когда-то Махидевран. Он обнажал это худенькое тело, ласкал, словно убеждаясь, что ничего не исчезло, никуда не делось, что все как он видел утром. Нет, стало даже лучше.
А ведь действительно стало. Ни Сулейман, ни сама Роксолана пока не догадывались поче-му, а все было просто – налилась и без того упругая грудь, готовясь дать молоко будущему младенцу, более упругим стало и тело. Тело откликалось на его прикосновения, даже если бы Роксолана не желала, все равно откликалось бы. Но она желала, с замиранием ждала его повеления прийти, на негнущихся ногах каждый вечер шла в покои Сулеймана и там расслаблялась, становилась почти самой собой, когда читала или слушала стихи, когда с каждым днем все лучше читала мудреные тексты из толстых книг, когда сплетала слова из разных языков в премудрые фразы…
И снова становилась испуганной ланью, когда его пальцы осторожно, словно боясь, что от грубого прикосновения, от резкого движения она рассыплется, исчезнет, как прекрасное видение, освобождали худенькое тело сначала от большого халата, потом от тонкого муслина, прикрываю-щего тело. Видение не исчезало, а сама Роксолана, сначала пугливая, как девочка, которую впер-вые коснулись мужские руки, постепенно загоралась, отвечала страстно, так, словно каждая ночь в их жизни была последней.
Если честно, то она так и боялась. Боялась, что завтра наскучит, что больше не позовет, больше не коснется горячими и страстными губами сосков ее груди, не проведет ласково по живо-ту, не прижмет к себе сильными руками… Боялась и знала, что коснется, проведет, прижмет. Но сначала будет мудрость философов, поэтов, мудрость тех, кто уже прошел этот путь любви до них.
Это самый странный путь в человеческой жизни. Почти все, жившие до них, и одновременно с ними любили, все бывали хоть раз охвачены страстью, расспроси, каждый мог ответить и рассказать (если бы пожелал), но им, как и всем остальным, казалось, что они первооткрыватели, что их любовь единственная и неповторимая. Роксолана думала, что только пальцы Сулеймана способны дарить такое наслаждение одним прикосновением, что только его сильное тело может быть таким горячим, страстным, неугомонным…
А он думал о том, что только она может вот так разумно, почти по-мужски рассуждать, по-том трепетать, как пойманная лань, от малейшего прикосновения, а потом растворяться в океане любви и страсти, даря ему неземное наслаждение именно этой своей трепетностью, переходящей в страстность. И невдомек было Сулейману, что это просто любовь, что не ради своего положения любимой наложницы, не ради какой-то выгоды, а по зову сердца, переходящего в зов плоти, откликается тело Роксоланы.
Сулейман любил тело Гульфем, подарившее ему двоих сыновей, любил Махидевран, ро-дившую любимого сына Мустафу, вообще любил красивые тела красивых женщин. Но здесь иное, у Хуррем он любил, прежде всего, ее саму, не оболочку, а душу, пытливый ум, ее нетронутость, незамутненность.
Бывали ли такие наложницы у султана раньше? Конечно, и трепетные бывали, и не хищницы, и умницы тоже. Но чтобы все соединилось в одной, такого еще не было. Может, в том и заключалось колдовство гяурки? Не в умении двигать бедрами так, чтобы у евнухов поднималось их удаленное естество, не роскошная плоть, а ум, дух и любовь. Хотела того Роксолана или нет, но она влюбилась в Сулеймана по-настоящему, потому и трепетала каждый вечер, боясь, что не позовет, и каждую ночь от страсти, когда звал.
Им было хорошо вдвоем, так хорошо, что забывали, что он Повелитель, а она рабыня, что он волен сделать с ней все, что пожелает, даже приказать зашить в кожаный мешок, волен взять другую, приказать больше не показываться на глаза. Просто были двое, которые не могли дождаться вечера, чтобы услышать снова голоса, увидеть глаза, коснуться друг друга. Была Любовь, которой наплевать на гарем вокруг, на чью-то зависть и ненависть.

А опасность, зависть и ненависть были. Конечно, гарем не простил Хуррем такого неожи-данного и, главное, по мнению гарема, незаслуженного возвышения. Если бы она обхаживала валиде, Хатидже-султан, кизляр-агу, наконец, если бы делала подарки, кого-то отталкивала, оговаривала, с кем-то враждовала, подличала, чтобы добиться своего места в спальне Повелителя, ее бы поняли. Гарем разделился бы надвое, в таком случае нашлись бы желающие получить и свою толику рядом с победительницей, как и противники.
Но Хуррем никого не отталкивала от кормушки, никого не оболгала, не оговорила, ни о ком вообще не сказала дурно. Это, пожалуй, больше всего злило гарем – Хуррем была среди них словно сама по себе, всегда одна, даже когда показывала игру теней от пальцев на стене или пела свои песни. К стихам гарем и вовсе относился настороженно.
Она была со всеми приветлива и ни с кем ни о ком не злословила. Наложница, ни о ком не сплетничающая, ни против кого не замышляющая, всегда подозрительна, а если она еще и грамотна, как мужчина, и с первой ночи завоевала сердце Повелителя настолько, что тот забыл остальных, а баш-кадину вообще прогнал с глаз долой, и вовсе становится объектом ненависти тех, у кого так не получится.
Гарем не интересовали чувства не только Роксоланы, но и самого султана; своим возвыше-нием наложница нарушила устоявшийся порядок, а поведением – порядок в гареме, что не могло нравиться валиде. И кизляр-аге эта худышка тоже не нравилась, прежде всего потому, что попала в султанские покои не с его, евнуха, помощью, а вопреки таковой.
Теперь в гареме все были против Роксоланы, хотя спроси любую или любого почему, объ-яснить не смогли бы. По гарему покатилось: Хуррем околдовала Повелителя, иначе чем объяснить, что он забыл остальных ради этой маленькой худышки.
Возвращаясь от Повелителя, она почти падала на свою постель и закрывала глаза на пару часов. Дело не столько в усталости, сколько в нежелании видеть ничьи лица, выдать свои чувства, в желании сберечь от гарема свою Любовь, не расплескать, не позволить множеству языков заболтать и испоганить то светлое, что было между Повелителем и ею.
Гарем решал по-своему: Повелитель снова всю ночь не давал спать Хуррем, неужто она так хороша в постели? Но выведать ничего не удалось. Не только бывшим подругам или служанкам, но и Хафсе, как ни старалась валиде, ничего о постельных страстях Роксолана не рассказывала, ограничиваясь словами надежды, что Повелителю нравится.

– Возьми, – Хафса протянула ей браслет, который решила подарить в знак дружбы.
И вдруг… Нет, это не могло быть ошибкой! Потянувшись за браслетом, девчонка явно при-крыла второй рукой живот. Прикрыла машинально, сама того не заметив, но это жест всех бере-менных женщин! Невольно, инстинктивно они оберегают зародившуюся внутри жизнь, даже если живот совсем не виден. Просто знают, что она там есть, и берегут.
Роксолана заметила взгляд валиде, выпрямилась.
– Ты… беременна?
Краска залила щеки девушки.
– Пока не знаю, но, кажется, да.
– Не было грязных дней?
– Да.
– Сколько раз?
– Дважды.
– Тебе нужна повитуха. Я пришлю, вернее, скажу, чтобы тайно привели ко мне сегодня же, сейчас же. Никому о своем состоянии не говори. Или Повелитель уже знает?
– Нет, я и сама не уверена.
Роксолане пришлось сидеть в покоях валиде, пока не пришла повитуха. Ей не понадобилось много времени, чтобы подтвердить подозрения и определить срок.
Бровь валиде приподнялась:
– Ты понесла с первого дня?
– Кажется…
– Ну и ну! Иди к себе, пока молчи, но я подумаю, куда тебя переселить.
Роксолана встала, чтобы уйти, но вспомнила вопрос, который не задала:
– А что это за поэт Мухибби? Я о таком не слышала.
Хафса широко раскрыла глаза:
– Откуда тебе известно это имя?
– Повелитель читал замечательные стихи, сказал, что это Мухибби, но не сказал, кто он…
Валиде усмехнулась:
– Ну, если не сказал, значит, не хочет, чтобы ты знала.
– Почему?
– Иди к себе. Боюсь, что ты еще не раз услышишь стихи этого Мухибби.
Роксолана ушла, а Хафса задумалась. Ее вовсе не радовала беременность странной налож-ницы. Приходилось признать, что с Махидевран было проще. Сулейман читал наложнице свои стихи, ведь это он творил под именем Мухибби, правда, все написанное и переписанное лучшим каллиграфом оставалось лежать в сундуках. Может, в том и секрет его привязанности к Хуррем – Сулейман нашел благодарную слушательницу? Тогда не страшно, тогда можно не переживать!
А то, что она беременна… ну, и это не страшно, у Сулеймана есть четверо сыновей, и одна из наложниц скоро родит, говорят, будет дочка. Зато Махидевран, посидев в опале и померзнув в летнем дворце, немного умерит свой гонор и станет потише, а также поймет, что быть баш-кадиной еще не значит быть главной в гареме, главная все равно она – валиде, и не для того Хафса перенесла столько бед при султане Селиме, чтобы позволить глупой толстухе взять власть.
О том, что власть может взять вот эта худышка, которая хоть и умна, а про Мухибби не со-образила, валиде не думала. Поиграет султан в стихосложение, на том все и закончится. Хотя те-перь валиде даже знала, как именно закончится. Что ж, в беременности этой малышки есть свои положительные стороны. Сулейман очень сильный мужчина, ему женщины будут нужны все вре-мя; если эту смешливую девчонку немного погодя разнесет, то ее просто заменят другой красави-цей, пусть глупой, но без пуза. А там гарем на лето переедет в летний дворец, и Махидевран не-вольно снова окажется на своем месте. Может, опала научит толстуху быть ласковей с мужем? А если не научит, найдется другая.
Валиде улыбнулась своим мыслям. Все хорошо, пусть Хуррем рожает. Если это будет дев-чонка, еще лучше.

0

7

Роксолана вернулась в свою комнату после долгих посиделок у валиде сама не своя. Бере-менна… Хорошо или плохо? Сначала страшно, потому что она прекрасно помнила множество рас-сказов о том, как травили или просто заставляли делать выкидыши всех наложниц, которые бере-менели. Это очень трудно – сохранить и ребенка, и даже жизнь.
Даже за время ее недолгого пребывания в гареме была такая погибшая, наложницу обви-нили в том, что та забеременела не от Повелителя, а раньше, чем оказалась на его ложе. Наверное, султан и не знал ни о ее беременности, ни о том, что наложницу утопили. А другую вынудили решиться на выкидыш, она предпочла выпить какую-то гадость, но не выжила, погибнув от кровотечения. И Повелителю тоже об этом не доложили. В гареме хозяйка валиде; если она скажет, что наложница виновна, вряд ли султан станет возражать: валиде лучше знать, а наложниц много…
Валиде велела никому ничего не говорить. Почему? Если ее отравят, никто действительно не узнает, даже Повелитель. Обвинить ее в измене невозможно, она была девственной, а после все ночи проводила в покоях султана, а днем едва успевала приходить в себя, да и лицо вон какое разукрашенное, до сих пор синяк не прошел. Она вдруг отчетливо поняла, что может действитель-но быть отравленной.
За что?! За то, что любит Повелителя, за то, что доставляет ему удовольствие? Разве ее вина, что попала в плен, что ее не заставили работать на кухне, а многому научили, что попала на глаза султану и понравилась? Да и почему она должна чувствовать себя виноватой? Чем она, Роксолана, хуже чванливой толстухи Махидевран?
Но главным было беспокойство уже не за себя: Роксолана, раньше прятавшаяся от понимания, что беременна, как прячутся дети от чего-то страшного и опасного, закрывая личико руками, теперь осознала, что внутри зародилась новая жизнь и она сама за эту жизнь ответственна. Она просто не имеет права погибать, потому что там внутри будущий человечек, сын или дочка, неважно. Крохотное живое существо, которое Господь уже вселил в нее, и она превратилась в драгоценный сосуд, пусть и очень хрупкий, но обязанный выдержать любые удары, чтобы эта жизнь не погибла до времени, чтобы родилось дитя, обязана выносить, родить и выкормить. О том, что будет дальше, не задумывалась.
Она вообще не задумывалась о возможности беременности. Казалось, это все не для нее, каждая встреча в покоях султана как последняя, что ничего они не принесут, кроме недолгого сча-стья быть так близко, быть в его объятиях, слышать его голос, видеть его глаза. Роксолана вдруг подумала, что у Повелителя странные глаза – усталые, словно у много пожившего и уже ничему не верившего человека. Ему двадцать шестой год, а взгляд старика. От этой мысли зашлось сердце, захотелось растопить этот взгляд, увидеть в нем счастливый блеск, радость без оттенка грустной недоверчивости, выпытать тайные мысли, успокоить, заставить расправиться складку между бровями…
Но возможно ли это, если она всего лишь рабыня, даже не имеющая права прийти к Пове-лителю без его зова? Роксолана вдруг подумала, что, родив сына или дочь, станет кадиной, пусть не законной, но все же женой.

Поход

Султан Селим, отец Сулеймана, перед своей смертью готовился к походу. Слухи ходили разные, вплоть до того, что пойдут на венгров. Отец Селима Баязид либо воевал со своими же правоверными, либо вовсе сидел взаперти во дворце, словно вскакивать на коня разучился. Султан Селим сиднем не сидел, но воевал тоже все больше со своими. Казалось, забыли потомки Мехмеда Фатиха, который взял Константинополь, превратив его в столицу Османов Стамбул.
Когда незадолго до смерти Селим начал готовить новый поход, мало у кого оставались со-мнения, что на сей раз против неверных. Европа была врозь, каждое маленькое королевство или княжество само за себя, власть папы римского и та поколебалась, потому что появился Мартин Лютер со своими идеями, а в Англии король решил отделить свою церковь от римской католической. Там, где нет единства в вере, не будет его и в остальной жизни.
Раздираемую собственными противоречиями и совершенно разными устремлениями Ев-ропу можно было завоевать. Ну, пусть не всю, большую ее часть, нужно же оставить славу и сы-новьям. Опасность, идущую от Османов, в Европе видели, и, когда умер султан Селим, папа рим-ский Лев распорядился даже службы благодарственные отслужить во избавление от страшной напасти. Чумы так не боялись, как Османов.
Сулеймана таким грозным не считали, думали, будет сидеть, как дед сидел. Не слыл новый султан, пока был шах-заде (наследником престола), воинственным, послы и купцы доносили, что любит поэзию, музыку, философию… Хотя на коне сидит крепко и стреляет метко. Но это все на охоте.
И вот теперь этот любитель поэзии и охоты размышлял, куда направить свое войско: как отец и дед, против правоверных, или все же как прадед – на Запад, на неверных.
Он отправил Ибрагима посмотреть, насколько боеспособно это войско не только в столице, потому что в походе одни янычары ничего не сделают, нужны и пушки, и много умеющих не просто держать сабли в руках, но и этими саблями разить врагов.
Османы не ходили в походы осенью или зимой, чтобы не завязнуть в грязи, не морозить людей и не искать корм для животных. Но уже весна, разлившиеся реки вот-вот вернутся в свои берега, дороги или просто поля подсохнут, тогда и придет время для нового похода. Пора! Он знал куда, но никому, даже Ибрагиму, ничего не говорил, молчал даже сам с собой, словно ждал какого-то знака свыше.

Ибрагим ездил довольно долго, отправился, едва придя в себя после любовной горячки, и возвращался только теперь. Он мог со спокойной совестью доложить Повелителю, что войско к походу готово, нужен лишь повод. Или приказ султана, которому повод не нужен. 
Но Сулейман вел себя немного странно, в тот день он в очередной раз долго стоял у могилы прадеда, размышляя о чем-то. Ибрагим даже поморщился: не может решиться? Неужели Сулейман такой же нерешительный, как его дед Баязид? Но Баязид пересел с коня на диван, будучи уже в возрасте, а Сулейман еще совсем молод. Чего он ждет?
И вдруг понял: знака. Правнук словно ждал от прадеда какого-то знака.
– Повелитель, войско готово, ждет приказа. Куда пошлешь, туда и пойдет завоевывать но-вые земли.
– Знаю.
Они сидели уже перед столиком, сплошь уставленным яствами, мысли Сулеймана неот-ступно возвращались от необходимости решиться на начало похода к Хуррем. Хотелось спросить о том самом: где взял девушку Ибрагим и видел ли ее кто нагой. Про поход он уже все решил для себя, даже обсуждать не стал. А вот про Хуррем…
Почему не спрашивал? Неужели боялся услышать что-то нехорошее?

– Ибрагим, хочу поблагодарить тебя за подаренную наложницу. Истинную жемчужину преподнес.
– За какую?
Он уже понял, он уже все понял и с трудом сдержал рвущийся изнутри крик отчаяния. Свершилось то, чего он боялся и желал. Чего больше – тайно жаждал или все же смертельно боялся?
Потом Ибрагим не раз благодарил Бога, что не пришлось отвечать, что подарил ему Аллах передышку, а вместе с ней и жизнь, потому что не смог бы тогда солгать, не смог не выдать себя. А прошло время – справился, свыкся с этой мыслью, с этим знанием, сумел обуздать свое сердце. Во всяком случае, Ибрагиму показалось, что сумел.
Едва успел Сулейман ответить: «Хуррем», а Ибрагим приподнять бровь, ведь не знал, как назвали зеленоглазую в гареме, как в дверь настойчиво постучали:
– Повелитель, гонец!
Самонадеянный венгерский король Лайош, поддавшись давлению своих советников, убил султанского посла Бехрама!
Это означало войну: послы неприкосновенны во всех странах и во все века, убийство того, кто представляет правителя, означает пощечину самому правителю.
Когда-то султан Селим сказал повзрослевшему сыну:
– Если турок покидает седло, чтобы сидеть на ковре, он гибнет.
Сулейман не погиб, он был готов пересесть с ковра в седло. Проблемы гарема и Хуррем отошли на второй план. Султан есть султан, и если он об этом забудет, то быстро лишится власти и самой жизни.
Ибрагим перевел дух, у него появились хотя бы несколько дней передышки, а может, и больше. А там кто знает, как судьба повернет…

После длинного разговора с валиде и обследования повитухой Роксолана пришла к Сулей-ману в смятенных чувствах, задумчивая, какая-то рассеянная.
А он не сразу заметил. Просто Сулейману тоже было что сказать своей Хуррем.
– Скоро поход. Совсем скоро. Хуррем, ты не слушаешь меня? О чем ты задумалась?
Она не могла знать о походе, пока разговор шел только с Ибрагимом, завтра будет объяв-лено, завтра загремят барабаны янычар, вызывая у кого-то восторг, у кого-то страх, у кого-то наде-жду. Одни просто хотят воевать, захватывать, грабить, не задумываясь о возможности быть раненным, покалеченным или даже погибнуть. Другие испугаются за свою шкуру, постараются откупиться, спрятаться в норы, сделаться невидимыми. Третьи станут потирать руки, надеясь их нагреть на военных нуждах.
Но это будет завтра, а сегодня он хотел кое-что объяснить Хуррем, сказать, что поручит ее заботам валиде, посоветовать, как себя вести, предостеречь, выслушать ее просьбы… А она рассе-янна, мысли заняты чем-то другим. Что может быть важней предстоящего похода? Неужели и впрямь все женщины одинаковы?
– А?
– О чем ты задумалась? Я говорю, что мы очень скоро выступаем в поход. Долгий поход.
Она вскинула широко раскрытые глаза:
– Поход?..
Он уйдет из Стамбула надолго, она останется одна, в полной власти гарема. Вот тогда ей не дадут не только родить, но и вообще выносить ребенка. Ребенок…
– У меня будет ребенок…
– Что?!
– Я беременна.
Какая же она дура! Разве можно было говорить это Повелителю?! А как не говорить, если он завтра может уйти?
– Ты уверена?
– Да.
– Тебе нужен лекарь.
– Меня уже смотрела повитуха. Сказала, что в конце года рожу.
– Валиде знает?
– Да, она и позвала повитуху.
Роксолана никак не могла понять его отношения к сказанному. Рад или нет? А может, раз-досадован? У Повелителя уже есть сыновья, дочерей, правда, нет, но он молод, еще будут. Почему-то стало горько от понимания, что будут и без нее.
А Сулейман осторожно приложил руку к ее животу:
– Еще не слышно?
Она тихонько рассмеялась, султан: а такой наивный!
– Нет, еще совсем маленький.
– Сын?
– Не знаю. Пока никто не знает.
– Хуррем! Мы должны быть осторожны, чтобы не навредить младенцу. – Он вдруг словно что-то вспомнил: – Ты меня обнаженным не видела случайно?
Роксолана полыхнула до кончиков волос:
– Нет.
– Нельзя, иначе ребенок может уродом родиться.
– Нет-нет!
Он бережно взял ее лицо в ладони, коснулся губами синяка:
– Надеюсь, у сына не будет при рождении такого украшения?
Поцеловал второй глаз, щеки, чуть тронул поджившую губу, поцеловал подбородок, зарыл-ся лицом в волосы.
– Ты должна следить за собой, выносить и родить сына. Или дочь. Я согласен на девочку, у меня нет дочерей. Малышка будет такой же красивой, как ты сама. И обязательно такой же умной. Родишь?
Спрашивал так, словно она могла отказаться от такой чести, словно по собственному жела-нию могла выносить или не выносить, родить или нет.
– Я скажу валиде, чтобы заботилась о тебе, пока я не вернусь.
У Роксоланы вдруг мелькнула сумасшедшая мысль:
– Возьми меня с собой!
Она ни разу не обратилась к нему вот так, запросто, всегда помнила свое место, но сейчас вдруг показалось, что он готов поставить ее рядом с собой.
Сулейман покачал головой:
– Нет, ты останешься дома. Беременной женщине не место в походе. Да я и сам не знаю, как долго буду.
«Беременной женщине»… Это она беременная женщина, которой теперь надлежит беречь свое пузо, холить и лелеять его, пока не родится ребенок. Наш ребенок, вдруг подумалось Роксо-лане. Ребенок, который навсегда свяжет ее с Сулейманом!
– Хорошо.
В тот вечер они не беседовали о книгах и философии, султан читал стихи и снова того же Мухибби. А на вопрос о том, кто же этот поэт, рассмеялся:
– Это я.
– Вы?! Повелитель, это ваши стихи?
– Напоминаю, Хуррем, вчера они тебе нравились. Или уже передумала?
– Нет, сегодня они мне нравятся еще больше!
– Ах ты, лгунья! Готова была сказать, что стихи дурны, но услышала, что они мои, и сразу начала льстить?
Он старался напустить на себя серьезный и даже гневный вид, но глаза смеялись. Она тоже рассмеялась, впервые за последние два месяца:
– Нет-нет! Я не лгунья, мне действительно нравятся ваши стихи. Я буду читать их будущему ребенку, пока вы будете в походе.
– Как же ты будешь читать, если не знаешь?
– Буду те, которые знаю.
Он не выдержал, закрыл ей рот поцелуем, потом еще и еще… Губы снова пробежали по ли-цу и шее, а потом по всему телу. Под его руками и губами Роксолана выгнулась дугой, обнимала в ответ, сгорая от страсти и цепенея от мысли, что это может быть действительно в последний раз.
Они были единым целым, нет, уже не вдвоем, их было трое. И понимание, что Создатель благословил их любовь, наполняло души каким-то особым светом. Значит, все было не зря – страсть, объятья, близость. Они ласкали друг друга, все время помня об этом благословении. Что-то новое, необъяснимое появилось в отношениях, какая-то общая ответственность, а еще восторг.
У Сулеймана уже было четверо сыновей, рождавшиеся дочки не выживали, а вот мальчишки и рождались, и росли крепкими. Он любил всех четверых, каждого по-своему. Каждый раз, узнавая о беременности жены или наложницы, радовался, но не помнил, чтобы испытывал такое чувство, казалось, будто должен все месяцы до рождения ребенка носить эту девочку на руках.
Не ходить в поход? Это невозможно, все готово, нужен был только повод, и заносчивый ко-роль венгров его дал. Никто не поймет и не простит султана, пренебрегшего готовностью войск и простившего королю Лайошу убийство посла только ради того, чтобы не бросать женщину. Нет, как бы он ни любил наложницу, но есть вещи поважней.

И все же на следующее утро первым делом Сулейман отправился к матери.
– Валиде, я благодарен, что вы внимательны к Хуррем. Надеюсь, будете таковой и дальше. Через несколько дней мы выступаем, когда вернемся, не знаю, надеюсь, вы присмотрите за беременной Хуррем в мое отсутствие.
Хафса уже по первым словам поняла, что Хуррем рассказала султану о будущем ребенке. За ночь она еще все обдумала и решила, что беременность наложницы большой роли не сыграет. Тем более когда султан уходит в поход. Всякое бывает, увлечется там кем-нибудь, получит в подарок новую наложницу, не менее разумную и способную к чтению стихов. Кстати, надо бы попросить Ибрагима, чтобы посодействовал этому. Он шустрый. Легко найдет какую-нибудь красивую и образованную девушку, к тому же с королевскими корнями.
– О Хуррем я заботилась бы и в вашем присутствии, мой сын, как забочусь обо всех женщинах гарема. Но я понимаю, о чем вы. Вашей любимой наложнице будет уделено особое внимание. Куда вы идете, на север или на юг?
– Пока к Эдирне.
Этот короткий ответ задел Хафсу куда сильней просьбы приглядеть за Хуррем. Он означал, что султан не доверяет матери свои планы, потому что от Эдирны можно двигаться в разных на-правлениях. Чего он боится – что она побежит выдавать планы кому-то? Хафса привычно поджала губы.
Она столько лет поджимала их, чтобы не выдать истинные чувства, запечатывала, чтобы не произнести слова, о которых потом могла пожалеть, что губы превратились в две темные, почти черные нитки на ее лице. Она не была узкогубой от природы, но стала такой. Отец Сулеймана сул-тан Селим не был легким мужем, а жизнь Хафсы не была легкой, хотя женщина и прожила в богатстве.
Но Сулейман не обратил внимания на недовольство матери, он никому не объяснял, куда именно поведет войско, даже Ибрагиму, хотя тот, конечно, все понимал. Но Ибрагим пойдет вме-сте с ним, а матери какая разница, куда отправится сын? Лишь бы вернулся живым и невредимым да с победой. Потому султан просто повторил слова о надежде на успешный поход и готовности к нему войска.
Перед тем как выйти из покоев валиде, Сулейман еще раз напомнил:
– Присмотрите за Хуррем. Она совсем юная и не отличается крепостью здоровья.
Хафсе хотелось поинтересоваться, откуда у султана сведения о крепости здоровья налож-ницы, но она сказала другое:
– Я не забываю своих обязанностей. Ваша наложница будет под присмотром. Или вы хоти-те, чтобы она жила до вашего возвращения в моих покоях?
Спросила просто так и сама ужаснулась: только такого не хватало! Сулейман понял, что мать обиделась, покачал головой:
– Нет, этого не нужно. Я доверяю вашему опыту и вашему сердцу. Я люблю эту женщину и хочу, чтобы она родила здорового ребенка.
Слова сына задели Хафсу. Он так открыто говорил о любви к какой-то наложнице, причем не о том, что она красива или знатна, а просто о том, что любит.
Глядя вслед султану, валиде пыталась разобраться в сложной смеси чувств. С одной сторо-ны, ей, как и тогда, когда Сулейман покраснел, глянув в зеленые глаза Хуррем, Хафсе понравилось, что у сына горячее и ласковое сердце, что он не в отца, способен любить и даже краснеть, способен признаться в своей любви. А ведь Сулеймана все считают замкнутым и черствым человеком.
С другой – валиде чувствовала укол ревности, потому что сын предпочитал матери какую-то женщину, пусть даже самую лучшую. И выбрал он ее сам, пусть даже предложила среди других мать. А еще где-то внутри рождалось понимание, что именно эта женщина, столь необычная, спо-собна забрать у нее сына.
До сих пор все бывавшие на ложе султана женщины были всего лишь красивыми телами для ублажения его плоти. Сулейман любил Махидевран и Гульфем, но любил их тела, красивые, роскошные, способные дарить наслаждение и рожать детей. Но Сулейман не интересовался ни их душой, ни их развитием тем более. Ни с Махидевран, ни с Гульфем ему в голову не пришло бы вести умные беседы или читать книги. Как и ни с какой другой наложницей. Ни с какой, кроме этой.
Валиде не зря старалась, чтобы на ложе сына одна женщина почаще сменяла другую: умная Хафса прекрасно понимала, что много – значит, ни одной. Красивые лица, красивые тела, умение доставить удовольствие… Но сегодня одна, завтра другая, послезавтра третья, и султан забывал о первой, тем более они мало чем отличались друг от дружки.
Хафса вовсе не желала, чтобы подле Сулеймана появилась еще одна Махидевран, чтобы захватила власть над ним, валиде не нужна еще одна властительница. В гареме и в сердце Повелителя одна главная женщина – валиде, его мать, а жены и наложницы только для постели, не для сердца и не для ума.
Глупая Махидевран попыталась оттеснить валиде, не догадываясь, что этого делать нельзя, можно пострадать. Не Хуррем, так была бы другая, Хафса не прощала попытки воз-вышения рядом с собой. С Махидевран было нетрудно справиться. А вот сказать это о Хуррем Хафса не могла. Она уже чувствовала, что появилась женщина, способная завоевать сердце (и уже завоевавшая!) султана вопреки всем законам разума. Не самая красивая, не самая стройная, невысокая, но чем-то поразившая Повелителя в самое сердце.
Валиде вздохнула; оставалось надеяться, что поход пойдет на пользу отношениям султана с этой наложницей. Польза для валиде значила простое забвение. Пусть Хуррем рожает ребенка, вдали от нее колдовские чары этой девчонки рассеются, и все встанет на свои места. Время лечит, и от глупой влюбленности тоже. Это хорошо, что поход, очень хорошо. И не стоило обижаться на недоверие, пусть будет так. Пока Сулейман не слишком верит в доброжелательность валиде по отношению к его обожаемой любительнице поэзии? Пусть, она покажет сыну свою заботу, Сулейман поймет, что мать не против него, ведь приняла же Ибрагима даже тогда, когда все были против такой странной дружбы шах-заде с рабом, пусть и разумным. Теперь валиде покажет, что способна заботиться и о странной наложнице, если этого требует султан. А уж что его сердце остынет за время похода… это не вина валиде, она будет стараться…
А ребенок Хуррем, если родится, никому не помешает, все равно наследников у Сулеймана уже достаточно. Дочек, правда, нет, но если Хуррем родит дочь, то и вовсе упадет в глазах султана.
Через несколько минут после ухода сына Хафса уже чувствовала себя прекрасно, решив, что события развиваются как нельзя лучше. Когда Сулейман вернется, Хуррем будет круглой, как подушка, султан возьмет себе другую. А за время похода успеет основательно отвыкнуть от роксоланки и ее стихов.

Сама Роксолана находилась в смятении чувств, но не только из-за беременности, еще из-за встречи с Ибрагимом.
Грек – правая рука Повелителя, и ему, словно близкому родственнику, позволительно захо-дить даже в гарем. Нет, не к Роксолане шел новый визирь, его позвала валиде. И это неудивительно, мать султана желала поговорить с тем, кто будет сопровождать ее сына в опасном походе.
Но вовсе не опасности предстоящего выступления беспокоили Хафсу, она прекрасно пони-мала, что, пока не перебьют всех янычар до единого, до султана не доберутся, его жизнь в гораздо большей опасности во время охоты. Валиде желала поговорить о том, как бы за время похода перебить интерес Повелителя к его новой наложнице.
Валиде все же расспросила Ибрагима о предстоящем походе, но тот даже не мог сказать, куда идут:
– Пока на Эдирну, больше Повелитель ничего не говорит.
– Даже тебе?
– Даже мне. Может, не решил еще?
– Вчера был гонец?
Вот это да! То, что в гареме валиде известно даже о количестве съеденных виноградин или вздохов наложниц, неудивительно, но она знает и все, что происходит у султана? Гонец из Венгрии прибыл ночью, а утром мать султана уже задавала о нем вопрос. Что она еще знает? Знает ли о сообщении, которое привез?
Хафса не стала томить пашу:
– Глупый король Лайош бросил Повелителю вызов?
– Об этом пока никто не знает.
– Конечно. Я не о том. Ты знаешь, как преуспела в завоевании сердца Повелителя наложница, которую ты подарил ему?
– Хуррем?
– Тебе даже известно ее имя?
– Повелитель сказал. Он благодарил за наложницу.
Ибрагим мог бы обмануть самого Сулеймана, он мог обмануть кого угодно, но только не Хафсу. Женщины в вопросах отношений куда проницательней мужчин вообще, а мать в отношении своего сына тем более.
– Где ты взял столь разумную и образованную наложницу?
Вопрос, который не задал, не успел задать Сулейман, произнесла его мать. Удалось остаться спокойным, развел руками:
– Предложили наложниц из Кафы, там хорошо обучают. Сказали, что красива, умна, не-обычна, я и согласился. Но потом решил, что мне умная не подойдет, что и без нее голова кругом, может, лучше Повелителю? Я рад, что она понравилась. Что за имя – Хуррем?
– Смешливая. Улыбчивая. Поет, стихи читает…
Валиде внимательно наблюдала за пашой. Он все сделал правильно, слова произносил спокойно, не волновался, но и не отмахивался, играл хорошо. Беда в том, что Хафса увидела эту игру. Она нутром почувствовала внутреннее напряжение грека, которое тот сумел не показать внешне.
– Я рад, что угодил. Трудно угодить, не видев девушку, могли обмануть. Она хоть и впрямь красива?
– Нет.
И Ибрагим выдал себя, вскинул-таки глаза, в которых читалось изумление, смешанное с возмущением. Казалось, хотел крикнуть: как же нет, когда красива! Пусть не обычной красотой, доступной не всем, но хороша же!
Встретился с внимательным взором валиде и быстро потупился, изображая смущение:
– Но я не мог этого увидеть.
– Не мог. Но увидел. Правда? Я не буду ничего спрашивать и Повелителю не скажу. Девчонка того не стоит. Она красива не больше других, умна сверх меры, очаровала Повелителя, поглотив все его думы. А теперь еще и беременна.
И снова Ибрагим не сдержался:
– Уже?
– Мой сын сильный мужчина, почему ты сомневаешься?
– Неужели я так долго отсутствовал? Мне показалось, что вернулся быстро…
– Показалось. Мне нужно отвлечь мысли Повелителя от этой женщины. Ты постараешься, чтобы это произошло в походе. Я не против Хуррем, но она должна помнить свое место, это место всего лишь удачливой наложницы. Ты знаешь, что Махидевран наказана за то, что избила Хуррем?
– Как наказана?
– Повелитель отправил ее в летний дворец с глаз долой. А у Хуррем до сих пор не прошел подбитый глаз. Вот какие дела творятся в гареме.
– Неудивительно, что Повелителю не до похода…
– Уже до. И за время отсутствия он должен освободиться от этих чар. Ты меня понял?
– Я постараюсь найти достойную замену Хуррем. В Европе немало красивых и образован-ных женщин.
– Постарайся.
– Я Аллах!
Паша произнес обычную формулу: «Я Аллах!» – «Помоги мне, Господи!», как говорили все, желая не оставаться один на один с проблемой. Но мысли Ибрагима были далеко от этой самой просьбы.
Ему оставалось удивляться, чем же так помешала валиде Роксолана. Тем, что захватила внимание султана?
Он шел по коридору гарема от валиде, как вдруг что-то заставило замереть. Навстречу в со-провождении кизляр-аги двигалась маленькая фигурка. Кизляр-ага первым приветствовал Ибрагима:
– Ибрагим-паша…
Сказал с полупоклоном и скользнул вперед. Девушка остановилась. Всего на мгновение, лишь вскинула на него зеленые глаза. Те самые, что не давали ему спать столько ночей. Вскинула и опустила, спеша за евнухом прочь от покоев султана. Повелитель днем звал наложницу?
Но не это взволновало Ибрагима, его словно громом поразило понимание, что ничего не смог забыть, при одном взгляде на хрупкую фигурку обожгло, словно пламенем. Говорят, время лечит – казалось, больше двух месяцев отсутствия, заботы, хлопоты, серьезные дела, другие жен-щины вытравили образ зеленоглазой колдуньи из памяти, из сердца. Но нет, стоило увидеть, и он снова болен. Смертельно болен, потому что существует еще один такой же больной, у которого силы и прав больше, – Повелитель. Султан тоже очарован зелеными глазами и нежным смехом и добровольно не отступит, это Ибрагим понимал хорошо.
Когда Роксолана была у него дома, между ней и Повелителем Ибрагим легко сделал выбор в пользу султана, потом пожалел, но никак не думал, что будет жалеть долго. В конце концов, это просто женщина, разве женщина может стоять между двумя сильными мужчинами, между ним и Повелителем, разве может заслонить собой его верность, проверенную годами, его преданность, их дружбу, такую необычную – дружбу всесильного падишаха и его раба? Всего мгновение назад казалось, что не может. Нет, не так, он был абсолютно уверен, что не может, боялся только одного: чтобы султан случайно не узнал о том, что верный раб видел его наложницу обнаженной, касался ее руками, губами, мог взять, но добровольно отказался. Только этого боялся Ибрагим, только этого.
Но встретился с зелеными глазами и понял, что бояться следовало другого. Один взгляд – и он не властен над собой, над своим сердцем, разумом, готов забыть об осторожности, готов на все.
Ибрагим поспешил подальше от гарема, проклиная встречу, но никак не мог заставить себя проклинать и эти зеленые глаза. А еще… это было самым ужасным: руки вспомнили ее тело, а губы – упругие соски ее груди. И видение не желало отпускать. Ибрагим даже заскрипел зубами, чувствуя, как его охватывает волна желания.

Роксолана тоже была потрясена этой встречей. Почему, зачем, за что?! Этот кареглазый че-ловек заставил дрогнуть в ее душе что-то такое, чего она вовсе не желала. Роксолана полюбила султана, уже носила под сердцем его ребенка, была привязана к Повелителю душой, даже прости-ла ему свое рабство. Зачем эта встреча с Ибрагимом? Ни к чему воспоминания о его горячих руках и губах!
Юная женщина старалась вспомнить, о чем беседовала с султаном.
Уже палили пушки в знак войны, ударили барабаны янычар, призывая очнуться от сонной одури и встать в строй, уже орали верблюды, ржали лошади, трубил черный боевой слон султана, визгливо орали торговцы и распорядители на улицах Стамбула, уже собралось трехсоттысячное войско, готовое выступить следом за янычарами… Все готово, завтра назначено само выступление. Повелитель пожелал попрощаться с Хуррем днем, потому что эта ночь не для любви, она для последних размышлений и поддержания боевого духа. К утренней молитве султан должен быть бодрым, выспавшимся и без мыслей о женщине в голове. Это понимала и сама Рок-солана.
На сей раз все поменялось по времени, они сначала занимались любовью. Целуя ее лицо, грудь, лаская тело, Сулейман твердил, что желает запомнить каждую черточку, сохранить в своем сердце, умолял беречь себя и ребенка, хорошо кушать, быть осторожной и обязательно родить крепкого младенца.
– Вы не вернетесь до его рождения?! – ахнула Роксолана.
– Надеюсь вернуться, но поход есть поход…
После жарких объятий султан лежал, опершись на руку, согнутую в локте, и разглядывал возлюбленную. Та смутилась:
– У меня еще не прошел синяк… Не смотрите.
– Чего ты хочешь, попроси, я все сделаю.
– Нет, не сделаете.
– Почему? Чего ты желаешь такого, что я не мог бы сделать?
– Остаться. Я не прошу.
Сулейман вздохнул, поправляя ей волосы:
– Ты права, этого не могу, иначе завтра же перестану быть султаном. А что-нибудь попро-ще? Ты можешь попросить о чем-нибудь выполнимом?
– Могу.
– Говори.
– У меня не одно желание…
– Ты похожа на всех женщин. Говори, я исполню.
– Можно мне… можно мне, пока вас не будет, приходить сюда и брать книги?
– Что?!
– Я осторожно, я не буду забирать, только здесь почитаю.
– Так… еще что?
– Можно мне писать вам письма?
Сулейман хохотал от души:
– Нет, такого у меня не просила ни одна женщина! Не только у меня, сомневаюсь, чтобы вообще у кого-то! Пользоваться библиотекой, писать мне письма… Есть еще просьбы?
– Вы обещали приставить ко мне учительницу языков, чтобы учила читать и писать, а не только говорить.
– Хорошо, ты можешь брать книги, писать мне длинные письма, я распоряжусь об этом и попрошу Ибрагима срочно подыскать образованную наставницу. Но ты хочешь, чтобы я привез что-то из похода?
– Хочу.
– Наконец-то! Что? Рубины, изумруды, дорогие ткани, меха, рабов, что?
– Нет, если можно…
– Что? – Он уже понял, что сейчас услышит нечто необычное. Так и есть.
– В городах, которые вы счастливо завоюете, наверняка найдутся книги. Велите воинам не жечь их и не портить, пусть собирают.
– Хуррем! Хорошо, что тебя не слышит гарем, несдобровать бы.
– Но я же не гарему это говорю, а вам.
– Я привезу тебе все книги, какие смогут найти в завоеванных землях мои воины. Поистине, ты удивительная женщина. Скажи, а меня ты любишь не за то, что я учу тебя писать?
Она вдруг лукаво улыбнулась:
– Я люблю за учебу… только другую…
Сулейман схватил ее в охапку, прижал к себе:
– Вот так-то лучше, не то я скоро начну ревновать тебя к учебе! Иди сюда, у нас осталось мало времени…
Сейчас она жалела, что уходит в поход Сулейман, и радовалась, что за ним последует этот страшный человек – Ибрагим.

На следующий день 18 мая 1521 года утренний намаз был особенно долгим и торжествен-ным, после чего султан заложил первый камень в основание будущей мечети имени своего отца Селима, поклонился праху великого прадеда – Мехмеда Завоевателя, легко вскочил в седло своего черного, как ночь, коня (только павлиньи перья на высоком тюрбане качнулись) и поднял руку в знак того, что пора выступать.
Следом за Повелителем в седло вскочил и верный Ибрагим. За ним последовали визири, беи, а там и все остальные. Огромное войско пришло в движение, улицы Стамбула снова огласили крики, рев верблюдов, конское ржание, сами улицы, казалось, дрогнули от тяжелой поступи боевых слонов… Ужасающая сила выступила против неверных. Только самые доверенные вроде Ибрагима, знавшие о гибели посла Бехрама, понимали, против кого направлена эта силища, но и те не могли быть до конца уверены.
Пока громада двигалась в направлении Эдирны, когда-то бывшей столицы Османов.
Сулейман держал себя так, словно страстно желал оставить за спиной в Стамбуле все свои сомнения и малейшую нерешительность. Может, так и было?
На первых привалах он не вспоминал о гареме, дворце, тем более о Хуррем. Молчал и Иб-рагим. На какое-то время даже показалось, что жизнь вернулась в прежнее русло, когда не было этой зеленоглазой колдуньи, когда между ними не было никаких тайн и недомолвок. Ибрагим отдыхал душой, все равно с опаской ожидая малейшего упоминания о наложнице, боясь выдать себя хоть чем-то.
Сулейман от природы подозрителен, даже если не от природы, то всей прежней жизнью воспитан быть недоверчивым, слышать в каждом слове ложь, всех подозревать в обмане. Неудивительно, если вспомнить, что он младший сын младшего сына, что ему по всем законам не стоило даже мечтать не только о престоле, но и о самой жизни. Но вот случилось невообразимое – его отец Селим, одолев братьев и отца, стал султаном, а потом казнил собственных сыновей, оставив в живых только Сулеймана.
Что это было, простая случайность или султан Селим все рассчитал точно, оставив в живых только того, кто не пойдет против? Пошел бы? Возможно, и пошел, но Селим умер раньше, чем Сулейман успел набрать достаточно сил, чтобы выступить против отца. Или не выступил бы, терпеливо дожидаясь своей очереди?
Трудные вопросы, разве можно понять, как поступил бы человек, получи в руки большую силу, притом такой замкнутый и недоверчивый.
Во всей империи был всего один человек, которому Сулейман доверял безгранично, – Иб-рагим. Даже матери так не верил, знал, что он для Хафсы все, потому что без него ей не бывать валиде – главной женщиной империи, что она сделала все возможное, чтобы привести к власти своего мужа Селима (это воины ее отца Менгли-Гирея помогли султану выступить против прежнего султана Баязида), знал, что нужен Хафсе даже больше, чем она ему, но до конца не верил.
А Ибрагиму верил. И не потому что тот был рабом, все, кроме знаний, получившим из рук благодетеля, а потому что они единомышленники. Для всех Ибрагим слуга, а Сулейман Повели-тель, но наедине они даже не равные, Ибрагим впереди – пусть на шаг, но впереди. Он больше знал, больше умел, к тому же был более свободен, как бы странно это ни звучало. Ибрагим мог отправиться на смотр войск, уехать в Эдирну или даже в Египет, а Сулейман нет. Султан был привязан к Стамбулу и покидал столицу разве что для охоты, в остальное время он подчинен обычаям, правилам, закону в большей степени, чем вчерашний раб Ибрагим.
Ибрагим никогда не пользовался своим преимуществом и не намеревался этого делать. Ему не нужна видимая власть, куда заманчивей власть невидимая. Грек помнил, как однажды в их деревеньку занесло уличного актера с куклами. Все видели, что куклы на ниточках, что они движутся не сами по себе, но были в восторге от умения кукловода, от того, что эта подчиненность забывалась. Все, кроме мальчика, не расстающегося со скрипкой. Георгиса поразило другое – именно власть человека над безвольными куклами. Вот как надо: не приказывать, не угрожать оружием, не давить авторитетом, а тихонько дергать за ниточки, чтобы послушные твоей воле куклы выполняли твои желания. И при этом пусть остальные думают, что куклы движутся сами по себе, пусть аплодируют им, а не кукловоду. 
Маленький Георгис схватил самую суть самой сильной власти, той, что не бросается в глаза, той, что не видна, а значит, наиболее сильна.
Кукловод увез свои послушные деревянные игрушки, потом случилось страшное, и Георгис стал рабом Ибрагимом, многому обучился и даже подружился с шах-заде, наследником престола Сулейманом. Тогда он не думал об этой власти, просто дружил, но постепенно почувствовал ее вкус. Шах-заде слушал, советовался, и, научившись давать советы так, чтобы казалось, что доду-мался сам, Ибрагим постепенно все больше чувствовал себя тем самым кукловодом.
А теперь Сулейман уже султан, Повелитель, давший ему самому немалую власть в руки. Но Ибрагима привлекала не она, а именно возможность быть властителем дум султана. Так и было, Махидевран могла занимать его мысли только как женщина в постели и мать его сына, Гульфем и того меньше, остальные просто были красивыми телами, а разум, душа Повелителя оставались во власти Ибрагима.
И вот теперь произошло страшное: у Сулеймана появилась женщина, способная отобрать эту власть у грека. Еще хуже, что Ибрагим был готов сам попасть под ее чары, подчиниться, причем с восторгом. Но у Роксоланы уже был мужчина в подчинении, ей второго не надо, как не нужен соперник и Сулейману.

Шли не спеша, словно давая Европе время ужаснуться силе, неисчислимости войска, мощи пушек, неотвратимости падения. Опустошали по пути все, взимая такой налог на содержание войска, что люди, не дожидаясь голодной смерти, сами бросали все и уходили подальше в горы, где можно было бы хоть как-то прожить с семьями. Но Сулейман смотрел на все равнодушно, он знал одно: предками завещано продолжение их дела, он выполнил завещанное.
А еще знал, что если сегодня не выполнит, то завтра сабли янычар обернутся против него самого. Выбора не было, да он и не желал выбирать. Еще султан Селим готовил поход, неважно куда, но готовил. Если тетива натянута, а стрела наложена, то опустить лук уже нельзя. Вытащил клинок из ножен – руби врага, а если не намерен этого делать, то лучше не берись за рукоять меча ли, кинжала – все равно.

Только через несколько дней Сулейман впервые заговорил с Ибрагимом о Хуррем.
– Знаешь, о чем она меня попросила? Чтобы привез ей все книги, которые мои воины смо-гут раздобыть по пути. Распорядись об этом, за каждую книгу будет награда. А сам отбери, чтобы дурные не попали.
Ибрагим только кивнул, вовсе не хотелось обсуждать с Повелителем просьбы Роксоланы.
Но в конце десятого дня их догнал гонец с письмом. Увидев свернутое трубочкой послание, Сулейман с трудом сдержал улыбку, читал так, чтобы никто не видел. Но стоило развернуть послание, как бровь султана удивленно приподнялась, с каждым мгновением его лицо мрачнело, а в конце и вовсе потемнело. Сулейман скрутил листок и бросил в огонь.
– Дурные известия, Повелитель? – тревожно поинтересовался Ибрагим.
Странно, он сам получил от своего человека сведения, что в гареме все хорошо. Что такое могла написать султану Роксолана, что он разозлился?
– Нет.
– От кого письмо?
– От Гульфем.
– От кого?
Вот уж не знал, что кума-кадина умеет писать. С чего бы это, неужели пример Роксоланы подействовал?
– Написано рукой хазнедар-уста, я ее руку знаю. Витиеватые глупости, клятвы в любви и готовности птицей прилететь, если бы только разрешил. Может, разрешить и посмотреть, каково ей здесь будет?
В голосе горечь, Ибрагим понял почему – султан ждал письмо, но не от Гульфем. Если Рок-солана сама не смогла написать, то догадалась бы попросить. Вон даже Гульфем догадалась.
– Завтра отправь Гульфем подарок. Она жемчуга любит. Найдешь?
Ибрагим снова лишь кивнул. Он и радовался, что Роксолана не пишет, и сочувствовал сво-ему другу-хозяину. Нет, правы моряки, что не берут на борт женщин, от них все беды на свете! Влюбленный мужчина становится беспомощным и глупым и перестает быть властелином своей судьбы.
Грек твердо решил сделать за время похода все, чтобы и султан, и он сам выбросили из го-ловы эту роксоланку, лучше уж глуповатая Гульфем, чем безжалостная Роксолана, еще и способная поссорить султана с его другом или вообще погубить Ибрагима.
В Стамбул был отправлен отменный жемчуг в красивой резной шкатулке, которая и сама по себе подарок.

Всего лишь наложница…

Что-то неуловимо изменилось уже на следующий день после ухода султана в поход. Никто в гареме, кроме валиде, пока не знал о беременности Роксоланы, но отсутствие Повелителя она почувствовала быстро. Больше не было рядом защитника, который каждый вечер звал к себе в покои, которому могла пожаловаться, хотя никогда не стала бы этого делать. Теперь она была одинока, одна против целого гарема.
Началось с простых насмешек.
– Ах, как наша Хуррем переживает! Даже есть почти перестала.
– А похудела-то как! Одни глаза остались.
– А они у нее были? Разве можно назвать глазом такой синяк?
– Может, это не Махидевран ей подбила, а сам Повелитель?
– Да, надоела со своими стихами и заумными речами!
Они хихикали, старательно делая вид, будто ее саму не замечают. Хотелось крикнуть: «Что я вам плохого сделала?!» Плотину, сдерживавшую зависть, прорвало, и гадкое чувство затопило весь гарем. Бояться больше некого, Повелитель ушел не на один месяц, валиде Хуррем словно не замечает, кизляр-ага тоже вдруг сделался слепым. Пока вернется султан, много воды может утечь… А разве можно надеяться, что за время похода он не забудет наложницу?
Кизляр-ага позволял ей брать книги в султанских покоях, вернее, находиться там, – забирать драгоценные манускрипты в свою комнату Роксолана не рискнула бы и сама. Но при этом евнух стоял над душой и внимательно следил, что делает наложница. Весь его вид показывал, насколько страшно занятому евнуху надоели выходки глупой женщины!
– Что ты за мной следишь? Повелитель разрешил читать!
– Разрешил, но не сказал оставлять тебя тут одну.
– Я никуда не денусь и книгу не унесу.
– Читай, я подожду, – вздыхал кизляр-ага, складывая руки на животе и скорбно вздыхая, мол, что с тебя возьмешь, если у тебя никакой совести нет.
Однажды Роксолана вдруг вспомнила, как ругала Фатима ее саму за то, что складывает руки на груди или животе, мол, это примета дурная, сцепить руки – значит перекрыть своей судьбе путь, ухудшить ее.
– Кизляр-ага, почему ты пальцы сплетаешь?
– А что? – испугался евнух.
– Судьбу свою этим ухудшаешь. Ты разве не знал?
У бедного кизляр-аги глаза полезли на лоб.
– Нет, не знал.
– Тебе никто не сказал?
– Нет.
– Запомни, а то ненароком испортишь жизнь.
Евнух посмотрел недоверчиво, но на всякий случай пальцы больше не переплетал, а вече-ром поинтересовался у Фатимы, правда ли это. Та кивнула:
– Да, переплести пальцы, скрестить руки на груди или обхватить колени – дурной знак.
Но даже после этого отношение к Хуррем у кизляр-аги не изменилось. Он не верил, что султан долго может быть увлечен вот этой худышкой. Об этом они говорили с евнухами каждый день, вернее, говорили евнухи, а он только покряхтывал и слушал.
Кизляр-ага по-своему даже жалел девушку, поманила ее судьба лакомым кусочком и тут же бросила наземь. И неважно, сплетала Хуррем свои пальчики или нет. Да уж, лучше бы и не знать такого возвышения, какое было у этой любительницы поэзии в последние два месяца. Верно говорят: чем выше поднимешься, тем дольше падать придется.

– Тебе гулять побольше нужно. Сидишь за своими книгами. Так и помереть недолго. Ум-решь, что я Повелителю скажу? Что ты скрючилась и ослепла из-за чтения?
Кизляр-ага ворчал беззлобно, просто ему надоело часами выстаивать рядом с читающей Хуррем.
– А ты не стой рядом! Займись своими делами. Я сама вернусь в комнату.
– Ишь чего захотела – чтобы я ее в султанских покоях оставил! Ты не баш-кадина и даже не кадина пока. Вот родишь, тогда чего-то требуй.
– А я ничего не требую, только то, что разрешил Повелитель. Правда, не стойте, кизляр-ага. Пусть за дверью подождет кто-то из евнухов; закончу – позову, он поставит книгу на место и меня уведет.
– Потерплю.
Роксолана прекрасно понимала, почему неотступно следует сам главный евнух, почему терпеливо (или не очень) переминается с ноги на ногу. Боится оставить ее у султана в покоях, чтобы не навела порчу или не колдовала.
– Кизляр-ага, если бы я захотела околдовать Повелителя, то уже сделала бы это.
– А ты разве не околдовала?
– Околдовала.
У евнуха уши приподняли чалму.
– Знаешь чем?
– Чем же?
Верил и не верил, разве можно признаться в колдовстве открыто? Значит, смеется.
– Вот именно этим – что читать умею, что книги люблю, стихи. А главное – я самого Повелителя люблю. Не за подарки или могущество, а его самого, понимаешь?
Что-то дрогнуло в зачерствевшей душе кизляр-аги. Если б его так любили! Но никогда он не услышит таких слов, никогда женщина не скажет ему о любви, презирают, насмехаются – конечно, в лицо смеяться никто не рискует, разве только взбешенная Махидевран кастратом назовет, остальные молчат. Но он-то не слепой, все замечает, все понимает, все помнит.

Его изуродовали еще мальчиком, но лекарь попался хороший, сумел все сделать так, чтобы он не просто выжил, но и не превратился в толстую бабу с визгливым голосом. Совсем избежать женственности не удалось: голос был тонок, ручки маленькие, ножки тоже, но не оплыл, не стал похож на бочку. Именно потому надолго удержался в гареме и рядом с Повелителем.
Он все помнил, кроме своего имени. Название должности – кизляр-ага – приросло настолько, что стало этим именем. Кизляр-ага как у других Рустем-ага, Яхья-ага, как Ахмед-паша, Пири-паша… До паши ему далеко, хотя власти куда больше.
Лекарь оказался опытным, а мальчик живучим (после операции погибали многие), а еще сообразительным и умеющим не колоть глаза своим уродством, в котором не виноват. Просто он каким-то чутьем понял, что если сделает вид, что все как и должно быть, то сумеет добиться боль-шего.
В первые годы он и не знал, что у других может быть иначе, чем у него, искренне полагая, что естество отрезают всем, потому и называется «обрезание». Но однажды увидел обнаженного слугу, ахнул:
– Мас Аллах, ему не делали обрезание?! Висит, как у жеребца.
– Если он не правоверный, так и не делали.
А потом увидел все и у правоверного, сообразил, что с ним самим что-то не так. На свое счастье, не задал вопрос, чтобы не смеялись, а поразмыслил и понаблюдал. Как раз в это время отбирали евнухов в гарем шах-заде Сулеймана в Манисе.
Открывшаяся истина была страшна, юноша понял, что отличает его от других, что он не мужчина и не женщина, никогда не познает счастья семейной жизни, которое дается даже рабам, не познает счастья любви.
Черноглазый, сообразительный, ловкий, он мог бы нравиться девушкам, но те сторонились. Чувствовали, что что-то не так? Но когда однажды попытался взять за руку симпатичную рабыню, та фыркнула:
– Уйди, кастрат вонючий!
«Кастрат» он уже понимал, а почему вонючий?
И это понял. За проведенные в обществе себе подобных годы юноша настолько привык к запаху мочи, что не замечал его, но постепенно научился просто контролировать себя, подвязывал ткань, часто менял, часто мылся с великими предосторожностями.
А потом шах-заде решил переполовинить евнухов, тех, которые не были полностью кастри-рованы. Не выдержали многие, погибли, а те, что выжили, после перенесенного совсем обабились. Вот тогда и помянул добрым словом лекаря юноша, хотя как за такое можно добром поминать?
Умный, не такой вонючий, как многие другие, ловкий, способный ужом проскользнуть и быть незаметным, он быстро стал кизляр-агой – главным евнухом, начальником над девушками. Повелитель ценил своего евнуха за умение сглаживать углы, за то, что не бегал с жалобами на непослушных рабынь, что не враждовал с валиде, не задавал вопросов и не сплетничал.
В гареме и без кизляр-аги все всё знали, а он, если не желал говорить, складывал внизу живота маленькие ручки и картинно закатывал глаза. Даже рабыни по-своему любили главного евнуха, потому что не был злым и жестоким, а если и вредничал, так это издержки должности. Но все знали, что кизляр-агу в мелочах можно задобрить подарками, а в чем-то важном он будет как каменная стена стоять на страже интересов своего господина.
К хихиканью за спиной и перешептыванию он давно привык, научившись относиться к этому снисходительно. В остальном кизляр-агу уважали, насколько женщины могут уважать евнуха. Зарвавшихся он быстро ставил на место, хотя попадались и такие, как баш-кадина Махидевран. Родила Повелителю сына и решила, что ей все можно. Вот и поплатилась.
И эта Хуррем тоже… Нет, она не насмехалась над кизляр-агой открыто, но в каждом ее сло-ве, особенно о книгах и учености, он слышал насмешку. Ничего, жизнь и ей покажет. Уж иногда заползает в скалах выше, чем залетает птица. Он потерпит и посмотрит, как будет падать с высоты зазнавшаяся ученая Хуррем. И не такие падали…
Повелитель в походе, валиде занята своими делами и болезнями, Махидевран в опале в летнем дворце, куда не мешало бы переехать и гарему, да, видно, в этом году всем не до переезда. Роксолана одна… Нет, вокруг все время кто-то есть, рядом Фатима, Гюль, еще три приданных ей служанки, то и дело вертится кизляр-ага, иногда зовут к валиде. Но все равно одиночество давит.
Фатима и Гюль заглядывают в глаза, улыбаются, Роксолана улыбается в ответ, пряча глаза. Эта улыбка больше похожа на оскал. Доверять тем, кто уже однажды предал, нельзя. Других нет.
Уходила в покои султана, читала, пыталась писать сама. Все ради того, чтобы снова ощутить его присутствие, вспомнить каждую ночь миг за мигом. Ругала себя за то, что спала по ночам, а не смотрела на Сулеймана пусть даже в темноте. Потом вспомнила, как он испугался такого разглядывания (султана нельзя видеть спящим!). Заново проживала каждый день, который была рядом с ним. До дрожи в коленках, до мурашек по коже вспоминала его руки, его губы, ка-савшиеся самых потаенных мест. Сама пыталась представить, как ласкает, как гладит, целует его красивое лицо, плечи, прижимает к щеке сильную ладонь…
Представляла ночами и чувствовала ответный жар. Недаром говорят, что влюбленные свя-заны и на расстоянии, – султан, несомненно, чувствовал, откликался. Это хорошо, это означало, что не забыл, что так же ждет и желает встречи, как она сама.
Но однажды…
Роксолана с трудом отогнала это ощущение. Показалось, что ее груди коснулись те, другие руки – руки Ибрагима! Что ее плечи сжали другие ладони, груди коснулись другие губы… Она дер-нулась, словно стараясь выбраться, освободиться. Удалось, но ненадолго. И самым страшным для Роксоланы было ее собственное желание подчиниться чужим рукам.
Когда в следующий раз кожей ощутила эти страстные прикосновения, мысленно отбивалась уже не так уверенно. Где-то внутри крепло желание подчиниться, отдаться хотя бы мысленно. Стало страшно, словно изменяла султану, но отказаться уже не могла.
Почему она уверена, что это Ибрагим? Может, это Повелитель так страстно желает ее? И отбиваться нельзя: если это Сулейман мысленно снова и снова ласкает свою Хуррем, то сопротив-ляться даже мысленно – преступление. И она подчинялась, горела под этими незримыми прикос-новениями, чуть не дугой выгибалась, чувствуя на своей груди горячие губы, а на бедрах сильные руки.
Что за наваждение?! Он ласкал ее каждую ночь, горячо, требовательно… От этого по утрам под глазами ложились тени, словно после настоящих бурных ласк мужчины. Еще немного, и заме-тят. Конечно, можно отговориться бессонницей в тоске по султану, но выдадут блестящие глаза. Глаза приходилось прятать, чтобы никто не прочел в них преступных мыслей.
Роксолана старательно обманывала сама себя, твердила, что это Сулейман вспоминает их объятия, что это он так страстно желает свою Хуррем, потому желание летит через многие земли от него до нее. Убеждала, что не отвечать нельзя, можно обидеть султана, он забудет, откажется… И понимала, что все обман: если Сулейман и желал, то не так страстно, его объятья были другими. А в этих ночных видениях самым главным было сознание недозволенности, невозможности самих объятий. Не потому, что они больше похожи на колдовские, а потому, что запретны.
Чувствуя, словно чьи-то пальцы пробегают по ее позвоночнику, гладят спину и ягодицы, Роксолана уже понимала, что это мысленно делает Ибрагим, это его руки именно так касались ее, тогда еще будущую невольницу гарема. Сулейман ласкал иначе, он уже был хозяином и запретов не ведал, а Ибрагим словно сознательно играл с огнем.
Она гнала видения, старалась как можно меньше спать, больше думать о Сулеймане, вспоминала и вспоминала каждое его прикосновение и с каждым днем все сильнее чувствовала, что Повелитель думает о ней реже, чем Ибрагим, и хочет ее меньше.
А однажды вдруг приснились сначала все те же горячие ласки Ибрагима, а потом будто он тянет ее за руку за собой, но она точно знает, что тянет к краю бездны. Шагнуть туда страшно и сладостно, полететь в последнем полете, понимая, что внизу погибель, но не жалея ради этих мгновений полета и самой жизни.
И вдруг ужаснулась: а как же ребенок?! Он тоже погибнет вместе с ней?
Села на постели с криком: «Не-ет!» К ней кинулись Фатима и Гюль:
– Что, госпожа, что вам приснилось?
Роксолана сидела, пытаясь понять, что происходит, помотала головой:
– Нет, ничего… все хорошо…
Потом легла тихонько и до рассвета лежала без сна, пытаясь разобраться в самой себе.
Было ощущение, что отступила от края пропасти, уже занеся над ней ногу.
Это наверняка так и есть, потому что отвечать Ибрагиму даже так, мысленно, означало вы-дать себя при первой же встрече, а еще – потерять Сулеймана. Она вдруг поняла это совершенно отчетливо. Если только допустит в мысли Ибрагима, Сулейман будет потерян.
Как она могла забыть об этом, как могла ночь за ночью даже мысленно поддаваться горя-чим ласкам грека, как допустила даже мысль о возможности таких ласк?! Неужели в ее душе всего лишь страсть к рабу и черная неблагодарность к султану? И дело не в том, что один раб, другой господин. Сулейман любил, а Ибрагим всего лишь желал. Султан оценил ее разум и душу, а раб всего лишь грудь и бедра.
Как она могла даже мысленно, даже во сне променять одного на другого?
Сердце сжало так, что не вдохнуть, душу заполнила горечь. А что, если Сулейман почувствовал ее почти предательство? Если своим откликом на сумасшедшую страсть Ибрагима она оттолкнула Повелителя, ведь у него чуткая, хоть и закрытая душа. Больно, горько… Дождаться бы ответного письма, чтобы понять, что не забыл свою Хуррем, не забыл, как учил ее писать и любить.
Но письма не было.

Роксолана не просто просила разрешения писать Повелителю во время его похода, он обе-щала делать это часто. Не просила отвечать, понимая, что так даже лучше, его ответы будут озна-чать любовь. А если нет? Если гонец с письмом давно уехал, а ответа нет?
На второе еще рано ждать, но первое давно полетело искать Повелителя на просторах Ев-ропы.
Ужасалась тому, что Сулейман мог почувствовать что-то неладное, корила себя за преступ-ные мысли и желания, клялась забыть само имя Ибрагима и уговаривала, что письма нет потому, что султан занят, что он далеко, что гонцу трудно разыскать Повелителя…
Да, конечно, пока найдет, пока Сулейман ответит…
И вдруг…

Нужно быть среди людей, пусть это даже болтливые наложницы, решила Роксолана. Когда она не одна, когда вокруг болтовня, необходимо отвечать на чьи-то насмешки, тогда невозможен возврат к тому страшному состоянию, когда она поддавалась далекой страсти Ибрагима.
А еще говорят, что она колдунья, что околдовала султана. Вот это бы на себе испытали! Куда ей до Ибрагима, у того страсть горы и реки, леса и поля преодолевает, но главное – доводы разума. Вот кто колдун и кого надо бояться. А может, он и султана так – околдовал, подчинил своей воле, ведь недаром тихонько говорят, что Повелитель все делает по подсказке своего раба.
Стало страшно, словно рядом в темноте змея, ты ее не видишь и не слышишь, а она может напасть в любой миг. А султан, неужели он ни разу не почувствовал эту страшную силу, власть воли Ибрагима, давление его личности? Может, и чувствовал, но освободиться не в силах?
Роксолану вдруг пронзило понимание, что только она может спасти Повелителя, но для этого нужно самой справиться с Ибрагимом и остаться нужной султану.
И если в первое уже верилось, потому что получалось мысленно отбрасывать эти руки, как только они снова пытались коснуться груди, оттолкнуть грека, то второе непонятно, потому что письма не было.
Она действительно несколько раз мысленно дала отпор накатившему желанию, сумела справиться с собой. И сон не повторялся, чтобы отступила от края пропасти далеко. Только вот на-долго ли? И почувствовала, что эта страшная сила тоже отступила, но не исчезла, что будет ждать своего часа, чтобы утащить за собой в пропасть, погубить душу…

– Хуррем…
Только Гульфем ей не хватало! Но на лице привычная улыбка с ямочками на щеках, и смех сегодня как всегда, как раньше – звонкий и беззаботный. О чем ей заботиться? Любимая икбал Повелителя, носящая под сердцем его ребенка. Но у кумы-кадины слишком довольный вид – значит, что-то случилось.
– Посмотри, что мне прислал Повелитель.
Прислал Повелитель? Значит, от него все же приходят письма? Конечно, как она могла в этом сомневаться? Тут же мелькнуло подозрение, что ей самой просто не отдают послания султана. Да, такое вполне могло быть, ведь гонцы прибывают не к ней лично, а к тому же кизляр-аге.
Красивая резная шкатулка, а внутри отборный жемчуг россыпью.
– Красиво…
– Да, это ответ на мое письмо. А тебе он что прислал?
Роксолане понадобилась выдержка, чтобы не вскрикнуть. Гульфем писала Повелителю, и он ответил? А ей почему не ответил?!
– Ты умеешь писать? Вот уж не знала…
– Не одна же ты умная. Смотри, какой жемчуг!
Роксолана протянула руку вроде за шкатулкой, и тут…
– Ай, что ты наделала?! Бессовестная!

0

8

Покачнувшись, Роксолана упала наземь, конечно задев шкатулку, от чего та выскользнула из рук счастливой Гульфем, и жемчуг оказался в траве.
– Ай! Ай! Ищите жемчуг!
Но рабыни бросились к лежавшей вроде без чувств Хуррем.
– Что с ней?! – ужаснулся кизляр-ага.
Валиде махнула рукой:
– Ничего страшного, с беременными так бывает…
Так гарем узнал, что Хуррем носит ребенка.
Гульфем обомлела:
– Она беременна?!
– А почему нет, ты же родила троих, теперь ее очередь.
Роксолана уже пришла в себя, если честно, то она вовсе не теряла сознания, это была уловка, чтобы выбить шкатулку из рук Гульфем. Удалось, в траве смогли разыскать далеко не все жемчужины, большинство так и пропало. Гульфем почти плакала:
– Такой красивый жемчуг…
– Не сердись на меня. Хочешь, отдам большой рубин, который у меня есть?
– Тот большой?
– Да, только не плачь. И Повелителю я сама повинюсь, что рассыпала твой жемчуг.
На замену Гульфем согласилась, она любила не только жемчуга, но и рубины тоже. По рас-поряжению Роксоланы Фатима принесла рубин, он перекочевал в ту самую шкатулку, но для вида довольная Гульфем все же немного пошмыгала носом.
Валиде внимательно наблюдала за Хуррем. Она заметила, как быстро пришла в себя юная женщина, так не бывает, если человек теряет сознание по-настоящему, значит, это хитрость? Хафса была вынуждена признать, что хитрость удалась. Видно, Хуррем хотела рассыпать жемчуг, она этого добилась.
Валиде постаралась, чтобы их с Хуррем беседу никто не слышал. Была рядом хезнедар-сута, но это второе «я» валиде, ей доверять можно. Со стороны казалось: заботливая свекровь расспрашивает невестку о самочувствии, это неудивительно после обморока молодой женщины.
– Ты отдала Гульфем подарок Повелителя? Не боишься, что он рассердится?
– Я объясню, что невольно обидела Гульфем, а потому была вынуждена пожертвовать его даром, и вымолю прощение.
– А тебе Повелитель пишет письма?
Роксолана усмехнулась:
– Я их не получаю.
Валиде вздрогнула: какой ответ! Хуррем в очередной раз доказала, что умна. И не призна-ла, что не пишет, и подчеркнула, что письма могут просто скрывать. Хафса кивнула, словно с чем-то соглашаясь:
– Думаю, ему некогда. Поход, к тому же у Повелителя новая интересная наложница… Ибрагим пишет, что умная и красивая…
Роксолана сумела не упасть в обморок по-настоящему. Вяло покивала, не поддерживая разговор, и ушла к себе, пожаловавшись, что голова все еще кружится.
Глядя ей вслед, Хафса размышляла.
Ибрагим действительно сообщал, что у султана новая наложница – красивая, образованная, умелая в любви. Может, отвлечет от Хуррем? Валиде вдруг усмехнулась: да что теперь, всю жизнь султана от кого-то отвлекать? От Гульфем, когда та стала слишком много себе позволять, отвлекала Махидевран, от черкешенки Хуррем, от Хуррем еще кто-то, а вдруг та окажется слишком властной? Тогда снова придется искать отвлекающую?
Валиде в гареме главная женщина, это признают все, даже наложницы. Вот если бы они еще не позволяли себе в этом сомневаться… А то стоит попасть в спальню султана больше чем на одну ночь, начинают считать себя равными валиде. Глупые курицы! Женщин у Повелителя может быть сколько угодно, а мать одна, и с этим им придется считаться.
Хафса вздохнула, а вот письма девчонки султану придется отправлять, нужно сказать об этом кизляр-аге. Или пока нет? Пусть султан увлечется той образованной красавицей, что нашел ему Ибрагим. Решено – пока оставить все как есть.

Роксолана с трудом выдержала пребывание подле валиде, чувствовала, что та все поняла, потому торопилась к себе.
Внутри неотступно билась одна мысль: у Сулеймана новая женщина! Умна, образованна и красива. Вот где главная опасность, а не в суетливости глупой Гульфем!
А может, это все выдумки, чтобы довести ее до слез? Султан волен брать на ложе столько женщин, сколько захочет, в том числе и на подвластных территориях. Ничего, вот вернется…
А если привезет ту красавицу с собой?! Она образованна… Я Аллах! – невольно произнесла Роксолана, сама поразившись, что подумала «О, Господи!» по-турецки, а не по-русски.
Повелителю некогда, но почему он Гульфем прислал письмо, а ей нет? Неужели вот так быстро все и закончилось? Сердце затопила тоска, уж слишком недолговечным оказалось счастье. Мало того что в гареме ненавидят, жить приходится словно овце в волчьей стае, так и султан, по-хоже, забыл…
А может, просто не получал ее писем? Вполне возможно, потому что всем ведают кизляр-ага и валиде. Какая же она дура, что ждет ответ вместо того, чтобы отправить следующее послание. Нет, она не просто дура, а преступница, потому что еще и мысленно обнимается с проклятым Ибрагимом! Конечно, проклятым, потому что это он нашел Повелителю новую женщину.
Нет, она так просто не сдастся, не может Сулейман быстро забыть их посиделки по вечерам, горячие объятия, ночные ласки… Забыть о том, что у них будет ребенок.
Почему же не может? Разве мало у него и без Роксоланы было объятий, которые забылись за эти два месяца? И дети есть, и еще будут, вон Дамла ходит в животом, скоро родит… И о поси-делках забыть просто, вдруг та другая сама умеет писать, вдруг она грамотней и знает больше стихов? Умеет играть на кемане? Да мало ли что умеет?
Ну уж нет!

Роксолана взялась за перо. На бумагу легли строчки:

Коль любимый не пишет – не нужна я ему?
Не обманет?
Я живу – не живу, и сама не пойму,
Как в тумане…
Даже солнце без вас для меня не встает
И не встанет.
Если песен своих соловей не поет —
Роза вянет…

– Кизляр-ага, если Повелитель не получит и это письмо, я пожалуюсь, когда он вернется.
Евнух подумал, что Повелитель может и не послушать жалобы надоевшей наложницы, но на всякий случай огрызнулся:
– С чего ты взяла, что он не получил твое письмо? Может, просто отвечать не хочет?
– Гульфем на ее глупости ответил, а мне нет?
– Но-но! Хезнедар-уста глупости не напишет.
– Ах, так это хезнедар-уста Повелителю в любви объяснялась?
Кизляр-ага фыркнул, точно рассерженный кот, он понял, что попался, и теперь был раздо-садован на Хуррем вдвойне.
– Не болтай глупостей. Давай твое письмо.
– Я сама передам его гонцу.
– Чего удумала?! Кто его пустит в гарем? Давай сюда.
– Кизляр-ага, не рискуй, а вдруг Повелитель ждет это письмо? Мы договаривались, что я буду писать каждую неделю. Приедет, спросит, что я скажу?
Она вдруг вспомнила, как насмехалась Гульфем, мол, Повелитель Хуррем не пишет… Сама Роксолана рассмеялась в ответ:
– Мы договаривались, что буду писать я, но не о том, что будет отвечать он. Повелителю некогда, он воюет.
– Но мне-то написал?
– Сам? Или поручил писцу, чтобы от тебя отвязаться?
Тогда Роксолана не стала слушать ответ Гульфем, разыграла обморок, хотя, конечно, на сердце кошки скребли от обиды и досады.
Теперь вдруг вспомнила и повторила евнуху:
– Я обещала писать часто, Повелитель отвечать не обещал. Он прислал жемчуг назойливой Гульфем, чтобы отвязаться, а мне обещал подарить книги. Это не шкатулка с побрякушками, воз книг не отправишь через столько земель. Сам все привезет.
– Воз книг?! – невольно ахнул евнух.
– А ты как думал? Иди отправь письмо, да гонца подбери получше.
– Давай уж…
Вообще-то кизляр-ага отличался осторожностью и звериным чувством опасности и выгоды. А вдруг эта худышка права, и Повелитель ее не забудет? Как тогда отвечать за пропавшие письма? Одно могло затеряться, но больше?.. Вах, так можно навлечь на себя неприятности! Он отправит письмо с надежным гонцом, Инш Аллах!
– А где моя учительница? Повелитель велел тебе привести учительницу языков. Почему до сих пор ее нет?
– Да разве тебе до учебы? Не ешь, не спишь. Хочешь, чтобы Повелитель потом обвинил в твоей худобе нас с хезнедар-устой?
– Это не твое дело. Тебе было сказано привести жену венецианского купца? Почему не привел? Где она? Только не говори, что сама не захотела идти, не поверю.
Кизляр-ага замахал на Роксолану ручками:
– Чего взъярилась? Придет твоя учительница.
– Когда придет? И еще ты должен привести наставницу, чтобы игре на кануне учила.
– Что-то я такого распоряжения Повелителя не помню…
Роксолана хотела огрызнуться, мол, зато я помню, но вовремя сдержалась. Приподняла бровь:
– Ты не помнишь? У кизляр-аги память стала плоховата? Надо сказать об этом Повелителю.
Тот снова замахал руками:
– Помню, помню. Приведу.
Он вылетел из комнаты Роксоланы, утирая лоб платком. Вот бешеная! Ладно бы требовала себе украшения или наряды, а то ведь учителей требует. Ладно, пусть учится, может, скорее надо-ест со своими глупостями.
И снова евнух мучился, пытаясь найти ту самую золотую середину между валиде, Махидевран и этой ученой Хуррем. Он пытался понять, стоит ли говорить валиде об учительницах Хуррем. Не сказать нельзя и сказать – значило бы словно разрешение просить.
Нашел-таки выход, отправился к валиде со вздохами:
– Валиде-султан…
– Кизляр-ага, что случилось?
– Нет, ничего. Просто хотел сказать, что буду отсутствовать в гареме полдня, а то и больше. Если что-то нужно, скажите сейчас…
– А где ты будешь?
Хафсу не обмануло притворно сокрушенное выражение лица евнуха, она прекрасно знала кизляр-агу и понимала, что это спектакль. Просто ему нужно сообщить, куда уходит, и заручиться поддержкой.
Валиде игру приняла: с кизляр-агой ссориться вовсе ни к чему, они всегда заодно, хотя он и двуличный.
– Пойду за учительницей для Хуррем.
– За кем?!
Последовал новый вздох, евнух стрельнул глазками на госпожу и снова опустил их, привычно сложив руки на отсутствующем причинном месте. И вдруг вспомнил о словах Хуррем про дурную примету, испуганно дернул руки в стороны. Валиде с изумлением смотрела на эти пассы.
Он опомнился, фыркнул:
– Повелитель перед отъездом велел привести для Хуррем учительницу языков. Ибрагим-паша нашел жену венецианского купца, она грамотная, теперь сказано привести.
– Гяурку в гарем?
– Она правоверная. К тому же сестра друга нашего Ибрагим-паши.
– И к чему этой Хуррем учиться? И без того весь ум в книги ушел.
– Она еще одно письмо Повелителю написала…
– Еще? Чего же ей нужно, ведь Повелитель не отвечает.
– Валиде-султан, они договорились, что Хуррем будет писать каждую неделю, а он необязательно отвечать.
– Это она тебе сказала?
– Да.
– Лжет.
Кизляр-ага вздохнул:
– А если правда?
Хафса и сама об этом подумала. Что, если они и впрямь договорились, что Хуррем будет писать? Все могло быть, если вспомнить, что султан сам по вечерам учил наложницу выводить закорючки на бумаге, точно она не женщина, а ученый улем.
Хай Аллах! Знала бы, как повернет, разве допускала под очи Повелителя эту певунью?! И в гарем не взяла бы. Вот змею подбросил Ибрагим!
– Иди выполняй приказы новой госпожи.
И кизляр-ага тоже хорошо знал валиде, и его не обманула ее притворная послушность судьбе.
– Я выполняю приказы Повелителя, валиде-султан.
Хотел добавить, что Повелитель околдован змеей, но придержал язык: кто знает, как по-вернет?
И снова он привычно сложил ручки внизу живота, но опомнился. Шайтан! Пока не знал, вел себя, как хотел, а теперь вот вспоминай каждый раз, что пальцы переплетать нельзя и руки складывать тоже! Когда семенил от валиде по коридору, мелькнула мысль, что, может, своей дурной привычкой и испортил себе жизнь? Может, потому и лишился мужского достоинства, что к нему руки прикладывал?
Хотя нет, лишился раньше, позже стал его словно защищать, скрывать отсутствие за сло-женными руками. Кизляр-ага снова мысленно выругался, словно Хуррем виновата, что он кастрат.

Валиде сказала Роксолане правду: Ибрагим действительно нашел для султана новую на-ложницу. Он очень постарался, Анна была похожа на саму Роксолану – зеленоглазая, стройная, образованная и умная, только ростом выше, под стать самому Сулейману. Она была опытная в любви, одинаково хорошо умела доставить мужчине удовольствие в постели, поддержать разговор или просто разыграть смущение.
Казалось, перед такой наложницей Сулейман не устоит. Он и не устоял, даже не находил нужным сопротивляться. Разве султан должен отказываться от красивой женщины только потому, что дома ждет беременная наложница? Никогда такого не бывало и никогда не будет.
Ибрагим раздобыл красавицу в Софии. И новая женщина у султана, казалось, заставила его забыть, зачем пришел в эту землю. Остановились, стояли уже не первый день, а Сулейман все не объявлял, куда пойдут дальше. Формально просто ждали, пока подтянется остальное войско, в действительности султан проводил дни и ночи с Анной и охотился. Охотился тоже с ней, бесстрашная красотка скакала рядом, пыталась стрелять из лука, восторженно кричала, лица при этом не прятала.
Может, это и подкупало Сулеймана? Необычная женщина с необычным поведением, такую в гарем нельзя, но Анна вызывала восторг своей смелостью, презрением опасностей, ловкостью и любовным пылом. Он довольно быстро выяснил, что ее знания не просто поверхностны, а обрывочны и никуда не годны, красавица нахваталась умных выражений, не всегда понимая их смысл, но умело щеголяла «образованностью».
Две недели султан расслаблялся в обществе гяурки, две недели его наставник Касим-паша сокрушенно качал головой: идти в поход, чтобы забавляться с женщиной? Об Анне бросил Повелителю невзначай:
– Вряд ли такая будет хорошей матерью…
Сулейман рассмеялся:
– Я не жду от нее детей.
– И в гарем ее нельзя, перессорит всех со всеми, – упрямо добавил Касим-паша.
– И в гарем не возьму. Эта красавица только для забавы на время. В гареме и без нее женщин достаточно.
Но о Хуррем упорно молчал, даже с Ибрагимом молчал. А тот молчал, боясь себя выдать.
Роксолана была права, чувствуя его страсть, обжигающую на расстоянии, такова была сила воли и характера грека, что если чувствовал что-то сильно, то и впрямь мог издалека убить или сжечь. Он желал оставленную в Стамбуле женщину. Не свою, Сулейманову, носящую от султана ребенка, но от этого ставшую почему-то еще более желанной. Ибрагим уже забыл свое давнее намерение выдать своего сына от Роксоланы за султанского и привести его к трону. Нет, сейчас он просто хотел эту женщину!
А то, что она почти кадина, распаляло страсть еще сильней. По ночам представлял, как об-нимает, зовет с собой, она отвечала… Чувствовал, что отвечала, поддавалась его рукам, губам, его страсти, загораясь сама.
И вдруг перестала! Там, вдали, женщина словно очнулась, стряхнула с себя наваждение далекой страсти Ибрагима, оттолкнула его руки.
Ах так? Ты будешь моей, даже если это приведет и к твоей, и к моей гибели! – решил Ибрагим. Почему, зачем? Разве не было, кроме этой зеленоглазой худышки, других женщин? Умных, красивых, достойных его любви, возможно, больше, любовь к которым не угрожала жизни? Или именно опасность распаляла Ибрагима сильней самой страсти? Он и сам не смог бы ответить, знал одно: вернется – продолжит атаки на Хуррем, будет добиваться ее, пока не добьется.

А пока вокруг были походные шатры, и сладко стонала на ложе султана красавица Анна.
Сулейман дарил ей безумные подарки, осыпал золотом, драгоценными камнями, а еще ласками. И только он один знал, что все чаще по ночам руки вместо полных плеч Анны ищут ху-денькую Хуррем, ждут смущения и ответной страсти, а не расчетливых вздохов и умения опытной любовницы.
Он не оставлял ее на ложе до утра, выпроваживал, как только получал удовлетворение, но Анна, предупрежденная, что султана нельзя видеть спящим, не противилась, поднималась и уходила. И Сулейман оставался пусть удовлетворенным физически, но один. Тогда и искали руки Хуррем. Искали, но не находили, та была далеко в Стамбуле. И писем, как обещала, не писала.
– Повелитель, гонец. Письма из Стамбула.
Сулейман кивнул, отодвинув в сторону поднос с несколькими свитками, мол, потом почи-таю. И вдруг один небольшой свиток привлек его внимание. Сулейман хорошо знал эту бумагу, она из его собственного кабинета. Хуррем? Неужели наконец собралась написать?
Рука невольно потянулась к письму.
Печать сломал не глядя, очень не хотелось разочароваться. Но одного взгляда на не слиш-ком твердые буквы было достаточно, чтобы понять: она! А в письме…
«Даже солнце без вас для меня не встает…»
Девочка моя любимая! Она ждала письма, Сулейман пробежал глазами остальное и понял, что уже писала и ждала ответа, тоскуя и ужасаясь отсутствию. Хуррем ждала, а он обнимал Анну, насквозь фальшивую и алчную?
Да, он поинтересовался у красавицы, что ей привезти из похода, Анна лукаво перечислила множество украшений, которые хотела бы иметь, подарков, слуг…
– А книги?
– Книги? Зачем они мне, разве я уже не достаточно образованна?
Хуррем просила привезти книги…
В письме она уже ничего не просила, кроме одного – ответить. Только ответить, чтобы зна-ла, что не забыл, что не выбросил из головы, выехав за ворота.

Анна подошла сзади, начала ластиться, Сулейман отодвинул рукой:
– Иди к себе.
– Уже вечер… Я так тебя хочу…
– А я нет. Иди к себе.
– Повелитель чем-то недоволен? Я что-то сделала не так? Простите слабую, любящую вас женщину…
Анна знала, когда можно тыкать, а когда лучше перейти на «вы» и выказать уважение. Султан не доволен, значит, она должна быть покорной. Не знала только одного: Сулейману не нужна наигранная покорность или расчетливая строптивость, он неплохо разбирался в людях, хотя и был замкнутым человеком, а потому давно разглядел фальшь в поведении любовницы. Она хороша в постели, но не в жизни.
– Ты все сделала так, как надо, и получишь у Ибрагима хорошие подарки. А сейчас иди к себе, мне нужно прочитать письма и написать ответы. Иди.
Голос звучал мягко и твердо одновременно. Ему не хотелось зря обижать женщину: в конце концов, она не виновата, что уродилась такой или такой стала. А что фальшивит, так это от желания побольше заработать на встрече с султаном, не каждый день выпадает такая удача.
Сулейман вдруг подумал, что и эту наложницу ему нашел Ибрагим.
Анна ушла, обиженно надув губки, а Сулейман снова взялся за письмо Хуррем.
Она чуть лукаво сообщала, что нечаянно рассыпала в траву его подарок Гульфем, взамен утраченного жемчуга пришлось отдать большой рубин. Просила прощения за то и другое. Сулей-ман все понял – и что рассыпала из ревности, и что за попытками выглядеть веселой скрывается страшная тоска.
Какой же он жестокий! Не было писем от нее, мог бы написать и сам. Гульфем жемчуг по-слал, обидевшись на отсутствие писем от Хуррем, словно мальчишка, а не подумал о том, что все письма посылаются через валиде и кизляр-агу. Небось, ей пришлось поскандалить, чтобы хоть это отправили…
Стало чуть смешно, султан подвинул к себе чернильницу, взял в руки калам.

Мне без тебя сиротой жить.
Мне без тебя и в жару стыть.
Рай без тебя, как зимой куст.
Мне без тебя целый мир пуст…

Валиде написал, чтобы напомнила кизляр-аге все порученное в отношении Хуррем, а что поручил, не упоминал. Вежливо благодарил за заботу о наложнице и будущем ребенке.
Он не позвал Анну ни этой ночью, ни потом. Потом было некогда: утром султан объявил, что ждать отставшие войска больше не будет, пора выступать. И куда выступать, тоже объявил – на Белград.

Сулейман выслал вперед к Белграду тысячу янычар. Но военачальников поразил приказ султана взять крепость Земун. Крепость невелика, расположена северней Белграда, для взятия самого города роли не играла. Зачем она Повелителю?
Все разъяснилось быстро, когда вспомнили, почему взять Белград не удалось Мехмеду За-воевателю. Город с двух сторон охватывали реки – Дунай и Сава, а с третьей – гора Авала, хорошо защищен. Османы закрыли подступы с юга, с суши, но остались переправы. Дунай широк, а вот через Саву венгры легко помогали осажденному городу, перевозя оружие и продовольствие.
Эта ошибка не должна повториться, потому и нужен был Сулейману Земун на другом берегу Савы.
Забыта Анна, забыты ее жаркие объятия, Сулеймана-любовника сменил Сулейман-воин. Нет, он не намеревался бежать впереди янычар, штурмуя стены крепостей, не желал подставлять свою голову под ядра или чужие мечи; дело султана – все предусмотреть и рассчитать, а потом приказать, да так, чтобы не посмели ослушаться. И если он правильно рассчитал и все предусмот-рел, то любая крепость должна быть взята, не существует крепостей, которые бы не сдались.

Анна пыталась протестовать, умоляла взять с собой, почти висла на полах халата, султан брезгливо оттолкнул:
– Ты умная женщина, должна понять, что все кончено.
И тут она выдала себя и Ибрагима заодно:
– Это из-за письма той роксоланки? Чем я хуже, почему ты не желаешь вести умные беседы со мной, почему не читаешь мне стихи? Разве моя грудь мягче, разве моя талия не тоньше?
Он спокойно и почти безучастно смотрел, как унижалась женщина, потом поморщился:
– Когда Хуррем заподозрила, что я мог ее забыть, то написала о своей любви, а не стала выговаривать мне из-за любви к другой.
– Это ложь! А если это ложь? Написать можно все, что угодно. Посмотри, она там, далеко, а я здесь, рядом, живая и горячая…
Сулейман снова поморщился, вырвал полу халата из цепких пальцев женщины и презри-тельно бросил:
– Как можно любить женщину, которая так унижается?
Анна осталась рыдать на ковре шатра… Она не выполнила то, ради чего была приставлена к Сулейману. Нет, не Ибрагимом приставлена, а с его помощью венецианцами. Не вызнала заранее, куда направит свои стопы, бросит тысячи своих янычар Сулейман, не подсыпала ему яд, не пустила в ход кинжал. Она ничего не смогла и теперь будет отвечать перед теми, кто рассчитывал на ее ловкость, на ее влияние на султана. Яд и кинжал планировались на крайний случай, если султан повернет в сторону Италии, но это только предположительно, слишком далеко та же Венеция по суше от Стамбула. Ее задачей было стать постоянной спутницей, советчицей, глазами и ушами купцов рядом с султаном.
Теперь она должна вернуться в бордель, чтобы там вспоминать об упущенных возможно-стях.
Нет уж! – решила Анна. У нее столько султанских подарков, что хватит, чтобы исчезнуть и прожить остаток жизни спокойно и в достатке где-нибудь подальше и от Стамбула с его султаном, и от Венеции тоже.

Анна действительно исчезла, только не так, как рассчитывала. Золото и драгоценности лю-била не только она, а красивую женщину, даже если та царапается и кусается, как дикая кошка, всегда можно продать. Не в Стамбуле – и без него найдутся невольничьи рынки.

Схватка

Тянулись трудные дни ожидания. И вдруг…
– Хуррем… тебя валиде-султан зовет…
Голос у кизляр-аги словно патока, иногда кажется, что он даже липнет.
– Зачем, не знаешь?
– Гонец от Повелителя прибыл…
– И?
– Поторопись, звали же.
– Ты скажешь, что привез гонец?!
– Письма привез. Кажется, и тебе тоже…
Она мчалась так, что кизляр-ага с трудом поспевал следом. Рабыни тоже. В покои валиде-султан влетела запыхавшись, остановилась посередине комнаты:
– Где письмо?
– Какое? – Хафса с укором посмотрела на евнуха, тот за спиной развел руками, мол, от этой колдуньи ничего не утаишь.
– Мне от Повелителя! – Роксолана почти пританцовывала от нетерпения.
Валиде протянула ей свиток с султанской печатью, ее взломать не решились – потому, что в письме, не знали.
Роксолана, не задумываясь, сломала печать, развернула лист. Буквы прыгали перед глазами так, что с трудом разбирала их, складывая в слова. От волнения даже забыла, что читать надо справа налево, пару секунд с недоумением смотрела на текст.
Наконец, разобрала. Когда прочитала стихотворные строчки, дыхание перехватило, губы задрожали, руки затряслись.
Валиде внимательно наблюдала за наложницей. Что ее так взволновало?
– Что тебе написал Повелитель?
Роксолана вскинула счастливые, торжествующие глаза:
– Что любит, ждет встречи…
– Неужели?
– Да! Вот:

Прости, если сделал я что-то не так.
Тебя лишь, Хуррем моя, вижу в мечтах!

Ее голос звенел, в нем слышалось торжество чувствующей, что ее любят, женщины.
Хафса смущенно хмыкнула. Хорошо, что, кроме нее, в комнате только кизляр-ага, хезнедар-уста и пара молчаливых служанок, которые скорее проглотят собственные языки, чем распустят их, потому что прекрасно знают, что могут лишиться не только этих самых языков, но и голов, во ртах которых те помещаются.
– Думаю, не стоит по всему гарему кричать, что именно пишет Повелитель. Это для тебя строчки, а не для всех.
– Конечно. Он не получал моих писем до сих пор. Как вы это объясните, кизляр-ага?
Хуррем повернулась к евнуху так быстро, что тот даже отшатнулся, замямлил:
– Откуда мне знать? Гонец не справился или пропал. Такое бывает… Не только с твоими письмами, даже с письмами самого Повелителя.
– Мне писать, что вы не выполняете наказов Повелителя, или пока подождать, вдруг у вас появится время их выполнить?
– Появится, появится. Занят был, Хуррем, все сделаю, что Повелитель велел. Ведь вожу же вас в его библиотеку…
Валиде поморщилась, было противно слушать, как лебезит евнух; сделала знак, чтобы ухо-дили.
Роксолане тоже было противно, да и вовсе не хотелось разговаривать с кизляр-агой, она поспешила к себе, чтобы снова и снова перечитывать письмо от султана. Не забыл, не разлюбил, жаждет встречи! Остальное неважно, пусть злится валиде, пусть мечется кизляр-ага, пусть завидуют и шипят вслед наложницы и рабыни, она знает, что нужна Сулейману, а это главное.
«Мне без тебя целый мир пуст…». Разве могут быть лучшие строки?!
Она села у светильника, борясь с желанием немедленно написать ответ. Нет, ее письмо должно быть столь же изящным и непременно со стихами, потому нужно сначала все продумать. Завтра напишет…

Со вздохом свернув письмо трубочкой и завязав ленточкой, она сунула драгоценное послание за пазуху и взялась за покрывало на постели. Сейчас лучше лечь спать. Роксолана уж помнила каждую букву письма, знала, что до утра будет лежать и, глядя в темноту, повторять и повторять мысленно волшебные строки.
Счастливо улыбаясь, отдернула покрывало и замерла…
Она и сама не могла бы объяснить, что именно остановило. Несколько мгновений, даже не понимая, просто смотрела на постель. Нет, там ничего не было… ничего, кроме… осторожно склонилась, потом осторожно откинула покрывало в ноги и шагнула к светильнику. В спальне никого не было, а светильник тяжелый, но женщина не позвала служанок, подтащила светильник сама.
Нет, чутье ее не подвело: на зеленой простыне постели щедрой рукой было рассыпано би-тое стекло! Тонкие, словно иголки, осколочки поблескивали на свету.
Роксолану прошиб холодный пот. Она заметила случайно, просто пламя чуть качнулось, и ей показалось, что на простыне что-то сверкнуло. А ведь могла бы просто лечь. Лечь на острое би-тое стекло, загнав себе осколки в спину, в ноги, в живот!
Стало страшно, по-настоящему страшно. Она однажды еще девчонкой в Рогатине загнала себе крошечный кусочек стекла в ногу. Та болела долго, пока не нарвала и тело само не вытолкну-ло осколочек из себя. Но это один, а если много?
Как теперь жить? Бояться лечь спать, сесть, взять что-то в рот, бояться вообще что-то тронуть руками? Пока вернется Повелитель, ее могут уничтожить, причем заставив страдать и умирать в мучениях. Для отвода глаз казнят какую-нибудь рабыню, но ей от этого легче не станет.
Кто мог насыпать стекло? Только те, кому поручено ее оберегать, те, кому она должна до-верять больше всего. Постель перестилает Гюль… Неужели?! Они с Гюль в гарем попали одновре-менно, но разве вина Роксоланы, что девушку не заметили, что так и осталась она просто рабыней? К себе прислуживать взяла, чтобы не попала к кому-то вроде Махидевран, работать не заставляла, для себя многого не требовала. Но они с Фатимой сначала молча смотрели, как баш-кадина избивает соперницу, а потом заглядывали в глаза, чтобы не прогнала.
Теперь Фатимы не было, она попросилась на покой, а вот Гюль осталась. За что же ты меня так, Гюль? Неужели зависть и ревность столь сильны, что способны заглушить все остальные человеческие чувства? Что же за место такое – гарем, что в нем проклято все хорошее?! Разве можно жить только ненавистью, сплетнями, всего опасаясь или клацая зубами, чтоб боялись тебя? Что это за жизнь?!
Господи!!!
Нет, никакая любовь султана не спасет в этом волчьем логове, невозможно остаться чистой в этой грязи, сохранить ту самую незамутненную душу. А если так, то стоит ли пытаться сохранить? Зачем? Чтобы погибнуть, будучи преданной теми, кому желаешь только добра?
Если бы ей снова расцарапала лицо Махидевран или вонзила нож в спину Гульфем, Роксо-лана поняла бы, не простила, но поняла. Но ждать беды от тех, с кем делишь кусок лепешки, зна-чит, не жить, а превратиться в забитое, полусумасшедшее существо.
Нет, Босфор рядом, лучше уж туда – в его волны. То-то будут рады в гареме!
Роксолана не заметила, как долго простояла над раскрытой постелью, скорее всего – не-сколько мгновений, просто понимание ужаса ее положения потрясло настолько, что счет времени потеряла. Услышав шум от перетаскиваемого светильника, в спальню заглянула служанка. Роксо-лана стояла, все так же уставившись на постель.
– Госпожа…
Служанка не успела спросить, не нужно ли чего-то; еще мгновение, и Роксолана бросилась бы бежать на самый верх стены, чтобы оттуда прыгнуть в волны Босфора. Но внутри вдруг требовательно толкнулся ребенок. Впервые, хотя давно пора бы. Напомнил о себе, о том, что она не одна, что не имеет права распоряжаться и его, не рожденной пока жизнью.
Еще мгновение Роксолана стояла, прислушиваясь к толчкам внутри себя. Но ребенок поме-нял положение и затих.
– Маленький мой, как же я могла, как посмела думать только о себе?! Нет, я не могу, не имею права сдаться, я должна выносить и родить тебя, а потом вырастить, даже если придется всех остальных просто загрызть.
Она отшвырнула покрывало и вдруг решительно собрала в ком простыню, покрывавшую матрас. Делала это осторожно, стараясь не касаться середины и не трясти.
Служанка кинулась:
– Госпожа, давайте я сделаю.
Роксолана остановила ее жестом:
– Стой, где стоишь. Кто стелил постель?
– Гюль! Она сегодня меняла простыни…
Значит, все-таки Гюль?
– Не трогай больше ничего, пока я не вернусь, и сюда никого не пускай, Гюль тоже!
Это же она приказала стоящему в коридоре евнуху:
– Никого без меня в мою комнату не пускай! И никого не выпускай!
Тот ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Странная эта Хуррем; то к себе прибежала, сверкая глазами, то теперь умчалась с простыней в руках. Может, кто-то спал на ее постели? Евнух тихонько хихикнул от такого предположения.

А сама Роксолана действительно мчалась к валиде-султан. У двери ее остановил евнух Хафсы:
– Валиде-султан уже собирается спать.
– Ничего, меня выслушает!
Евнух заступил вход; он огромный, рыхлый, Роксолана по плечо, хоть ползком между ног проползай. Но она ползать не намерена, зашипела так, что у евнуха остатки волос поднялись ды-бом:
– Пошел прочь! К черту!
Последнее заорала уже по-русски, евнух отскочил, не зная, чего еще ждать от этой беше-ной, хотя должен бы погибнуть, но не пустить ее к валиде без разрешения.
Хафса действительно намеревалась ложиться. После ухода Хуррем она отправила прочь и кизляр-агу, говорить ни о чем не хотелось. Никакие уловки не помогали, зеленоглазая колдунья продолжала властвовать над душой султана. Оставалось надеяться на одно – что не выживет при родах. Но до этого еще далеко, придется потерпеть…
Валиде сокрушенно вздохнула: не просто терпеть, а делать вид, что озабочена ее здоровь-ем, что ждет не дождется появления внука или внучки из ее пуза.
Вдруг у дверей покоев раздался какой-то шум. Хафса кивнула служанке:
– Посмотри, что там.
Но рабыня не успела – дверь рывком распахнулась, и на пороге возникла та, которой были заняты мысли валиде. Не нужно обладать большой наблюдательностью, чтобы понять, что Роксо-лана в бешенстве.
– Что случилось, Хуррем? Почему ты врываешься ко мне среди ночи?
– Мне нужны свои слуги.
– Тебе мало служанок? Но даже если трех недостаточно, разве это повод, чтобы вот так шу-меть?
– Я куплю себе служанок сама, таких, которым буду доверять!
– Этим занимается кизляр-ага.
Валиде начала злиться: что себе позволяет эта нахалка? Разве получение письма от Повелителя, пусть и с объяснениями в любви, повод, чтобы так беситься?
Кизляр-ага, легок на помине, уже вкатывался в комнату собственной персоной. Его успели предупредить, что Хуррем с криком помчалась к валиде. Боясь еще какого-нибудь скандала, несчастный евнух поспешил за ней. Вовремя… Он двигался, как перекати-поле, бочком и бесшумно, возник на пороге покоев, как мираж, но был сразу замечен обеими женщинами.
– Вот он и отправится завтра со мной на рынок покупать рабынь.
– Что ты себе позволяешь?! Пока еще я распоряжаюсь в гареме.
Но Роксолана просто не желала прислушиваться, она чувствовала, что если сейчас отступит, то потеряет все.
– У меня будет свой евнух, даже два. Их я тоже выберу сама! Свои служанки и свой повар!
– А своего дворца тебе не нужно?
– Хорошо бы, но это потом.
Темные губы валиде стали совсем черными, сжались в узкую полоску, сквозь которую с трудом прорывались звуки:
– Почему я вообще должна выслушивать твои наглые требования? Ты будешь жить как все! Скажи спасибо за то, что тебе создали и такие условия.
– Почему? Потому что на моей постели можно найти вот это!
Она швырнула простыню на ковер, а когда кизляр-ага метнулся, чтобы поскорей забрать ткань, фыркнула:
– Осторожней, кизляр-ага, там битое стекло. Тонко битое, осколки как иглы.
Евнух шарахнулся в сторону.
У валиде в покоях света больше, чем у Роксоланы в спальне, сразу стало видно, как побле-скивают осколки, запутавшиеся в волокнах ткани.
Хафса опомнилась не сразу, сдавленно поинтересовалась:
– Кто это сделал?
Роксолана дернула плечом:
– Мне все равно. Но с завтрашнего дня ни одна служанка из прежних не подойдет ко мне ближе пяти шагов! И в тех комнатах я тоже не останусь! А Повелителю напишу, что нашлись те, кто пожелал погубить его будущего сына, и те, кто не защищает…
Она повернулась на каблуках и вышла. Мгновение валиде-султан и кизляр-ага смотрели друг на дружку, потом Хафса сделала знак, и евнух метнулся следом за строптивой наложницей.
– Хуррем! Хуррем, да подожди ты! Ну кто тебе сказал, что тебя не защищают?
Роксолана остановилась как вкопанная, от чего евнух налетел на нее и снова потерял чалму, правда трубочка на сей раз не выпала.
– А кто защищает, ты, что ли? Ну, расскажи, что ты хоть раз сделал для моей защиты? Спас, когда избивала Махидевран?
– Да, – приосанился кизляр-ага, – если бы не я, она бы тебя убила.
– Но ты допустил, чтобы подбила глаз.
– Хорошо, забудем старое. Чего ты хочешь, новых рабынь? Выбери, их вон сколько в гаре-ме.
– Кизляр-ага, ты же не глухой…
Голос Роксоланы стал почти медовым, но в нем слышались угрожающие нотки, от которых у евнуха по спине бежали мурашки.
– Ты прекрасно слышал все, что я сказала валиде-султан. Я не верю ни одной рабыне гаре-ма, всех: и рабынь, и евнухов, и даже повара – куплю себе сама. Потому что хочу выполнить наказ Повелителя.
– Какой?
– Какой? Родить ему сына! И горе тому, кто помешает мне сделать это. Ты понял?
Кизляр-ага понял другое – в гареме начинается время Хуррем. Исчезла та нерешительная девчонка, куда-то девались ее смущение и робость, перед евнухом стояла тигрица, защищающая себя и детеныша в своем чреве.
Словно подтверждая это, внутри снова требовательно толкнулся ребенок. Роксолана при-ложила руки к животу:
– Да, мой маленький, твоя мать все слышит, не толкайся. Я больше не буду кричать. Если меня к этому не вынудят.
– Он, – евнух кивнул на живот, – уже шевелится?
– Да, – горделиво вскинула голову Роксолана, – и все понимает и запоминает, понял? И ко-гда станет султаном, тебе припомнит.
Снова повернулась и направилась к себе.
Зря она это сказала, потому что кизляр-ага усмехнулся: станет султаном! Придумает же та-кое. Да перед ним целая толпа старших сыновей Повелителя.
И вдруг евнух даже икнул от неожиданной мысли. Ведь отец Повелителя тоже был млад-шим сыном, которому никогда не пророчили трон, и сам Сулейман тоже младший и последний в очереди. В жизни может повернуться по-всякому, а с этой лучше не связываться. Кто это ей насы-пал в постель битого стекла?
Кизляр-ага поторопился обратно в комнаты валиде: нужно распорядиться, чтобы убрали стекло с ковра, не ровен час пострадает валиде-султан. И ведь эту бешеную не обвинишь: она стекло у себя обнаружила.

А Роксолана вернулась в свои комнаты. Пока бежала к валиде, ругалась там, потом беседо-вала в коридоре с кизляр-агой, не думала, что будет дальше. А теперь пришлось. Завтра она настоит на том, чтобы отправиться с кизляр-агой на невольничий рынок и выбрать себе тех, кто придется по душе. Но сегодня-то что? Что делать с Гюль?
Приказала евнуху у дверей:
– Позови Гюль.
– Она в комнате, госпожа.
– Я не разрешила никого пускать!
– Но она ваша служанка. Она не чужая.
– Никого – значит никого!
Может, если бы не было этого нарушения, не испытала бы нового прилива злости. Гюль действительно была в комнате, не в спальне, а в первой.
– Ты стелила простыни сегодня?
– Да, госпожа.
Все, больше не нужно ничего объяснять. По тому, как служанка смутилась, как отвела глаза, Роксолана поняла, что стекло подсыпала она. Накатила какая-то холодная ярость, такого никогда раньше не испытывала. Роксолана была совершенно спокойна, спокойна, как змея перед броском.
– Иди за мной.
Гюль подчинилась.
– Возьми покрывало, проведи по нему рукой.
– Госпожа…
– Проведи, я сказала.
– Пощадите.
– Ты меня пощадила? Сейчас ты испытаешь то, что приготовила для меня. Только часть му-чений, хотя… Ну-ка, пойдем.
Гюль поспешила следом. И снова дивились евнухи, но тот, у дверей покоев валиде-султан, заступить вход не рискнул, тем более в комнате бестолково суетились, пытаясь метелками удалить рассыпавшееся стекло и опасаясь, что хоть один осколок не заметят.
– Что еще, Хуррем? – устало поинтересовалась Хафса, увидев Роксолану.
– Я привела к вам ту, которая это сделала.
– Хорошо, я разберусь с ней завтра.
– Нет, она сегодня уберет все стекло руками!
В ее сторону обернулись все. Убрать стекло руками – значит загнать себе осколки. Хуррем обрекала на мучения бывшую подругу?
Роксолана поняла их мысли, кивнула:
– Я хочу, чтобы Гюль испытала то, что приготовила для меня.
Гюль метнулась к двери, но теперь евнух уже преградил путь.
– Делай, что я сказала!
– Нет, лучше прикажите убить.
– Делай, – голос Роксоланы спокоен и даже устал, она действительно потратила слишком много сил, чтобы быть бодрой. – Иначе я просто прикажу вывалять тебя в этом стекле.
– Госпожа, – кинулась девушка к валиде, – пощадите!
Еще мгновение, и Хафса действительно приказала бы увести виновную, но встретилась с жестким взглядом Роксоланы и отрицательно помотала головой. Хуррем права: кара должна соот-ветствовать преступлению.
Роксолана второй раз за вечер возвращалась к себе. Каким-то непостижимым способом га-рем уже знал о произошедшем, о письме Повелителя, о стекле и расправе над Гюль. Роксолана кожей чувствовала взгляды из всех щелей, из-за занавесок, чуть приоткрытых дверей. Шла и зло бормотала под нос:
– Как вы со мной, так и я с вами… Как вы со мной, так и я…
Бормотала по-русски, а оттого еще страшнее для обитательниц гарема. Дойдя до своей двери, вдруг остановилась, обернулась к длинной цепи дверей и крикнула во все горло, теперь по-турецки:
– Как вы со мной, так и я с вами!!! Инш Аллах!
Занавеси дрогнули, приоткрытые двери поспешно захлопнулись.
Она прижала руки к животу, успокаивая ребенка:
– Не бойся, я не дам тебя в обиду. Скорее все эти сдохнут, чем справятся с нами! Не бойся.
Ей было плохо, очень плохо, муторно на душе, тяжело от понимания, что обрекла себя на ненависть окончательно, не помогали никакие разумные доводы, что завидуют ей давно, и не ее вина, что приходится защищаться вот так жестоко и безжалостно.
Остаток ночи сидела на диване без сна, подперев голову рукой, стонала от невыносимости жизни, которой жила, убеждала ребенка, что не даст в обиду, что растопчет любых врагов, как слон, разозлившись, топчет шавок, хватающих за ноги.
Всех рабынь выгнала, страдала в одиночестве, а утром с рассветом вдруг потребовала при-вести старую Зейнаб.
Кизляр-ага осторожно поинтересовался:
– Зачем?
– Ты забыл, что я беременна?
– Конечно, не забыл. Сейчас позову. Госпожа желает завтракать?
– Чтобы меня отравили? Нет! Лучше умереть с голоду, чем от яда! Пусть Зейнаб лепешку принесет.
Немного погодя за ней пришла хезнедар-уста:
– Валиде-султан приглашает тебя позавтракать с ней, чтобы ты не боялась быть отравлен-ной.
– Скольких наложниц отравили в этом гареме?
Хезнедар-уста вздрогнула от вопроса, сокрушенно покачала головой:
– Наверное, немало, но ты зря так жестоко.
– Что, весь гарем жалеет бедняжку Гюль из-за ее мучений? Но никто не подумал, что, не обнаружь я стекло, могла пострадать еще сильней. Где справедливость? Чем я провинилась перед Гюль, когда она рассыпала стекло на моей постели? Но когда я ответила тем же, все взъелись на меня.
– Хуррем, понятно, что тебе завидуют. Это нужно перетерпеть, все пройдет.
– Перетерпеть?! Что я должна терпеть? Заплывший глаз и раны от Махидевран? Отравлен-ный шербет? Стекло на простынях? Что? Терпеть, когда меня будут убивать, только чтобы не нару-шить покой в гареме?
– Что за отравленный шербет?
Роксолана махнула рукой, она уже пожалела, что проговорилась, потому что не была уве-рена, что травили именно ее. Хотя, если подумать, то вполне возможно…
– Ну-ка, рассказывай!
– Принесли шербет, но я есть не стала, не хотела, съела Алтын. Знаете же, что с ней.
Алтын и впрямь умерла в больнице, несколько дней промучившись жестоким поносом.
– Почему не сказала?
– Не уверена, что шербет был для меня.
– А остальных спасать не стоит?
– Остальных? Кого, кто выглядывал из-за угла, радуясь моему поражению?
– Нельзя думать только о себе.
– А о ком я должна думать? И кто подумает обо мне? Нет уж, теперь я только так и буду ду-мать, хватит развлекать всех в гареме песнями и шутками, они смеются, а когда приходится туго, показывают пальцами.
– Знаешь, что я тебе скажу? Ты еще ничего не видела. Гюль, конечно, виновата, но ты и отомстила сполна. А теперь забудь, постарайся подружиться со всеми, пусть не подружиться, но не показывай, что ты самая сильная, самая неуязвимая только потому, что тебя любит Повелитель. Повелителя вот нет, а Гюль со стеклом рядом. Не бросай гарему вызов, этого не может себе позволить даже валиде. Тебя любили, пока ты дружила со всеми, помнишь об этом?
– Да, любили. А когда Махидевран меня била, с любовью за этим наблюдали.
– Хуррем, я много лет в гареме и знаю его нравы лучше тебя. Чьего-то заступничества не жди, в гареме каждая за себя. Но и вызов не бросай, повторяю. Наживешь столько врагов, что не только спать или есть, дышать не сможешь.
– Почему они мне завидуют?
– У тебя есть счастье быть любимой Повелителем, разве этого мало?
– Но разве я виновата, что Повелитель выбрал меня, а не Гюль, не Бахор, не Озлем?..
– Для зависти вина не нужна. Не ссорься лишний раз в гареме, не наживай лишних врагов. Пойдем завтракать, голодная ведь.
Но в дверь уже входила Зейнаб, Роксолана вскинула голову:
– Не пойду! Мне Зейнаб лепешку принесла.
– Зейнаб веришь, а валиде нет?
– Никому не верю, даже себе, – мрачно вздохнула Роксолана.
– Э-эх! Хай Аллах!

Зейнаб повторила слова хезнедар-уста: наживать себе лишних врагов в гареме не стоит. И с валиде ссориться тоже: как бы валиде ни относилась к наложнице, против воли сына она не пойдет.
Зейнаб помогла подобрать новых рабынь, двух евнухов, которые теперь неотступно сопро-вождали Роксолану повсюду, свирепо косясь на каждого, кто оказывался ближе пяти шагов, а по ночам по очереди стояли у ее дверей. Повара брать не стали, но все знали, что первыми еду про-буют евнухи.
– Ну, теперь ты не боишься?
– Честно?
– Да.
– Рядом с тобой я и без евнухов не боюсь.
– Не хочешь проведать свою Гюль в больнице?
– Она плюнет мне в лицо.
– Есть за что, хотя и тебе есть за что тоже.
Гюль действительно была в больнице, у нее никак не заживали пораненные руки. Увидев Роксолану, девушка горько разрыдалась:
– Простите меня, госпожа, я не со зла. Шайтан попутал.
– Как этого шайтана зовут, Махидевран или Гульфем?
– Нет.
– Ну, говори, иначе не поверю в твою искренность.
– Обещайте, что она не пострадает.
– Как это?
– Прошу вас, я уже приняла всю боль за нее.
– Обещаю.
– Дамла.
– Дамла?!
Это была наложница, которую Сулейман брал до самой Роксоланы, она ходила с большим уже животом и должна скоро родить.
– Но почему?!
– У Дамлы будет девочка, Зейнаб сказала, а у вас мальчик. Ваш ребенок – помеха ее ма-лышке.
– Мой будущий ребенок никому не помеха, никому! Как он может кому-то помешать, если это будет пятый сын, перед ним четверо?
Ответила Зейнаб:
– Отец Повелителя был восьмым сыном, да и сам Повелитель далеко не первым. Эвел Ал-лах, в жизни все возможно. Каждый рожденный от султана мальчик может стать следующим султаном.
– Но мальчик, как он может помешать ее девочке?
– Дамла не очень поверила, что у нее будет девочка.
Роксолана вдруг сообразила:
– Гюль, почему ты сказала, что приняла боль за нее?!
Девушка потупилась, пряча глаза:
– Сказала и сказала… что теперь слова вспоминать.
– Это она насыпала?! Она?
– Вы обещали не наказывать…
– Я никому не скажу, но почему ты смолчала и принялась собирать стекло? Она заслужила наказание уже за это.
– Ее накажет Господь. Ты обещала, – напомнила Зейнаб.
– Гюль, прости меня. Зейнаб, ты можешь что-то сделать для ее рук?
– Я об этом и хотела просить. Позвольте мне забрать Гюль, чтобы полечить у себя.
– А у нас в комнатах нельзя?
У Роксоланы уже были большие покои – целых три крошечных комнатки, в одной спала она под приглядом служанок, во второй стояли два небольших дивана с подушками для гостей, хотя никто не заходил даже из любопытства, а в третьей, самой маленькой, со своими многочисленными баночками и туесками расположилась Зейнаб.
– Я об этом и говорю.
– Можно!
– А Фатиму вернуть не хочешь?
– Она на покой попросилась, устала, говорит.
– А от чего устала, не спросила?
– От чего?
– От твоего нрава устала, от твоих подозрений, недоверчивости. Фатима тебя, словно мла-денца из лона матери, приняла в гареме, учила-наставляла, а ты ее за то, что не бросилась против Махидевран, сразу и доверия лишила. И Гюль вон тоже. А не спросила, где они в это время были?
– Где?
– Меня спрашиваешь, и через полгода? Их хезнедар-уста к себе позвала, чтобы сказать, ку-да тебя переселить.
– Ой, как стыдно! Я не знала. Фатима не простит и не вернется.
– Уже простила. Позовешь – вернется. Учись доверять, Хуррем, гарем, конечно, место страшное, но не все в нем волчицы.
– Как различить?
– Сама будь открыта сердцем, и тебе поверят. Вспомни, когда ты на стене тенями от рук картинки показывала, когда смеялась от души, пела, стихи читала, и тебя все любили. А потом… зазналась?
– Да нет же! Когда меня Повелитель к себе стал звать, а Махидевран побила, мне весь га-рем завидовал! Косились, шипели вслед.
– Завидовал. И шипели. Пусть шипят, а ты бы посмеялась или спела, нет лучшего средства против чужой зависти и злобы, чем смех. Ты же Хуррем, где твой смех? Не боишься, что и Повели-телю надоешь со своей подозрительностью? Валиде обидела, ото всех евнухами отгородилась. Кто к тебе в гости ходит? Никто, сидишь одна со своими книгами и злишься.
Роксолана чуть поджала губы:
– Что же мне, не читать, если остальные не умеют?
– Читай, и стихи учи, и на кануне играть учись тоже. Только не для одного Повелителя, его часто не будет в Стамбуле, такова участь султана. Старайся для всего гарема, рассказывай, что сама знаешь.
Роксолана нахмурилась:
– У тебя все легко, а в действительности вон Дамла, которой я ничего дурного не сделала, моей смерти хотела. Трудно в гареме и опасно, песнями и смехом беду не отведешь, от дурного глаза не спрячешься.
– А ты попробуй. Вот если и тогда тебя будут обижать, будешь иметь право мстить и нака-зывать. А пока не имеешь. За подбитый Махидевран глаз все виноваты остались, а за Дамлу Гюль пострадала. Будь добрей, не забывай, что ты Хуррем.

Фатима тоже вернулась к Роксолане, она разместилась в крохотной комнатенке вместе с Зейнаб, старухи вместе подолгу вспоминали прежние времена; послушать их – так казалось, что раньше все было лучше: и трава зеленей, и небо синей, и голуби ворковали нежней.
Иногда они спорили, расставляя баночки или флаконы на полках. Роксолана поняла, что спор идет о достоинствах того или иного средства и о том, куда его лучше поставить – повыше или пониже.
– Неужели это так важно?
– Вай! Госпожа, каждое снадобье должно стоять на своем месте, чтобы взять его можно было с закрытыми глазами.
– Это зачем?
– А вдруг светильник погаснет, как я тогда найду порошок от зубной боли?
Роксолана звонко смеялась:
– Зажжешь светильник или свечу и найдешь.
Две старухи сумели быстро залечить многочисленные порезы Гюль, и довольно скоро де-вушка снова принялась за работу.

Хасеки

Жизнь словно наладилась. В гареме снова зазвучал смех Хуррем. Под присмотром Зейнаб и Фатимы она чувствовала себя в безопасности, расцвела, похорошела.
Будущее материнство красит всех женщин, но у многих отнимает внешнюю красоту. Кто-то расплывается, выпадают волосы и даже зубы, покрывается пятнами лицо… Ничего этого не было у Роксоланы: ни единый лишний волос не покинул ее голову, ни один зуб не почернел, ни одно пят-нышко не испортило молочную белизну лица и шеи. И живот тоже был аккуратным.
От Повелителя пришли хорошие вести: Белград взят! И следом распоряжение – писем не писать, потому что султан возвращается.
Хафса поразилась:
– Без войска?
Такого не бывало, всегда город отдавался на разграбление, по крайней мере трехдневное, потом победитель медленно и торжественно шествовал домой, если, конечно, не собирался даль-ше.
Что такое произошло, что Сулейман торопился в Стамбул, оставив янычар грабить Белград и окрестности без своего ока?
Валиде обиженно поджала губы: неужели так торопится к своей Хуррем? Не похоже, чтобы он помнил об остальных.
Роксолана радовалась возвращению Сулеймана и страшилась этого. Она не сможет пода-рить ему те ласки, какие были раньше, не разочаруется ли он, увидев кругленькую наложницу, ее место на ложе быстро может занять другая…

И вдруг, словно гром с ясного неба, страшное известие: в пределах земель Османской им-перии чума! Почти сразу к одной напасти добавилась вторая – черная оспа.
Такое бывало, и нередко: в страхе люди побежали из городов, тем самым разнося заразу дальше. Две смертельные косы принялись выкашивать население, едва ли ни половиня его. В холодных странах надежда всегда оставалась на зиму, мороз убивал то, что убивало людей. А что делать там, где тепло?
Смертельная болезнь отступала, лишь собрав свой страшный урожай.
Османы к такой страшной жатве относились спокойно, считая ее волей Аллаха и полагаясь на его волю. К чему бежать, если чума – стрела Аллаха? Она все равно настигнет, где бы ты ни спрятался.
В Стамбуле послышался женский вой и плач, беда добралась и до султанской семьи, при-чем взялась за детей. Сначала умер младший из сыновей Гульфем Мурад, потом старший, потом только что родившаяся девочка Дамлы. Даже у Роксоланы не повернулся язык сказать, что это и есть божья кара за то, что хотела убить ее.
Роксолану заботило одно: как передать Сулейману просьбу не приезжать в Стамбул, где свирепствует болезнь? Пусть бы прожил зиму в холодных краях, это безопасней. Хафса не поняла ее:
– Что ты чудишь, как можно советовать Повелителю не ехать домой? Или не рада?
Роксолана отмахнулась:
– При чем здесь я? За султана боюсь.
– Нечего бояться, надо положиться на волю Аллаха.
Он вернулся осенью. Без победного боя барабанов, в сопровождении только Ибрагима, Пири-паши и Касим-паши, словно остальных видеть уже не мог. Почти тайно въехал в Стамбул и сразу в гарем.
Сулейман действительно никого не хотел видеть, война не для него, бывал жесток, даже кровожаден, приказывал казнить и скармливать своему зверинцу виновных, сажать на кол, так, чтобы кончик кола показывался изо рта – медленно и страшно, мог наблюдать, как при этом изви-вается еще живой человек, спокойно смотрел, как забивают плетьми, хладнокровно наблюдал, как гибнут его же воины от ударов мечей противника, как кого-то убивает ударом пушечного ядра… На все ужасы войны и наказания смотрел спокойно, а вот видеть, как грабят взятые города, так и не научился.
Султан Сулейман проведет еще много походов и захватит много городов, его империя раз-растется немыслимо, так, что от весны до осени и объехать свои владения не сможет, но он так и не привыкнет к войне, хотя даже смерть в старости застанет его в походе.
Султан уже знал о смерти сыновей и крошечной дочери, даже не получившей имени. Вос-принял все спокойно и смиренно – такова была его дань за удачный поход. Задумался – неужели такой ценой придется платить и впредь? Касим-паша от таких мыслей Повелителя ужаснулся:
– Черная смерть приходит независимо от того, ходят Османы в походы или нет!
Его поддержал Ибрагим:
– Сейчас Повелитель еще нужней своему народу. Походы, как и смерть даже в султанских покоях, неизбежны. Еще никому не удавалось жить вечно. Инш Аллах!

Сулейман не сразу появился в самих гаремных покоях, даже от самого себя скрывал, что боится того, что и Роксолана, – разочароваться в ее виде.
А когда увидел, даже колени ослабли. Аккуратный маленький живот, то же лицо, только глаза стали строже, и смех не такой звонкий, но как можно смеяться, когда даже в гареме стоит плач.
Не было веселья в их встрече, но была любовь. Сулейман взял в ладони любимое лицо, осторожно, бережно, словно боясь спугнуть дивное видение, целовал глаза, нос, губы, потом так же целовал все тело. Только живот обходил – нельзя касаться вместилища будущего сына: тот мо-жет обидеться, еще не родившись.
Они любили друг друга по-прежнему жарко, но при том осторожно, стараясь не повредить плоду.
Страшная беда невольно помогла Роксолане: у султана остались в живых всего двое сыно-вей, потому будущее рождение этого, третьего, делала жизнь Роксоланы очень важной.
– Кто будет?
– Зейнаб сказала, сын.
– Ты родишь мне еще много сыновей.
– А дочерей?
– Согласен, и дочерей тоже.
Они молчали о страшном законе Мехмеда Фатиха, повелевающем пришедшего к власти султана уничтожать все мужское потомство отца, то есть убивать собственных братьев, чтобы не было свары за власть. Зачем рожать сыновей – чтобы их потом убил старший брат?
Но Роксолана не задавала таких вопросов Сулейману, глупо спрашивать.
Она спрашивала о другом.
Снова в поход, причем султан на удивление торопился. Куда, если войско едва успело вер-нуться от Белграда?
– На Родос.
Зачем султану вдруг этот остров, принадлежащий госпитальерам? Конечно, кто владел Ро-досом, тот владел этой частью моря, потому что в гаванях Родоса могли скрываться любые кораб-ли, а нависающая над берегом крепость была угрозой любого, кто проплывал мимо. К тому же госпитальеры были богаты.
Родосскую крепость пытался взять еще Мехмед Завоеватель, но не удалось. Почему? В крепости достаточно съестных запасов и воды, достаточно оружия, она могла находиться в осаде долго, очень долго.
На что же тогда рассчитывал Сулейман? Роксолана попросила:
– Дай попробую понять.
– Угадать?
– Нет, понять, на что ты надеешься, кроме храбрости своих воинов и умения своих полко-водцев.
– Боюсь, их умение здесь мало пригодится. Там понадобятся только умение разрушать стены и башни пушками и умение остатки стен штурмовать.
На что же султан рассчитывал, намереваясь осаждать Родосскую крепость в преддверии зимы?
Роксолана несколько минут сосредоточенно соображала, потом осторожно поинтересова-лась:
– Надеешься, что замерзнут?
– Ах ты, моя умница! Как догадалась?
– А чего еще могут бояться зимой люди, у которых есть все остальное? Если у них много еды и воды, много оружия и крепкие стены, не значит, что есть дрова для печей.
– Что попросишь в этот раз? Привезти книги ордена госпитальеров не обещаю, они навер-няка религиозные. Проси другое.
– Попрошу.
– Слушаю.
– Сберегите себя, Повелитель. Вы и это дитя – единственное, что у меня есть в этом мире.
У Сулеймана перехватило горло – так могла сказать только любящая женщина. Любящая и любимая, знавшая за собой это право – просить сберечь жизнь любимого человека.
– Прятаться от каждой опасности не обещаю, но голову под чей-то меч подставлять не ста-ну. Я хочу поднять на руках нашего сына. Береги себя ты, ты очень нужна нам с ним, – султан при-ложил руки к животу Роксоланы. Младенец, словно почувствовав отцовское прикосновение, тре-бовательно толкнулся.
Сулейман осторожно приложил к животу ухо, как делал это уже не раз, слушая сердцебие-ние сына. Зейнаб, узнав, что султан трогает и даже слушает живот Роксоланы, ворчала:
– Не должен мужчина делать этого! Не должен! Навредит ребенку!
Но как могла Роксолана отказать Сулейману в этой его радости, как и в своей ласке? Не могла и не хотела, пусть трогает живот, он же с любовью, сын должен это почувствовать. Пусть и будущий малыш знает, что его ждут и уже заранее любят, это только поможет малышу крепко зацепиться за жизнь в этом тяжелом мире.

На сей раз ушли в поход без оглушительного барабанного боя, без шума и торжеств. Просто войско частями выдвинулось к юго-западу, чтобы собраться в назначенное время на берегу почти напротив острова.
Сулейман загодя отправил магистру ордена госпитальеров Иль-Адану предложение сдаться без боя. Тот даже не ответил, считая крепость неприступной. Имел основания.
Турки осадили крепость и штурмовали ее стены так же безуспешно, как делали это воины Мехмеда Завоевателя. Но Сулейман почему-то был спокоен. Он словно ждал чего-то. Чего?
В гареме потекла привычная жизнь, болезнь пошла на спад, потом, собрав свой страшный урожай, и вовсе затихла до новой вспышки. Среди наложниц умерших не было, пострадали только дети султана, а просто рабы… кто же их считал? Из похода привезено так много новых, что цены на сильных рабов из Европы сильно упали.
Роксолана снова стала просто наложницей, которая должна родить. Но никто не обманы-вался таким скромным ее статусом: все понимали, что это особая наложница, ведь за все время пребывания в Стамбуле султан едва-едва увиделся даже с валиде, никого из наложниц в свои покои не звал, одну только Хуррем. Только с ней, беременной, встречался каждый вечер, снова вел долгие беседы, снова оставлял до утра.
Чем же так околдовала маленькая славянка большого султана? Гарем так и не понял.
Валиде обращалась с Роксоланой осторожно, особенно когда поняла, что та не пожалова-лась ни на что, не рассказала Повелителю о своих бедах. Сама Роксолана пожала плечами:
– Зачем? Что было, то прошло. К чему Повелителя беспокоить прошлыми неприятностями?
Хафса покачала головой:
– Мас Аллах! Ты разумная женщина.
Валиде по-прежнему не слишком любила эту гяурку, боялась ее колдовства над сыном, но уважала волю Повелителя. Сулейман выбрал Хуррем, это его право.
А у нее была одна забота – доносить и родить ребенка.
Зейнаб с Фатимой боялись высказывать свои опасения, понимая, что столько переживаний и завистливая ненависть вчерашних подруг не могут не сказаться на здоровье будущего малыша. Но была у них еще одна забота, не знали, как подступиться к Роксолане, чтобы поговорить о ней.
И все же однажды Зейнаб решилась.
– Госпожа, тебе рожать уж скоро.
– Я помню, – рассмеялась Роксолана.
– Я вокруг да около ходить не буду, скажу то, что все думают. Прогонишь меня потом – твое дело.

0

9

– Говори, – насторожилась Роксолана. – Что случилось?
– Не случилось ничего. О тебе поговорить хочу.
– Я же веду себя тихо, ни с кем не ссорюсь, стараюсь зависти и ненависти не вызывать. Вчера в нашу больницу велела новые одеяла купить, старые прохудились. Милостыню подаю щедро. Чего ты еще хочешь?
– Вот о милостыне. Знай, что ее не приняли.
– Почему?!
Это было не впервые, когда не принимали ее подаяний, ее подарков, даже если те были разумны и нужны. Роксолана сама не раз задумывалась, почему это происходит.
– Я что, зачумленная? Кто-то боится, что на моих руках осталась болезнь?
Она говорила возмущенно, на глазах слезы. Чувствовалось, что женщина переживает. По-нятно, быть отвергнутой даже в благодеяниях – кому же понравится?
– Не в тебе дело.
– А в ком?
– В твоей вере.
– Не трогай мою веру!
– Хуррем, для всех ты до сих пор гяурка, об этом помнят. Гяурка, околдовавшая султана. Кто может родиться у гяурки?
Роксолана закусила губу. По гарему ползли слухи, что у нее непременно родится шайтан, потому родов у Хуррем боялись все вокруг.
– Кто пустил слух, что я рожу шайтана?
– Никто. Просто валиде неосторожно произнесла: «Шайтан! Кто может родиться у такой беспокойной?» А рабыни разнесли, что шайтан родится.
– Меня ругаешь за каждое неосторожное слово, а валиде можно что попало говорить?!
– И валиде не стоило, да что уж теперь, слово не птица, в клетку за зубы не вернешь. Надо думать, как сделать так, чтобы твоего будущего ребенка не боялись.
– Зейнаб, это так серьезно?
– Да.
– Фатима?
– Зейнаб верно говорит, госпожа. Можно сделать сколько угодно подарков в больницу, раскидать по Стамбулу золото, но, собрав это золото, люди все равно будут помнить, что гяурка не может родить никого путного.
– Лжете! Разве у султана Баязида любимая жена не была другой веры? Разве редко султанские жены бывали христианками? Султаны всегда женились на христианках.
– Женились, никто не спорит. Да только те принимали ислам. Если ты не желаешь, чтобы когда-нибудь разъяренная толпа забила камнями твоего сына, прими и ты.
– Что?! Ты советуешь мне сменить веру?
– Бог един, Хуррем, един для всех. И милостив.
– Если един, то к чему отрекаться от своей веры?
– Потому что люди не помнят об этом. Оставаясь гяуркой, ты обрекаешь на беды своих де-тей – этого и тех, что еще будут. Подумай об этом, время еще есть. В противном случае во всех бе-дах, которые будут с детьми, снова обвинят тебя.
Роксолана задумалась. Она вспомнила, что Сулейман не раз пытался завести с ней какой-то разговор, но не решался. Султан терпимо относился к любой вере, это завет предков еще с Мехмеда Фатиха – походами на неверных ходить, где бы те ни были, но в Стамбуле верить своим богам не запрещалось. Равенство вер – такого не было даже в просвещенной Европе.
Но это равенство касалось просто улиц Стамбула, в собственном гареме все должны быть правоверными. А уж жены и наложницы тем более.
Гяурка… как же она об этом не подумала?! Роксолана слишком быстро стала икбал, ей объ-ясняли премудрости Корана, но никто не удосужился потребовать принять ислам. А она сама и не думала об этом, даже формулы привычные, поминая Аллаха, применяла, но просто потому, что таковые вокруг слышала, не поминать же Иисуса по-турецки!
Кого может родить гяурка? Только шайтана. Болтливые языки правы, для них все так. А Су-лейман молчал, словно боялся коснуться запретной темы… Уважал ее веру? Когда шла к нему, крестик всегда снимала, но он ни на чем не настаивал. Сердце затопила волна благодарности.
А как остальные, как валиде? У его сына любимая наложница – гяурка. Как тут не вознена-видеть?
Зейнаб, видя, что госпожа размышляет, поспешила подлить масла в огонь:
– А дети твои непременно правоверными будут.
Дети… ребенок, которого она носит… Он будет правоверным, такова непременная воля его отца, в этом ничего не изменишь.
Неужели и ей менять веру?
Если и могла Роксолана это сделать, то только ради двух человек на свете – того, что сейчас осаждал крепость Родоса, и того, что требовательно толкался ножками в животе, напоминая, что скоро появится на свет.
Гяурка может родить только шайтана… Нет, она не обрушит на новорожденного сына такую ношу – быть сыном гяурки. У нее отняли все – дом, родину, язык, имя, свободу, осталась только вера. И это последнее она отдаст сама ради будущих детей. Если нужно для детей, она отдаст душу, сменить веру это и означало.
– Я готова принять ислам.
– Ты хорошо подумала? – вдруг испугалась содеянного Зейнаб.
– Да.
– Аллах справедлив к тем, кто его почитает.
– Не стоит больше, мне преподавали основы веры, читали Коран.

Роксолана подняла указательный палец вверх и произнесла положенные слова. Так просто, сказать несколько слов, и ты мусульманка! Правоверная, а была православная…
Имам, проводивший незаметную церемонию, был очень доволен. Гяурка стала правовер-ной – разве можно этому не радоваться, если вспомнить, что в круглом животе этой женщины, возможно, будущий шах-заде, а она сама – любимая икбал Повелителя.
Хафса удивилась такому решению Хуррем, а еще больше тому, что женщина все сделала тихо, без привлечения внимания. Хорошо, что стала правоверной, меньше будет бед, но любви со стороны валиде это Роксолане не прибавило.
– Вот теперь я только Хуррем, даже Роксоланой зваться не могу. Роксолана была право-славной, гяуркой, а Хуррем правоверная мусульманка.
Она написала султану, осторожно сообщив о своем переходе в его веру.
Сулейман наблюдал, как день за днем бесконечно штурмуют неприступные стены крепости его воины. Все бесполезно, госпитальеры стояли крепко. Оставалась осада…
– Повелитель, прибыли письма из Стамбула.
Ибрагим знал, какое первым раскроет султан, а потому даже отошел в сторону. Душа грека еще болела, за то короткое время, что они пробыли в Стамбуле, Ибрагим сделал все, чтобы не встречаться с Роксоланой. Это удалось, под видом опасений за здоровье женщин, он вовсе не по-казался в гареме дальше входной двери, Роксолана не ходила по коридорам просто так. Они не увиделись, но каждый чувствовал незримое и опасное присутствие другого.
Ибрагим избегал встречи с беременной возлюбленной султана, не пришло еще время. Пусть родит, все еще впереди, грек остро чувствовал, что все впереди – захватывающая битва за эту женщину, нет, не с султаном, а с ней самой. Ибрагиму, как и Сулейману, не нужны покорные, такие способны только дарить ночные ласки, часто притворные, а потому быстро надоедающие. Нет, Ибрагиму нужна женщина, ради которой нужно рисковать самой жизнью, которая не сдастся просто так, которая запретна, а потому особенно желанна.
Он уже и сам не понимал, что больше движет его душой – вспыхнувшая той ночью страсть к этой зеленоглазой малышке или теперь уже желание обладать недоступным и смертельно опас-ным плодом? Разум твердил: остановись, стоит ли ради женщины, даже самой необычной, риско-вать жизнью? Султан не простит, даже чуть заподозрив. И этот же разум весело отвечал: к чему жизнь, если в ней нет риска?
О том, что вместе с собой может погубить ни в чем не повинную женщину, не думалось. При чем здесь женщина? Ах да, именно ею он желал обладать, сломав ее же волю! Но она просто вещь, а сопротивление, как и опасность, всего лишь добавляет вещи цену.
Вот в этом была между ними разница – Повелитель, тот, кому, как вещь, принадлежала Роксолана, считал ее человеком, уважал и не брал по праву сильного, а завоевывал любовью. А его раб желал взять именно так – одолев и даже сломав, если понадобится.
Их столкновение впереди, но пока об этом не знали ни он, ни она. Ибрагим с султаном осаждали Родосскую крепость, а Роксолана готовилась родить сына.
Сулейман оценил жертву, которую принесла ему и будущим детям Роксолана, ответил тро-гательным письмом, объясняясь в любви и твердя о верности навеки.
Верность у султана, имеющего полный гарем красавиц и возможность взять почти любую женщину половины мира? Но Роксолане почему-то верилось в эту верность. Душа верила. Она да-же усмехнулась про себя: она сменила веру в Иисуса не на веру в пророка Мухаммеда, а на веру в султана Сулеймана. Он ее единственная защита и опора в этом страшном и жестоком мире.
Но тотчас она поняла и другое – для будущих детей такой защитой будет прежде всего она сама. Это означало, что она должна стать сильной, настолько сильной, чтобы никто не посмел даже подумать о нанесении вреда ее детям.
Удивительно, одна из наложниц, еще не родившая, была столь уверена, что у нее будет много детей от султана, которых придется защищать и оберегать. А ради чего еще жить? Любовь мужчины преходяща, а вот дети – это навсегда. И не ради трона, который может и не достаться, а просто потому что есть, потому что дарованы Господом, потому что твои.

– Ай! – Хуррем невольно присела. К ней кинулись служанки:
– Что, госпожа?!
– Кажется, началось…
– Зейнаб! Зейнаб! Скорее! – вокруг засуетились, забегали, подхватили под руки, повели к ложу.
Госпожа рожает! Вах!
– Я Аллах! Помоги ей, Господи!
В отличие от суетливых слуг и повитух двое были совершенно спокойны – Зейнаб и сама Роксолана.
– Зейнаб, неужели я рожаю?
– А ты ничего не чувствуешь?
– Только желание сильно натужиться.
– Ну и тужься, тужься как можно сильней. Рожай, Хуррем, рожай!
Такое бывает, очень малая часть женщин рожает просто и легко, не чувствуя особых стра-даний. Молодое, крепкое, пусть и маленькое тело Хуррем так и выпускало на свет первенца. Она не металась по комнате, схватившись за поясницу, не кричала истошно, пугая обитательниц гарема, она просто поднатужилась и родила.
– Госпожа, сын! У вас сын!
– Бисмиллах!
По гарему быстрее ветра разнеслось: Хуррем родила мальчика. Маленького, слабенького, но живого и крикливого.
К Сулейману полетела радостная весть: с сыном вас, Повелитель.
Роксолана лежала, глядя на жадно сосущего грудь младенца, и думала о том, что он самый красивый на свете. Пусть у малыша пока сморщенное личико, пусть заплывшие, как всех новорожденных детей, щечки, курносый нос, он все равно самый красивый. Нос потом станет папиным – орлиным, щеки опадут, но главное – это их с Сулейманом сын! Бог благословил их любовь, их союз, подарив ребенка.
Она не думала о том, что стала кадиной, что изменится ее статус, не замечала подобостра-стных выражений радости со стороны обитательниц гарема, лишь спокойно кивнула в ответ на поздравления валиде-султан… Вся эта мишура не существовала сейчас для Насти-Роксоланы-Хуррем. Она кормила маленького сына, свое счастье, такое трудное и такое заслуженное. И неважно, что будет впереди, как сложится жизнь. У нее есть сын, кровь от крови и плоть и плоти ее и Сулеймана. Любимого.

От Повелителя прислали огромный свиток самаркандской бумаги, на которой золотыми чернилами было написано, что родившийся любимый сын от любимой жены нарекается именем великого предка – Мехмедом. А саму Хуррем отныне следует именовать султаншей Хасеки – самой любимой и дорогой сердцу султана.
Прислали и немыслимые подарки, причем не только от султана, но и от всех, кто желал за-свидетельствовать свое почтение новорожденному, а еще больше его матери – отныне всесильной Хасеки Хуррем. Три дня сплошным потоком несли и везли дары крошечному Мехмеду, осыпая золотом, драгоценностями, невиданными мехами, тканями, кожами, коврами… всем, что способна дать земля и вырастить или сотворить человеческие руки.
Несли и везли не только стамбульские купцы, надеявшиеся, что запомнит султанша именно их подарки, скажет об этом Повелителю, но и послы самых разных стран. Кланялись ей, закутанной в покрывало, складывали к ногам невиданные богатства, твердили слова приветствий и пожеланий, смотрели с любопытством. Ни для кого не секрет любовь султана к этой женщине, всех интересовало, какова же она. И хотя саму Хуррем под покрывалами, тканями, за занавеской видно не было, казалось, что уже присутствие с ней в одной комнате что-то дает. Выходя, послы клялись, что чувствуется невиданная сила, исходящая не от младенца, а от матери.
А для нее все это было неважно – дары, золото, текущее рекой, поклонение, поздравле-ния… Сулейман прислал письмо лично ей, коротенькое, потому что торопился, всего несколько строк и без стихов:

«Благодарю, любимая. Это лучший подарок, который ты можешь мне подарить – свою лю-бовь и детей. В ответ дарю тебе свое сердце сейчас и навсегда».

Она плакала счастливыми слезами, читая эти строки.

Султан взял крепость и стал хозяином Родоса. Госпитальеры подняли белый флаг и навсегда ушли с Родоса. Роксолана не ошиблась, говоря, что их выгонит из крепости зима. Когда достаточно воды и еды, может недоставать просто дров, чтобы согреться в холода и сварить эту еду.
Но и это было далеко-далеко от мыслей Хасеки Хуррем. Прижимая маленького Мехмеда к груди, она думала только о том, когда вернется любимый, чтобы подарить ей еще и еще ночи любви и… новых сыновей. И дочерей. Ну, хотя бы одну…

Наталья Павлищева
«Врата блаженства»

Ожидание

Как все же жестока жизнь! Поманит радостью, счастьем, поднимет на крыльях и сразу бросит вниз, чтоб не забывала, что все радостное преходяще, а страх, беспокойство, боль вечны…
Только что радовалась рождению сына, тому, что любимый назвал Хасеки – милой сердцу, близкой, тому, что Мехмед хоть и слабенький, но за жизнь цепляется, значит, жить будет. И Сулейман возвращался…
И вдруг беда – Мехмеда у нее забрали, негоже, мол, самой грудью кормить, обвиснет грудь. Валиде проще объяснила:
– Хочешь сама кормить – Повелителя тебе не видеть, твоя грудь немедленно вытянется, как уши старой собаки.
Никто из кадин детей не кормит, даже Повелителя кормила специальная женщина.
Все бы ничего, кормилицу нашли хорошую, да не одну, а целых трех привели, но Мехмед ни у одной грудь не взял! Плакал, криком исходил, но не сосал.
Роксолана умоляла дать ребенка ей, но повитуха твердила, что ребенок от ее молока и заболел, а потому мальчика нужно отдать кормилице.
Несчастная юная женщина не находила себе места, казалось, она сквозь стены слышала, как плачет ее маленький сын. У самой Роксоланы грудь готова лопнуть от молока, а ее ребенок голодает! Зейнаб, посоветовавшись с Фатимой, предложила выход:
– Хуррем. Давай-ка покажу, как грудь от молока освобождать.
– Зачем?!
– Чтобы она не начала болеть.
– Нет! – Роксолана прикрыла грудь руками. – Молоко пригодится Мехмеду.
– Пригодится, да только тебе сына не дадут. Давай лучше сцедим и в бутылочке корми-лице передадим. Пусть хоть так попоит.
– А можно?
– Делай, как покажу.
Зейнаб действительно научила Роксолану сцеживать молоко в сосуд, потом его перели-вали в меньший и тайно под одеждой несли кормилице Мехмеда. Та качала головой:
– У госпожи столько молока, что сама могла бы быть кормилицей.
В материнском молоке смачивали кусочек мягкой ткани и давали сосать малышу. Тот замолкал…
Но все равно этого было мало, разве накормишь голодного ребенка вместо груди таким образом? Служанки боялись, что кто-то узнает, выболтает валиде или, хуже того, Махи-девран. Сам крошечный Мехмед цеплялся за жизнь, но слабел с каждым днем.
Роксолана ждала возвращения Сулеймана из похода, словно манну небесную, и вместе с тем боялась. Возвращаться в Стамбул было опасно…

В 927 году хиджры (1521 г.) в Стамбуле не просто нежеланная, а ненавистная гостья, ко-торая незваной приходит часто, – чума. Она почти каждый год собирает страшную дань. Оттоманы относятся к ней как к божьей каре, а потому не противятся.
Черное проклятье не миновало и дворец. И дань на сей раз была самой страшной – не стариков, не больных и слабых, не красавиц наложниц или изуродованных евнухов за-брала чума, а султанских детей. Погибли сыновья Сулеймана. Фюлане, матери старшего из умерших принцев Махмуда, уже давно не было в живых, а вот мать Мурада Гульфем волосы на себе рвала, и не только от тоски по сыну, еще и потому, что становилась в гареме никем, со смертью сына обрывалась последняя нить, связывающая ее с Сулейманом.
Остался один Мустафа, сын Махидевран. После гибели братьев он единственный шехзаде, а его мать Махидевран мать единственного наследника. Баш-кадина вернулась во дворец, возразить никто не посмел. Валиде сразу почувствовала эту перемену, теперь Махидевран не так-то просто привести в чувство, она, словно застоявшийся конь, почувствовавший близость скачки, была напряжена и готова ринуться в бой.
Насидевшись в одиночестве в Старом дворце, Махидевран готова собственными руками задушить любого, кто встанет поперек дороги. Она притворно сочувствовала убитой горем Гульфем и плачущей о внуках Хафсе и при этом старательно прятала глаза, чтобы не заметили довольный блеск. Будущая валиде! Теперь никто не помешает. Даже если у десятка наложниц родится по сыну, ее Мустафа все равно старший, он будущий султан, а значит, она сама валиде!
Махидевран вернула себе положение баш-кадины, ходила по гарему почти хозяйкой, горделиво поглядывая на остальных и примечая, насколько низко наложницы и евнухи опускают головы. Хафсе почти не кланялась, только склоняла голову, как перед старшей женщиной. В каждом ее взгляде сквозило ожидание: скоро, совсем скоро она станет главной женщиной! Сулейман и без того любил Мустафу больше остальных сыновей, а теперь, когда тот остался единственным, вообще будет беречь и лелеять.
Сам шестилетний Мустафа горько плакал по умершим братьям, особенно по Махмуду, который был на три года старше и казался мальчику совсем взрослым. Да и маленького забавного двухлетнего Мурадика Мустафа тоже очень любил. Он понял, что что-то изменилось со смертью братьев, знал, что именно, но еще не сознавал этого до конца. Единственный… Для ребенка в шесть лет это еще означает просто своеобразное сирот-ство, он не понимал, почему у матери блестят глаза, когда она произносит это – «единственный наследник».
Пройдет совсем немного времени, и Мустафа осознает, что значит быть главным шехзаде. Единственным он был совсем недолго. 27 дня в месяце зуль-каада 927 года хиджры (29 октября 1521 г.) султан Сулейман объявил наследником и только что родившегося Мехмеда – сына Хуррем.

И снова Махидевран хлестала по щекам служанок за малейшие провинности или вообще без них, снова скрипела зубами. Ее триумф матери наследника испортила эта проклятая Хуррем, родившая щенка! Конечно, сама Махидевран была баш-кадиной, но сердце чувствовало, что рождение Мехмеда многое изменит. А когда от султана привезли написанный золотыми чернилами на лучшей бумаге фирман, в котором повелевалось называть шехзаде Мустафу и Мехмеда, а Хуррем Хасеки, несчастная Махидевран не могла даже порадоваться за сына, потому что Сулейман невиданно возвысил рабыню и ее ребенка. Это испортило радость от сознания, что Мустафа назван первым наследником.
Умом Махидевран понимала, что так и должно быть – два старших сына (а у Сулеймана просто не было других) становятся шехзаде, но то, что не ее, мать первого наследника, а Хуррем султан назвал «дорогой сердцу», приводило несчастную женщину в бешенство, не давало спать ночами, заставляло болеть сердце…
Валиде прекрасно понимала состояние невестки, сочувствовала той, а еще словно чувствовала свою вину, ведь именно она привела в гарем Хуррем. Но кто же мог знать, что эта худышка умудрится так надолго захватить сердце султана.
– Махидевран, успокой свое сердце. Назвать Хасеки – это еще ничего не значит. Ты мать наследника, сын Хуррем младший, и еще неизвестно, выживет ли.
– А что такое? – почти оживилась Махидевран, даже глаза заблестели.
Хафса поморщилась. Как бы то ни было, маленький Мехмед тоже ее внук, как и те, что умерли, как и Мустафа. Конечно, Мустафа красивый, умный мальчик, он будет прекрас-ным султаном в будущем, Аллах велик, он знал, кого из сыновей оставить в живых. И если не выживет маленький Мехмед, который не берет грудь кормилицы и все время плачет, такова воля Аллаха, не ей противиться.
И все же валиде не нравилось оживление Махидевран. Весь гарем заметил радость баш-кадины из-за смерти Махмуда, старшего сына султана, как ни старалась Махидевран спрятать свою радость, та сквозила в каждом взгляде. Хафса больше всего боялась, чтобы этот блеск в глазах не заметил Сулейман, тогда и Старым дворцом не обойдется, Махидевран прямой путь в кожаном мешке в воды Босфора, хотя Сулейман тоже больше любил Мустафу, чем своего первенца Махмуда.
Валиде вспоминала, как совсем юный отец (сколько было самому Сулейману, когда ро-дился первенец, лет шестнадцать?) гордился сыном, ходил важным, точно павлин, только что хвост не распускал при каждой возможности. А вот родился и чуть подрос Мустафа, и отцовская любовь была отдана ему. Может, этого боится Махидевран, того, что маленький Мехмед отнимет у Мустафы хотя бы часть отцовской любви?
Но нельзя, чтобы наследник был один, хорошо, что у Хуррем сын родился, сыновей должно быть много… на всякий случай…
От мысли о том, что именно ждет всех этих сыновей, кроме того, который станет сле-дующим султаном, Хафса даже вздрогнула.

Прадед нынешнего падишаха Мехмед Фатих (Завоеватель), тот, что расширил границы османов и завоевал вожделенный Константинополь, перенеся туда столицу и назвав го-род Стамбулом, узаконил страшный обычай братоубийства, используя изречение из Ко-рана: «Безурядица пагубней убийства». О своем собственном семействе он выразился определенней:
– Лучше потерять принца, чем провинцию.
Жестокий закон, введенный Мехмедом, повелевал следующим правителям уничтожать всех родственников, могущих претендовать на престол кроме нового султана.
Первым, применившим этот закон, по иронии судьбы был сын Мехмеда, самый мирный из последующих султанов – Баязид. Баязид очень не любил воевать, он любил литературу, искусство и предпочел бы провести свой век в садах прекрасного дворца. Тем не менее не дрогнул, объявив своему брату Джему:
– Нет дружбы между царями.
Все же Баязид позволил Джему бежать сначала на Родос, а потом к папе римскому и долгое время платил европейским правителям за пребывание у них Джема на условиях почетного пленника с условием уничтожения в случае попытки бегства или опасности освобождения.
Последние годы тот жил у папы римского Александра (Родриго Борджиа), но когда раз-разилась война с французами, несчастного Джема нашли-таки способ устранить. Папа римский лишился важной статьи дохода, но поделать ничего не мог. Принц Джем умер то ли от яда, то ли от простой дизентерии.
Баязид не дрогнул и тогда, когда пришлось казнить двоих собственных сыновей. Два других давно умерли от болезней, еще один от пьянства. Но что делать с оставшимися тремя – Ахмедом, Коркудом и Селимом, султан просто не знал, вернее, ничего поделать не мог, да и невозможно отстаивать свою власть, сидя на шелковых подушках гарема вместо седла. Каждый из трех оставшихся в живых сыновей прекрасно понимал, что его ждет в случае прихода к власти брата, и каждый был готов принести братьев в жертву.
Братоубийственная война, столь осуждаемая другими народами, была для османов не столь уж страшна. И дело не только в разброде и возможности развала империи из-за борьбы за власть, дело еще и в том, что сыновья были рождены разными матерями, каждая из которых поддерживала стремление своего сына стать следующим султаном, потому что получала права главной женщины гарема. Султаны справедливо полагали, что жен у мужчины может быть целых четыре, наложниц сотни, а вот мать только одна, и потому именно матери доверяли управление огромным хозяйством, называемым гаремом.
Но чтобы стать первой женщиной гарема – валиде-султан, нужно привести к власти сы-на, прекрасно сознавая, что в случае неудачи участь будет незавидной…
Что стоили жизни чужих сыновей для женщин, у которых выбор был невелик – статус валиде-султан в случае прихода сына к власти, прозябание в Старом дворце, куда ссылали ненужных женщин, или в худшем случае кожаный мешок и воды Босфора. Можно ли их осуждать за то, что выбирали первое? А неизбежные жертвы в виде соперников и их детей новых валиде волновали мало, ведь это были чужие дети и внуки. И даже когда султан уничтожал собственных сыновей, его мать волновалась мало, внуки всегда оставались еще. Сами внуки тоже мало считались бы с бабушкой…
Зато империя оставалась целой и продолжала расширять свои границы. А принцы?.. Мехмед Фатих знал, какой закон утверждать.
К тому же одной наложнице полагался всего один сын, это дочерей могло быть сколько угодно. Султаны уже перестали жениться, предпочитая не иметь законных жен, а в гареме держать наложниц. Так проще, наложницу за любую провинность можно отправить в кожаном мешке в Босфор, а за жену придется объясняться с ее родственниками. Наложницы, родившие султану детей, становились кадинами – не венчанными женами. Мать старшего из них была баш-кадиной и будущей валиде.
Пока наследник мал, султан мог быть спокоен, но как только шехзаде становился доста-точно взрослым, чтобы меч Османов, которым опоясывали нового султана в знак восхо-ждения на трон, не волочился за шехзаде по полу, наследник и его мать становились по-настоящему опасны для правящего султана. Пусть не они сами, но стоящие за ними силы вполне могли решить, что пришел их черед править.
К тому времени, когда очередной шехзаде становился султаном, его старшие сыновья уже крепко сидели в седле. Принимая меч Османов, обычно уже очень взрослый султан вполне мог опасаться мятежа со стороны сыновей.
Хотя правили султаны все равно подолгу – Мехмед II тридцать лет, Баязид тридцать один год.

Три оставшихся в живых сына султана Баязида не стали ждать, когда их отец отойдет в мир иной добровольно, они сцепились за власть уже при его жизни. Сам отец больше тяготел к старшему – Ахмеду, двое других братьев – Коркуд и Селим – были с этим не согласны.
Селим поднимал мятеж против отца дважды и вынужден был даже бежать от отцовского гнева в Крым. Довольно долгое время до того Селим управлял Трапезундом, потом балканскими провинциями Османской империи, был силен, опытен и жаждал власти. После первого мятежа, когда небольшое войско Селима было наголову разбито огромным войском Баязида, Селим кое-что понял: дело не только в желании взять власть, не только в мощи собранной армии и поддержке тестя – крымского хана Менгли-Гирея, на дочери которого Айше Хафсе был женат Селим, но и в поддержке янычар, то есть тех, кто составляет основную силу собственно султана. Султан тот, кого поддерживают янычары.
Кто подсказал Селиму важность подкупа и обещаний янычарам, неизвестно, но буйное войско и впрямь поддержало именно этого сына Баязида, когда тот предпринял новую попытку захвата власти в 918 году хиджры. В таком случае собирать войско было беспо-лезно, Баязид прекрасно осознал положение дел и добровольно отрекся от престола в пользу Селима.
Это было невиданно, никогда прежде султан не отказывался от власти сам, к тому же не объявлял об этом вот так: с балкона криком на всю площадь, где собрались янычары. Седьмой день месяца сафар 918 года хиджры (24 апреля 1512 г.) стал триумфом Селима, который, опоясавшись мечом Османа, стал девятым султаном Османов и третьим правителем османского Стамбула.
Но меч Османа это еще не все, султан Селим прекрасно понимал, что пока жив отец и братья, покоя не будет. Сознавал ли Баязид, что сын, с которым он не виделся больше четверти века, предпочтет не иметь столь опасных родственников? Наверное, и все же он попросил разрешения уехать в родовое имение Димиотику. Селим, только что при-творно предлагавший отцу вообще остаться в Стамбуле, благосклонно разрешил, даже подготовил огромный обоз, собрав все вещи, которые были дороги лично Баязиду, и проводил отца до городских стен.
Но доехать бывший султан смог только до Чорлу. Через месяц после своего отречения в пользу сына отец скончался в ужасных муках, якобы от кишечных колик. Те, кто неосмотрительно говорил, что колики вызваны лекарством, которое дал бывшему султану врач Хармон, приставленный к Баязиду по приказу Селима, говорить быстро перестали вообще, лишившись языков, а то и голов, в которых те помещались.
Селиму было сорок два, и, взяв власть, он вовсе не собирался ее с кем-то делить. Неда-ром отец, отказываясь от жизни в Стамбуле рядом с новым султаном, сказал:
– Двум мечам в одних ножнах не бывать…
Теперь предстояло разобраться с братьями и племянниками. Коркуд попробовал бежать, но был пойман и казнен. Перед смертью он целый час писал брату трогательное письмо в стихах, но милости не просил, прекрасно понимая, что отец был прав, говоря о двух клинках в ножнах. Селим, прочитав это послание, даже прослезился и объявил всеобщий траур по казненному.
Это не помешало ему преследовать и Ахмеда. Тот в поэзии не был силен, но отправил на память новому султану перстень, стоимость которого превышала годовой доход с Румелии. Султан впечатлился меньше, траура не было…
За двумя братьями последовали шесть племянников, а затем… трое собственных сыно-вей – Абдулла, Махмуд и Мурад!

Вот теперь у Селима оставался только один Сулейман. Десять дочерей, пятеро из кото-рых уже были замужем за пашами, не в счет, кто их считал, этих дочерей…
Поговаривали еще об одном сыне – Ювейс-паше, рожденном наложницей, которую Се-лим щедрой рукой подарил одному из визирей уже беременной, но этого Селим сыном не признавал. Ювейсу повезло, именно отцовское презрение спасло жизнь.
Сулеймана Селим оставил в живых то ли считая самым безобидным, то ли потому, что был очень обязан своему тестю, крымскому хану Менгли-Гирею, поддержавшему в трудную минуту зятя, бунтовавшего против отца. К тому же Селиму был нужен хоть один наследник. Султан оставил наследника наместником в Манисе, куда его определил еще дед, султан Баязид, набираться опыта правления. Это было вполне привычным делом, шехзаде с отроческих лет учились правлению как можно дальше от столицы, так безопасней для правящего султана…
Сулейман, рожденный Хафсой еще в Трапезунде, тогда стал единственным шехзаде, а его мать Айше Хафса баш-кадиной султана. Мать самого бунтаря Селима Айше-Хатун пробыла валиде-султан недолго, скончалась меньше чем через два года после его вос-шествия на престол. Селим вызвал в Стамбул Хафсу и поручил гарем ей. Не валиде, но главная женщина гарема – тоже неплохо.
Сложность для Хафсы оказалась в том, что сам Селим давно перестал интересоваться женщинами, хотя некогда даже стихи писал, очарованный прекрасными глазами воз-любленной (не Хафсы). У султана были совсем иные пристрастия и интересы. Взамен женского гарема, который он теперь не посещал вовсе, Селим завел себе гарем из мальчиков, к тому же кастрированных.
Только сама Хафса знала, каково это – испытывать такое унижение и жить в постоянном страхе за свою жизнь и жизнь сына. С другой стороны, именно отсутствие у Селима сы-новей определенно сохраняло жизнь Сулейману. Присутствие Хафсы в Стамбуле, а не рядом с сыном давало Селиму определенные преимущества, сын и мать становились словно заложниками. Стоило Сулейману предпринять что-то против отца, как пострадала бы Хафса. Селим знал, как любит и ценит Сулейман мать, прекрасно понимал, что тот не сделает и шагу для захвата власти, опасаясь за ее жизнь.
Восемь лет правил Селим, прозванный Явузом – Свирепым, Непримиримым, Грозным. Его суровая наружность и строгий, пронзительный взгляд внушали окружающим почти священный ужас, Селима боялись все – от визирей, которых тот казнил, едва успевая запомнить имя, до дворцовых слуг. Боялись и европейские правители тоже, потому что этому султану дома не сиделось, он воевал и с коня на землю спускался редко.
Однажды Селим сказал Сулейману, что султан, который предпочитает седлу подушки, быстро теряет все. Сам Селим терять власть не собирался, его нога всегда была в стремени. Он взял Каир, одолев мамелюков, и привез в Стамбул последнего халифа Аль-Мутаваккиля и священные реликвии, означающие верховенство в мусульманском мире.
Внешне все выглядело вполне пристойно и даже красиво, султан построил специальный павильон, получивший название павильона Священной Мантии, содержал халифа в достойных условиях, как соловья в золотой клетке. Сообразительный халиф не возражал, когда Селим объявил себя «Служителем обоих священных городов», то есть новым халифом. Это сохранило Мутаваккилю жизнь, после смерти султана он смог даже вернуться в Каир и прожить там еще двадцать три года. Мутаваккиль не вспоминал о том, является ли халифом, предпочитая сохранить язык и жизнь, но османские султаны считали таковыми себя. Это должно было давать им духовную власть над мусульманским миром. Но если таковая и была, то принесена скорее оружием, чем слабостью духа последнего из Аббасидов Мутаваккиля.

Через восемь лет, когда подготовка к новому походу слишком затянулась, Селим решил отложить его до следующего года, а сам отправился в Эдирне на отдых. Но доехал он только до… Чорлу, где внезапно заболел и, промучившись на смертном одре шесть не-дель, скончался в девятый день шавалля 926 года хиджры (22 сентября 1520 г.).
Бывший рядом с ним Ферхад-паша на время скрыл от всех смерть султана, чтобы дать Сулейману время прибыть из Манисы в Стамбул и принять власть.
Сулейман стал новым султаном, а Хафса – валиде-султан.
Новый султан отличался от прежних тем, что был молод – всего двадцать шестой год, а еще он не имел соперников, его дед и отец постарались за Сулеймана. Десятому султану Османов не пришлось казнить своих братьев или племянников, может, потому европейские монархи так обрадовались, уверенно заявляя, что на троне взамен льва ягненок. В Европе служились благодарственные молебны в честь смерти Селима Явуза, правители радовались, надеясь, что османская угроза миновала.
Но уже в следующем году оказалось, что радость преждевременна, Сулейман продол-жил дело прадеда и отца, уже в следующее лето он двинулся на Белград, свершив то, что не смогли до него. «Ягненок» взял Белград, повергнув Европу в шок!

У Сулеймана ко времени вступления на престол были три сына, но чума, пришедшая в Стамбул, когда он был под Белградом, унесла жизни всех, кроме Мустафы. Родившемуся Мехмеду султан радовался от души, даже потеря других сыновей не смогла умалить эту радость.
Неписаный закон велел отстранить от султана родившую Мехмеда Хуррем, наложница становилась кадиной, но не должна иметь доступ в спальню Повелителя.
Такое положение дел мало волновало валиде, но очень нравилось Махидевран, которая стала баш-кадиной бесповоротно, потому что была матерью старшего из сыновей, да и саму Хуррем, которая не очень задумывалась о своем новом положении, ее куда больше волновал Мехмед. Сынишка категорически не желал брать грудь ни одной из кормилиц, он кричал, требуя материнского молока. Втайне от Хафсы (вернее, та делала вид, что ничего не знает) Роксолана стала сцеживать свое молоко и передавать его кормилице, которая обмакивала в молочко кусочек ткани и давала малышу его сосать. Только это и спасало маленького принца от голодной гибели, но малыш слабел, ему нужна была материнская грудь.
Все мысли Роксоланы были заняты только Мехмедом, она не могла думать ни о чем и ни о ком другом, кроме разве Сулеймана. Только бы сын дожил до возвращения отца, Роксолана верила, что Сулейман спасет мальчика.
Хафса злилась на упорного младенца и его не менее настырную мать. Но постепенно помимо ее желания приходило уважение. Сначала к ребенку, который отчаянно боролся за жизнь, потом к его матери, которая не менее настойчиво пыталась ему помочь. Валиде не могла понять, ведь для Хуррем было выгодней, чтобы сын не выжил, тогда оставалась надежда задержаться подле султана.
– Самира, на что она надеется?
Хезнедар-уста, главная помощница и хранительница тайн Хафсы еще со времени Трапезунда, вздыхала:
– Госпожа, мне кажется, что она действительно любит Повелителя. И хочет, чтобы ее сын выжил. В этой девочке пока нет стремления к власти.
Валиде тоже вздыхала:
– Пока нет, потом появится. И что-то подсказывает мне, что эта женщина сумеет взять в свои маленькие ручки не только сердце моего сына, но и всю власть при нем.
– Разве это плохо? Она умней Махидевран и Гульфем, схватчива, разумна, когда требуется, умеет учиться…
– Разве женщине нужен такой ум?
– Вай, госпожа, а не вы ли твердили, что именно умной женщины не хватает при вашем сыне, и не вы ли всегда хвалили Нур-Султан за ее ум?
Хафса морщилась от правоты Самиры, возражала, только чтобы возразить:
– Для гарема вовсе не такой ум нужен. А в государственных делах у Сулеймана и без этой девчонки советчиков хватит. Да и не нужны ему советы.
Хезнедар-уста хотела возразить, что отцу Хафсы крымскому хану Менгли-Гирею тоже ума не занимать, однако помощь умной Нур-Султан вовсе не помешала, да и Хафсе с Селимом тоже. Не соболя ли, присланные другом Нур-Султан московским правителем Иваном

0

10

отправленные потом в Стамбул в подарок любимым женам султана Баязида, помогли Селиму получить отцовское прощение за первую попытку бунта?
Но говорить об этом не следовало, совсем не следовало. Самира прекрасно знала, что Хафса все помнит и понимает и сама, а если не желает вспоминать, значит, и напоминать ни к чему.

Это было так, крымский хан Менгли-Гирей взял в жены уже дважды овдовевшую Нур-Султан по совету московского князя Ивана III. Ногайская красавица побывала женой ка-занского хана Халиля, но даже ребенка от него родить не успела – овдовела. Став сле-дующим ханом, брат умершего Ибрагим по наследству получил и его супругу. Юная Нур-Султан была так хороша и разумна, что легко затмила всех красавиц гарема и родила двух сыновей и дочь Гаухаршад.
Ибрагим прожил тоже не слишком долго, а пришедший после него к власти в Казани Ильхам, сын старшей жены хана, терпеть не мог молодую мачеху. Пришлось вдове с сыновьями удирать в Москву под крыло великого князя Ивана III. Вот тогда князь и решил, что крымскому хану Менгли-Гирею не хватает именно такой разумной жены. Прожив несколько лет в Москве, Нур-Султан оставила сына на попечении Ивана III и отправилась к Менгли-Гирею в Бахчисарай.
Хафса помнила ее появление в гареме отца, самой дочери Менгли-Гирея тогда шел седьмой год. Она не считала новую ханшу красивой. К тому же Нур-Султан не была мо-лодой, ей больше тридцати лет, два взрослых сына, старший из которых успел побывать, хоть и очень недолго, казанским ханом, свергнув Ильхама. С собой новая мачеха привезла младшего из сыновей Абдул-Латифа.
Нур-Султан не шла ни в какое сравнение с матерью Хафсы, очень красивой, но безволь-ной полькой. Она умудрилась настоять на официальной женитьбе Менгли-Гирея на себе, вернее, не согласилась быть в его гареме просто наложницей. Ей, дважды ханше и бывшей ногайской царевне, не пристало становиться рабыней даже крымского хана.
Менгли-Гирей женился.
Хафса испытывала к мачехе двоякое чувство, с одной стороны, как все женщины гарема, она ненавидела эту, как ее называли, зазнайку, ведь никому другому не удавалось женить на себе хана, все оставались на положении наложниц. Презирала из-за отсутствия яркой красоты, невысокого роста и щуплости. Считала колдуньей, не веря, что женщина в тридцать пять лет, не применяя колдовство, может очаровать мужчину, имеющего гарем из красавиц, настолько, чтобы тот предпочел ее остальным.
Ненавидела и восхищалась, потому что сама, будучи неглупой, быстро поняла, в чем колдовство Нур-Султан. Мачеха показала пример того, что женщина может быть неотра-зимой в любом возрасте, имея ум и обаяние. Даже шипевший вслед гарем в присутствии Нур-Султан попадал под ее чары и становился шелковым.
Нет, ханша вовсе не стала устанавливать в гареме свои порядки, соперницы для нее словно не существовали, Нур-Султан жила ханом Менгли-Гиреем и своими сыновьями.
Как Айше Хафса мечтала стать такой же – женщиной, которой подвластно все! Тайно на-блюдала за мачехой, норовила оказаться поближе, чаще видеть, больше слышать, хоть чему-то научиться. Как ей хотелось иметь такую мать! Но Нур-Султан, казалось, не заме-чала девочку. Да и как заметить, если в гареме их столько!..
Ханша была столь умна и деятельна, что Менгли-Гирей предпочел переложить на ее плечи многие из собственных дел. Нур-Султан куда лучше хана умела договариваться с правителями других стран, особенно с теми, от кого Крымское ханство поневоле тогда зависело, – со Стамбулом и Москвой. Менгли-Гирей передоверил дипломатическую пе-реписку ханше. Из Москвы и Казани в Бахчисарай везли соболей, ловчих птиц, клыки невиданных северных зверей, которые столь ценили костерезы. Обратно следовал жемчуг, иноходцы, красивое оружие… Потом часть мехов отправлялась в гарем Топкапы, а птицы султану…
Пришло время, и ханша заметила красавицу Хафсу. Заметила, когда понадобилось срочно найти жену принцу Селиму. У Селима уже был гарем и дети, но умная Нур-Султан сделала для Хафсы то, что сделала для себя, – Селим женился на дочери Менгли-Гирея. Это ставило Хафсу в особое положение, куда девалась наложница, никто не спрашивал, а вот за жену пришлось бы отвечать. Но это же в 898 году хиджры (1493 г.), году их свадьбы, было смертельно опасным.
Во-первых, Селим не старший и не любимый сын султана Баязида, стать следующим султаном он мог едва ли. Во-вторых, принц был в опале, ему пришлось бежать от гнева отца в Крым, и возвращение грозило смертью. В-третьих, сам Селим не обладал тихим и даже сносным нравом, становиться его женой само по себе значило навлекать на свою голову трудности.
Но выбора у Хафсы просто не было, а Нур-Султан спокойно обещала, что султан Баязид Селима простит, а со временем сам Селим станет султаном вопреки любым доводам здравого смысла.
Хафсе казалось другое – Нур-Султан просто решала свои вопросы, используя ее, к тому же четырнадцатилетняя красавица приглянулась младшему сыну Нур-Султан Абдул-Латифу. Нур-Султан, мечтавшая о совсем другом браке для сына, предпочла отдать ее Селиму.
Но слово свое Нур-Султан сдержала, Хафса не знала всех тайных путей, по которым дви-галось золото и дорогие подарки из Бахчисарая в Стамбул, но Селим стал султаном, а дочь Менгли-Гирея главной женщиной империи.
Еще об одной помощи Нур-Султан лично себе и об их последней встрече в Трапезунде Хафса никогда не вспоминала даже наедине с собой, чтобы не проговориться. Только Самира знала эту тайну, но на эту помощницу Хафса могла положиться, как на саму себя, Самира скорее позволила бы отрезать себе язык, чем проболтаться. Более четверти века молчания не вычеркнули из памяти прошедшее, но спрятали его так глубоко, что оно больше не тревожило Хафсу.

Самира догадывалась, почему так ревниво относится госпожа к Хуррем. Слишком та по-хожа на Нур-Султан. Нет, не внешне, хотя и это было, ведь Хуррем так же мала ростом и тоже щуплая, но главное – какая-то внутренняя сила и необычный ум. У самой Хафсы ум иной, она скорее хитра, Хафсу не тянуло к наукам, хотя образование получено прекрасное, Менгли-Гирей сумел развить своих детей. Валиде предпочитала править гаремом и не всегда понимала Нур-Султан, для которой мир дворца был слишком мал.
Хафса признавала мир за пределами дворца и интересовалась им, но не всем же! Она всегда сознавала, что не смогла бы так, как Нур-Султан, переписываться с правителями других стран, спокойно разъезжать по чужим землям, она даже на хадж никогда не ре-шилась бы. А вот Нур-Султан решилась.
И теперь Хафса чувствовала, что вот эта зеленоглазая худышка тоже решилась бы. Именно Хуррем могла бы стать настоящей ученицей Нур-Султан. Кстати, дочь самой Нур-Султан принцесса Гаухаршад уже была соправительницей в Казанском царстве. Женщина во главе правительства… Нет, уж лучше во главе гарема. Вот гарем Хафса держала твердой рукой. И в глубине души завидовала Хуррем, у которой видела вот эту способность – стать соправительницей.
– Нет уж, только после моей смерти!
Хафса и сама не могла объяснить, почему вдруг родился такой протест. Самира осторожно заглянула в лицо госпожи:
– Что после вашей смерти?!
– Она получит Сулеймана только после моей смерти.
– Вах! О чем вы думаете?! Какой Сулейман? Ну, стала Хуррем кадиной, так ведь не пер-вой и не матерью наследника.
Хафса дала себя убедить, что ничего особенного даже в том, что Повелитель назвал Хуррем Хасеки, нет, сегодня она Хасеки, завтра другая, это же не официальный брак. Но в глубине души прекрасно понимала, что в ожиданиях права – восхождение Хуррем к вершинам власти, причем власти большей, чем есть у нее самой, только начинается.
Самира уже старательно подоткнула одеяло под бока госпожи, тихонько устроилась в уг-лу и принялась сопеть, делая вид, что спит, потом действительно заснула, а Хафсу все мучили все те же мысли.
Она очень долго шла к своему положению главной женщины империи, сначала дрожала от страха за свою судьбу и судьбу детей в Трапезунде, потом за сына в Манисе, потом за него же, но уже правя гаремом в Стамбуле. И вот она год как валиде-султан. Всего год или целый год? Неважно, главное, что на эту власть покушается зеленоглазая девчонка с крупной грудью и непонятной тягой к мужским знаниям.
На какую власть, ведь валиде была и есть главная женщина для султана, Сулейман чтит обычаи, для него мать важнее всех жен, вместе взятых. К тому же на власть в гареме Хуррем явно не претендовала, даже родив сына, она не зазнавалась, а наоборот, еще больше от всех отдалилась. Отпусти, так вовсе переселится в Старый дворец, только чтобы со своим сыном.
Неужели глупая не понимает, сколь непрочно положение наложницы, даже родившей ребенка? К тому же Мехмед очень слаб, долго не проживет.
Тогда почему же так боится власти этой зеленоглазой Хафса? И какой власти, если у Хур-рем нет никакой, разве что над своими служанками?
Хафса честно призналась сама себе: власти над сердцем Сулеймана. Зеленоглазой ху-дышке безраздельно принадлежит та часть души султана, которая неподвластна нико-му другому, среди всех красавиц гарема, даже если их станет в сто раз больше, Сулейман все равно выберет эту, не самую красивую. Хафса понимала, что может уничтожить эту женщину, приказать отравить, обвинить в измене, в чем угодно, но ни вытеснить ее из души Повелителя, ни заменить не может.
Как любая мать, Хафса не желала влияния на своего сына другой женщины, тем более когда сын султан, Повелитель огромной империи. Как всякой матери, тем более сделав-шей для своего сына очень много, она не желала делить его успех с кем-то, желала быть единовластной хозяйкой сыновнего сердца. Одно дело властвовать на ложе, Сулейман сильный мужчина, ему нужны женщины, должны рождаться внуки, но совсем иное власть над разумом и волей султана.
С властью другой женщины над телом Сулеймана Хафса согласна не только мириться, но и принимала ее, а вот власть над душой и мыслями, если таковые не о страстных объятиях, признавать не желала.
Хафса была честна с собой и пыталась разобраться, почему Хуррем вызывает у нее рев-нивое отторжение. Нет, не было ненависти или откровенной неприязни, было именно ревнивое неприятие юной женщины. Почему?
Красива? Да, в гареме некрасивых просто не бывает. Но есть те, у кого красивей черты лица, стройней фигура, гибче стан, выше рост, больше глаза, изящней руки… Нет, не этим покорила Хуррем Сулеймана. Когда султан прислал фирман, назвав Мустафу и Мехмеда шехзаде, а Хуррем Хасеки, по гарему поползли слухи, что наложница околдовала Повелителя. Умная Хафса прекрасно понимала, что это не так, то есть Хуррем околдовала Сулеймана, но вовсе не зельем, не любовным приворотом, а чем-то иным, но валиде были выгодны слухи, и она не опровергала нелепости.
Самира замечала размышления госпожи, а также то, в чем Хафса не желала сознаваться даже самой себе, хезнедар-уста ждала, когда валиде пересилит сама себя и честно признает, чем Хуррем взяла султана.

Хафса в очередной раз тихонько перевернулась с боку на бок. Лежать на левом боку не позволяла боль под ребрами, много лет переживаний сказались на сердце валиде, под левой грудью все чаще и чаще болело, иногда даже темнело в глазах, не хватало возду-ха…
Она притихла, прислушиваясь. Все посапывали. Хафса тихонько вздохнула, и вдруг со стороны матраса, на котором лежала Самира, донесся шепот:
– Она просто умней остальных, но не женским, не хитрым умом.
Хафса вздрогнула, хезнедар-уста произнесла то, что понимала и сама госпожа, но не желала признаваться себе. Не нужно объяснять, о ком речь, конечно, о Хуррем, старая служанка, столько лет проведшая рядом с госпожой, прекрасно понимала, о ком тайные вздохи валиде.
– Ты не спишь?
– Нет. А почему вы не спите? Что плохого в том, что Хуррем не такая, как все? Она не баш-кадина и ею не будет. И власть в гареме для нее не важна…
– Не важна… – усмехнулась Хафса. – Это пока. Пока такой власти у нее нет.
– И не будет. Повелитель чтит традиции и законы, Хуррем может стать баш-кадиной, только если Аллах заберет и Мустафу тоже.
– Хай Аллах! О чем ты?!
– К тому же Мехмед должен выжить, а он очень слаб. Госпожа, не перечьте Повелителю, он все равно сделает по-своему, а на вас затаит обиду. Эвел Аллах, все наладится. Разве не так же опасно казалось, когда Махидевран завоевала сердце Повелителя? А когда Гульфем стала его возлюбленной?
– Нет, тогда было иначе…
– Наверное, но против идти все равно не стоит.
– Ты права.
Хафса еще долго лежала в темноте, тихонько вздыхая. Старая Самира все верно сказала, Сулейман все равно сделает по-своему, если решит приблизить к себе Хуррем, то приблизит. Но Самира права и в другом – султан привержен закону, он не пойдет против. А закон твердит, что шехзаде – Мустафа, а его мать Махидевран баш-кадина.
Что ж, чему быть, того не минуешь. Но правильно говорят: крепость берут изнутри, не можешь ее штурмовать, сделай вид, что не собирался этого делать, и подожди, пока от-кроют ворота. Может, Самира права, с Хуррем лучше подружиться и тихонько понаблю-дать, чтобы понять, так ли она разумна и, главное, насколько опасна. А вот идти против воли Сулеймана нельзя, он не терпит противоречивых. Испорченные однажды отноше-ния восстановить будет трудно.
Рассвет застал Хафсу в полудреме, она только начала засыпать. Самира, которая все это время лежала, стараясь вовсе не дышать, наконец смогла повернуться на другой бок.
Не зря госпожа боится, эта Хуррем еще себя покажет, хезнедар-уста в этом не сомнева-лась. Когда Повелитель стал проявлять слишком большой интерес к девчонке, Хафса по-ручила Самире внимательно понаблюдать за ней. Но султан вскоре ушел в поход, и все, казалось, разрешится само собой. Повитуха, наблюдавшая за Хуррем, сказала, что будет мальчик. Это означало, что ее время в спальне Повелителя закончено, а сын не старший.
Но Бог решил иначе, из сыновей Сулеймана остался только Мустафа, а Хуррем родила Мехмеда. К тому же сам султан назвал ее в фирмане Хасеки – близкой к сердцу. Пока Хуррем ходила беременной, Хафса поручила верной Самире узнать от Зейнаб о Хуррем все.
Когда-то, много лет назад, когда Хафса и Сулейман жили еще в Трапезунде, Зейнаб была среди служанок Хафсы. Но женщина никогда не была рабыней и с Хафсой в Манису не поехала, а вот в Стамбуле объявилась снова. Увидев Зейнаб, Хафса даже обрадовалась:
– Пойдешь ко мне служить?
Та пожала плечами:
– Я лекарством занимаюсь.
– Вот и хорошо, мне такая очень нужна.
Но Зейнаб и теперь предпочла свободу, она приходила и уходила, когда хотела, потом умудрилась подружиться с Фатимой и просто прилипла к ее подопечной. Теперь обе ста-рухи жили в крохотной комнатке у Хуррем, опекая наложницу так, словно она была их внучкой.
Хафса задала вопрос Самире:
– Почему? Узнай, что такого они нашли в этой девчонке.
Хафса хорошо знала обеих женщин, они просто так кого-то опекать не будут. А ведь Фа-тима даже уходила от Хуррем, но вернулась. Значит, не так проста эта роксоланка.
Самира не раз пыталась разговорить Зейнаб, та в ответ только усмехалась:
– Эта женщина такая же, какой была Нур-Султан.
– Мечты – богатство бездельников, – фыркала Самира. – Твоя Хуррем никто!
Зейнаб в ответ усмехалась:
– Время покажет. А твоя госпожа зря беспокоится, Хуррем ей не помеха.
– Кто тебе сказал, что госпожа беспокоится?
– А то нет?
– Беспокоится, конечно, ей не все равно, кто будет матерью внука.
– Аллах дает науку тому, кто просит, а ум – тому, кто сам захочет.
– Э, нет, говорят не так! А богатство – тому, кто сам захочет. Вот как.
– А ум не богатство, скажешь? Самое большое богатство, потому что глупая курица и красивый гребень петуху поносить дала, да об этом забыла, и снесенное яйцо у нее отбирают, потому что кудахчет по глупости, в суп первой попадает. А умная серенькая птичка и птенцов высиживает, и до старости живет.
– Вах, вах, раскудахталась! Что такого есть в твоей Хуррем, чего нет в других? Мало ли умных женщин в гареме?
– Умных, да не таких. А в ней готовность учиться и меняться, если нужно.
– Вороне ее птенец соловьем кажется. Не тверди о сухой лепешке, что это мед, не то уста слипнутся.
– Ничего, еще увидите…
Так ни о чем и не договорились.

Роксолана держалась чуть в стороне, это совсем не нравилось валиде. Издавна в гаремах было правилом не оставлять наложниц одних. Девушки и женщины, даже став гезде или кадиной, все равно все делали на виду друг у дружки. Они вместе ели, а кадина на глазах у служанок, вместе гуляли, много болтали… Так спокойней, когда разговор общий, пусть он глупый или завистливый, невозможно не выболтать самое сокровенное.
Хуррем даже если рядом с другими, то все равно одна. Часто она просто не слышала, что говорят остальные, витала в облаках собственных мыслей, если спрашивали – отвечала, просили прочесть стихи – читала, но не больше. Была ли веселой, смешливой? Скорее такой казалась.
Но еще чаще она под каким-то предлогом старалась держаться отдельно – гуляла по са-ду в сопровождении Гюль, сидела под наблюдением кизляр-аги в покоях султана за книгой, ухаживала за цветами в саду.
Это не могло нравиться валиде, женщина, которая сторонится остальных, может думать о чем угодно. Но поделать Хафса со строптивой наложницей ничего не могла, та не на-рушала основных требований, а свои долгие прогулки или сидения за книгами объяс-няла просто: читать разрешил Повелитель, а во время прогулок ребенок меньше толкается, ему легче, когда она ходит.
После рождения Мехмеда Хуррем и вовсе стало не до остального гарема, особенно ко-гда малыша у нее забрали и мальчик отказался брать чужую грудь.
Конечно, Хафса могла разрешить строптивой мамаше самой кормить ребенка, но поче-му-то противилась этому изо всех сил, даже понимая, что внук голодает. Почему? Словно чувствовала, что, победив в одном, Хуррем сумеет одержать верх и в остальном.
Но валиде не жестокая, она сделала вид, что не догадывается, что Хуррем сцеживает молоко и Мехмеда кормят им. Однако долго такое продолжаться не могло, ребенку нужно нормальное кормление, а не слабое его подобие. Зейнаб уже решила идти к Хафсе и требовать, чтобы та перестала мучить внука и позволила Хуррем кормить самой, понимала, что после того валиде выставит ее из гарема, потому и оттягивала такой разговор. Но тут пришло известие, что султан возвращается.

Хасеки

Сулейман вернулся в Стамбул почти тайно, оставив войско позади. Переправился во дворец со стороны запасного входа, ближе к гарему. Отмахивался от любых уговоров Ибрагима показаться народу. Душа не лежала красоваться перед ревущей толпой, когда в семье горе.
Да и не в одной султанской семье, чума всегда выкашивала много народа. И Европа, и Азия страдали одинаково, считая болезнь карой Божьей. В Европе после очередной эпидемии тоже почти пустовали города.
Приехав, долго сидел, не допуская к себе никого. Да, любимым сыном у султана был Мустафа, а не умершие Махмуд и Мурад, но все равно это сыновья, к тому же Махмуд старший. Болезнь забрала сыновей взамен успехов на поле боя, тяжелая жертва…
В гареме знали, что Повелитель во дворце, все ждали его появления или вызова к себе.
В напряжении сидела Хафса, она словно замерла, привычно прислушиваясь к тишине гарема. Что скажет Сулейман, укорит ли за то, что не сберегла сыновей? Кто знает, в чем нажаловалась ему эта Хуррем, ведь как только взяла к себе переписчицу, так гонцы устали мотаться к султану и обратно с ее посланиями.
Укоров из-за смерти сыновей Хафса не боялась, к смерти все привыкли, ее воспринима-ли как неизбежное зло. Так привыкают к гибели на поле боя, прекрасно зная, что ни одна битва, ни один штурм не обойдется без жертв. Так и чума, она всегда собирала страшный урожай, плохо, что на этот раз ее страшной жатвой стали принцы, но в этом нет вины валиде. И все же Хафса была напряжена.
Она прекрасно понимала почему – из-за Хуррем и ее Мехмеда, но даже самой себе не желала в этом признаваться.
Словно тигр в клетке металась Махидевран, служанки тихонько стояли у двери, боясь поднять на госпожу глаза, но та словно никого не замечала. Так и было, Махидевран вернулась во дворец самовольно на положении баш-кадины и теперь просто боялась, что скажет Повелитель. Одно дело надменно смотреть на служанок и даже усмехаться в лицо валиде, но совсем другое смело глянуть в глаза султану.
Вдруг женщина поняла, что нужно сделать:
– Эй, немедленно приведите ко мне Мустафу!
Да, рядом с сыном, тем более единственным, Повелитель не сможет прогнать ее обрат-но.
Махидевран не желала принимать в расчет маленького Мехмеда, щенок, рожденный этой тощей нахалкой, едва жив, долго не протянет. Мустафа главный шехзаде, он на-следник и должен быть единственным наследником! Инш Аллах! Бог желает этого!
Мустафу привели, мальчик тревожно смотрел на мать:
– Мама, папа приехал?
– Да, он скорбит по твоим умершим братьям. Скоро позовет и нас с тобой.
– А Мехмедик все плачет?
Махидевран с недоумением смотрела на сына. Мустафа добрый, но всему же есть пре-дел. Интересоваться здоровьем щенка Хуррем?.. Это слишком даже для доброго Муста-фы. Сама она интересовалась, но сквозь притворное сочувствие сквозила такая радость по поводу бесконечного плача Мехмеда, что все торопились спрятать глаза.
Повелитель не звал…

Хафса не выдержала первой… На правах матери, скорбящей по потерям своего сына, она отправилась к султану сама.
– Валиде… – Сулейман склонился к ее рукам, целуя. Хафса обрадованно прижалась губами к его макушке. Сын есть сын, а мать – это мать, и никакие наложницы не заменят им друг друга. – Я рад, что вы пришли, уже хотел приказать кизляр-аге, чтобы просил вас об этом.
– Я боялась нарушить ваше скорбное одиночество, Повелитель.
– Инш Аллах! Такова воля Аллаха, что можно поделать?
– Вы вернулись домой здоровым, это главное. Эвел Аллах!
– Да, жизнь продолжается. Как Мустафа?
– Ваш сын здоров и весел, он плакал из-за смерти братьев, но уже пережил это.
Хафса напряженно ждала вопроса о Махидевран, она не сомневалась, что кизляр-ага уже доложил Повелителю о ее возвращении, но Сулейман не спрашивал. Как не интересовался и родившимся у Хуррем сыном.
Что это значило? Хафса прекрасно знала, что после появления в гареме султан не видел-ся ни с кем из женщин. Почему он не интересуется Хуррем, неужели фирман о ее названии Хасеки был просто душевным порывом? Где-то в глубине души шевельнулась даже жалость к зеленоглазой глупышке, счастье которой оказалось столь коротким. Ее сын долго не протянет, Мехмед слабеет с каждым днем, если Повелитель не интересуется самой мамашей, то никакие названия вроде Хасеки не спасут роксоланку от участи жить в Старом дворце.
Валиде ломала голову над тем, как напомнить о втором внуке самой, но сделать этого не успела, вошедший кизляр-ага привычно склонил голову:
– Повелитель, вы приказали… Она пришла…
Не нужно было объяснять, о ком говорит кизляр-ага. Сулейман повернулся к двери, так блестя глазами, что Хафса поняла: все ее надежды, что сын забыл Хуррем, беспочвенны. Не просто не забыл, именно ее он позвал, при том, что мать пришла сама!

Роксолана тоже ждала, но иначе, она сидела, сжавшись в комок, прислушиваясь к каж-дому звуку, каждому шагу по коридору. Но Сулейман уже второй день был во дворце и не звал.
– Успокойтесь, госпожа. – Гюль присела перед Роксоланой, протягивая той какой-то на-питок.
– Гюль, а он не болен?
Служанка, привыкшая, что все вопросы Хуррем только о Мехмеде и его здоровье, пока-чала головой:
– Госпожа, все, как вчера. Сегодня мы уже носили ваше молоко принцу, он попил, сколько смог.
– Я о Повелителе…
– Не… не знаю…
Подошла Фатима:
– Госпожа, Повелитель здоров, кизляр-ага сказал, что он просто скорбит по умершим сы-новьям.
Роксолана закивала в ответ сокрушенно, какая же она жестокая, конечно, Повелитель вспоминает умерших сыновей, ему не до нее. Но ведь она не одна, у него есть и Мехмед.
– А Мустафу он звал к себе?
Не хотелось добавлять: с Махидевран.
Фатима все поняла сама:
– Нет, даже валиде пока не звал.
Хорошо все-таки иметь в приятелях кизляр-агу. Пусть не совсем в приятелях, но иногда снисходящего к просьбам и вопросам Фатимы.
– Госпожа, лучше подумайте, как вы предстанете перед Повелителем, когда он позовет вас. Нужно подготовиться.
– До вечера далеко, сейчас только утро…
– Но на вашем лице следы беспокойства и слез, ваши волосы нужно расчесать…
Уговаривая Хуррем, Фатима с помощью Гюль принялась расчесывать ее длинные рыже-ватые волосы, а Зейнаб протерла принесенным из своей комнаты раствором ей лицо и руки…
Но закончить процедуру они не успели, в коридоре послышались шаги. И объяснять не нужно, чьи, такая семенящая походка только у кизляр-аги, сопровождавшие его евнухи уже приноровились ходить так же.
Так и есть, в открывшуюся дверь вошел кизляр-ага и остановился, смиренно сложив руки на животе. Он мог бы ничего больше не говорить, послушная поза кизляр-аги лучше слов говорила о том, что султан вспомнил о Хуррем и желает ее видеть. Фатима улыбнулась: не зря они принялись готовить Хуррем к вечернему походу в спальню Повелителя.
Но кизляр-ага сказал иное:
– Госпожа… Повелитель ждет вас…
– Сейчас?! – в один голос уточнили Фатима и Гюль.
– Да, сейчас. Он просил прийти как есть…
– Да-да, конечно, – засуетилась Роксолана, поправляя одежду. Кизляр-ага смотрел на-смешливо. Не ожидала, но так даже лучше.
Роксолана еще не успела дойти до покоев султана в гареме, а добрая половина гарема уже знала, что Повелитель потребовал ее к себе.
Махидевран, которой новость принесла вездесущая служанка Амина, имя которой – «Правдивая» – совершенно не соответствовало ее лживой, верткой натуре, даже костяшками пальцев защелкала от злости. Вместо того чтобы позвать валиде или единственного оставшегося в живых сына (Махидевран упорно не желала признавать таковым Мехмеда), Повелитель снова вспомнил проклятую наложницу.
Она даже встала, чтобы отправиться к султану без его зова. Не сможет же он выгнать любимого сына. Но в последнюю минуту опомнилась: а вдруг не пустит или вообще потребует ответа, почему сама Махидевран во дворце, если приказа вернуть ее не было?
Махидевран не решилась, но доброты в ее отношении к Хуррем и маленькому Мехмеду у баш-кадины не добавилось. Плохо, когда много женщин борются за внимание и любовь одного мужчины…

Роксолана шла в покои султана так быстро, что кизляр-ага едва поспевал следом. Ему тоже не очень нравилось, что Повелитель первой позвал эту худышку, ведь даже валиде пришла сама…
У двери у Хуррем хватило ума остановиться и пропустить вперед кизляр-агу. Тот привыч-но доложил о приходе вызванной наложницы, вернее, теперь кадины. Сулейман кив-нул:
– Пусть войдет.
Роксолана вошла и тихо встала почти у двери. Сулейман вглядывался в любимое лицо, стараясь уловить произошедшие за время его отсутствия изменения. Она стала матерью, многие женщины дурнели из-за беременности…
Нет, Роксолана относилась к тому счастливому исключению, у кого ни единый волос, ни единый зуб не выпал, напротив, она расцвела от материнства, и только тревожная складка между бровями чуть портила ставшее еще красивей лицо. И без того крупная грудь стала еще больше, налившись молоком, а вот тонкая талия не расплылась, молоч-ная белизна кожи не испорчена ни одним пятнышком, бедра не стали неохватными…
Довольный Сулейман усмехнулся:
– За сына проси что хочешь, все исполню!
Валиде в ответ на такие слова султана к Хуррем только глазами сверкнула. За какого-то щенка, который и грудь-то не берет, чем жив до сих пор, непонятно, султан обещает вы-полнить любое желание. Не многовато ли? Мальчишка родился здоровеньким, но с тех пор все плачет и плачет, временами криком заходится. Все считали, что не жилец.
А Сулейман с тревогой и некоторым раздражением всматривался в лицо Хуррем. Мысли женщины словно витали где-то, она здесь и где-то еще. Встрече рада, глаза заблестели, но в них тревога. Хотелось спросить, но присутствие валиде сдерживало султана.
В ответ на щедрое обещание выполнить любую просьбу Хуррем вскинула глаза:
– Позвольте мне самой кормить ребенка!
– Что?!
– Позвольте мне самой кормить вашего сына, Повелитель.
Хафса не выдержала, фыркнула:
– Он и грудь не берет!
– Чужую не берет, мою возьмет! – Хуррем словно торопилась, чтобы не остановили.
Сулейман замер, не зная, как быть. Султану решать вопросы кормления младенца, даже если это его собственный сын? Такого в гареме не бывало. А валиде на что?
– Но… у всех детей кормилицы…
– Повелитель, ваш сын умрет от голода… Вы обещали…
Глаза Хуррем умоляли, Сулейман чуть раздраженно дернул губой, кивнул в сторону:
– Пусть принесут ребенка.
Не сомневался, что выполнят бегом. Сулеймана сейчас интересовало не выполнение приказа, а то, как вела себя Хуррем. Она лишь благодарно улыбнулась ему и поверну-лась к двери. Он, Тень Аллаха на земле, Повелитель огромной империи, в руках которого были жизни всех окружающих, в том числе и ее собственная, почти перестал для нее существовать! Хуррем впилась глазами в дверь, превратилась в сплошное ожидание, смотрела туда, откуда должны принести ее дитя.
Краем глаза Сулейман успел заметить, как напряжена валиде. Что-то здесь не так, какая-то тайна.

Мехмеда действительно принесли быстро. Стоило служанке со свертком войти в комна-ту, как Хуррем почти рванулась навстречу, но вовремя опомнилась, обернулась к Сулей-ману. Глаза снова молили:
– Можно?!
Тот сделал знак, чтобы отдали.
Как только Хуррем взяла в руки слабо пищащий сверток, как тот затих.
– Я покормлю?
Вмешалась валиде:
– Разве можно кормить? Грудь обвиснет!
– Корми.
Она присела на край дивана, отвернулась, чтобы достать грудь. Сулейман успел заме-тить, что и без того немаленькая грудь готова просто лопнуть от молока, казалось, тронь пальцем, и молоко брызнет во все стороны.
Валиде, на возражение которой никто не обратил внимания, все так же напряженно следила, возьмет ли мальчик грудь.
Не просто взял, впился маленьким ротиком, стал жадно сосать. Хуррем что-то шептала-приговаривала над малышом. Хафса не выдержала:
– Что ты там колдуешь?!
– Валиде, не трогайте ее, пусть кормит.
Сулейман никогда не видел, как кормят маленьких детей, ни Фюлане, ни Гульфем, ни Махидевран своих сыновей не кормили, это делали кормилицы и уж никак не на глазах у султана. Ему очень понравилось то, как Хуррем обращается с младенцем, она любова-лась тем, как сын сосет.
На вопрос валиде обернулась чуть испуганно:
– Я жалею, что он голодный. Мехмед взял грудь, он плакал просто потому, что хотел ку-шать…
Хафса отошла в сторону, а Сулейман присел напротив, глядя, как счастливая Хуррем кор-мит сына. Немного погодя малыш заснул, так и не выпустив сосок из красного ротика. Юная мать тихонько смеялась, пытаясь вытащить, но тот не пускал.
Сулейман почувствовал даже укол ревности. Он явно отошел на второй план, теперь для Хуррем главное – вот этот слабенький пищащий комочек. Хотя нет, он больше не пищал, видно, действительно был голоден.
Хуррем подняла на султана счастливые глаза, полные благодарных слез, и тот почувствовал, как сжалось сердце от любви и нежности к этой юной матери. Как он может ревновать ее к их же сыну? Хуррем хорошая мать, очень хорошая. Она готова была на все, только бы он разрешил покормить сына.
– Сын будет жить с тобой. Иди к себе. Я вечером позову…
– Спасибо.
Слезы все-таки потекли по щекам, но теперь она улыбнулась. И столько было в этой улыбке благодарности и любви, что Сулейман поспешил отвернуться, чтобы не бросить-ся к ней, не схватить в объятия вместе с сыном.
– Иди.
Она все-таки освободила грудь из цепкого захвата малыша, запахнулась и поспешила прочь, крепко прижимая к себе драгоценную ношу.

Когда за Хуррем закрылась дверь, Сулейман повернулся к матери. Та стояла, напряжен-но ожидая гневного окрика сына, а может, и гораздо большего.
Эта Хуррем свела султана с ума, пока тот еще был дома, сумела быстро забеременеть и даже родить сына. Повелитель долго отсутствовал, но эту наложницу не забыл, напро-тив, стоило вернуться, сразу же позвал к себе именно ее. Кто знает, как повернет его не-довольство?
Но вопреки напряженному ожиданию султанского гнева валиде услышала:
– Хуррем хорошая мать, не мешайте ей, валиде. Позвольте кизляр-аге проводить вас в ваши покои?

Вот и весь разговор, словно не было долгого похода, многих страшных событий в гареме, словно не о чем поговорить с матерью, кроме как о наложнице, родившей сына.
Хафса почувствовала укол в сердце, оно снова ныло и ныло, как бывало в последнее время очень часто. К себе возвращалась быстро, хезнедар-уста едва поспевала следом. От покоев султана до покоев валиде два шага, но гарем есть гарем, всем немедленно станет известно, что Повелитель звал к себе Хуррем, что туда принесли Мехмеда, а валиде вернулась к себе взволнованной и почти бегом.
Бывали минуты, когда Хафса и сама проклинала всезнание гарема. Она сама же и создала это всезнание, так удобней держать сотню женщин под твердой рукой и постоянным присмотром, не евнухи, так сами наложницы и служанки присмотрят друг за дружкой.
Едва успела присесть на диван, чтобы чуть перевести дух, а Самира подать госпоже тра-вяной отвар, чтобы прогнать смертельную бледность с ее щек, как следом примчалась Махидевран:
– Валиде, Повелитель не позвал Мустафу! – Быстро сообразила, что для начала надо бы поинтересоваться самим султаном, добавила: – Повелитель здоров?
– Инш Аллах, Повелитель здоров. Он звал Хуррем, потому что сказали, что новорожден-ный сын все время плачет.
Хафса солгала, и сама не зная почему. Просто не хотелось признаваться Махидевран, что и ее саму тоже не позвали, а вот Хуррем позвали.
– Разве может ослица родить скакуна? Я слышала, что щенок Хуррем без конца плачет?
Теперь Хафса обиделась на Махидевран:
– Ты говоришь о сыне Повелителя…
Махидевран на мгновение смутилась, но тут же взяла себя в руки:
– Не все сыновья одинаковы.
– Это мой внук, – напомнила ей Хафса.
Поняв, что ничего хорошего из разговора сегодня не получится, баш-кадина, которая хо-тела предложить отправить к султану Мустафу, обиженно поджала губы и удалилась, едва сказав на прощание положенные слова.
Но валиде было не до нее, сердце давило так, что дышать трудно. А ведь сорок два года, жить еще и жить, тем более сейчас, когда сын стал султаном.
Пришлось прилечь и приказать приоткрыть окно.

Кизляр-ага зашел напомнить, что вечером Повелитель приказал Хуррем быть у него в спальне.
Гарем единодушно ахнул: Хуррем снова в спальне Повелителя?! Но ведь ее должны бы удалить вовсе, хватит, родила уже сына, надо дать шанс попасть на ложе султана и дру-гим. Мало нашлось в этом женском царстве тех, кто порадовался за Роксолану, большинство завистливо сплетничали, перемывая косточки ей, Махидевран и даже валиде. Снова в гареме разлад, и снова по вине Хуррем.
А ее саму в два голоса наставляли Зейнаб и Фатима:
– Не считай все решенным…
– Будь послушной…
– Помни, что ты рабыня Повелителя, а не его госпожа…
К тому времени, когда кизляр-ага пришел за ней, чтобы отвести к Сулейману, Роксолана готова была плакать.
Внутри все дрожало, ей очень хотелось снова ощутить на своем теле его горячие руки, на своих губах горячие губы, хотелось прижаться, самой касаться волос, плеч, самой целовать… Но разве она могла, тем более после таких наставлений?
А вдруг эта ночь последняя? Вдруг Повелитель позвал попрощаться? Ведь у нее есть сын, достаточно. Сердце подсказывало: можно еще рожать дочерей… Но кто мог сказать, сын или дочь родятся следующими?
У Роксоланы уже прошли очистительные дни, тело было готово дарить и принимать лас-ки, сердце тем более, она истосковалась по Сулейману, хотя и не мечтала попасть на зе-леные простыни его ложа снова. Вызов в спальню обнадеживал и страшил. Вдруг ему не понравится новое тело, вдруг он захочет чего-то, что она не сумеет дать?

Кизляр-ага не мог надивиться, эта Зейнаб хорошо влияет на Хуррем, идет тихая, не огрызается, не смотрит по сторонам с вызовом…
А Роксолане просто было что терять, не только султана, но и сына. Сделай она хоть один неверный шаг, и может быть отправлена в Старый дворец, разлучена с Мехмедом…
Она вошла к спальню, как полагалось: низко опустив голову, не смея поднять глаз, но не то что пасть ниц, даже на колени опуститься не успела, Сулейман почти резко бросил:
– Не кланяйся. Стой прямо.
Кивнул кизляр-аге, чтобы тот удалился, подождал, пока прикроют двери, сделал Хуррем знак, чтобы следовала за ним во вторую комнату. Та покорно засеменила, но там сразу застыла, опустив голову и сложив руки в знак покорности.
Султан сердится? Но она готова молить о прощении, иначе не спасти маленького Мехмеда, он действительно умер бы от голода.
Сулейман подошел, поднял за подбородок ее голову:
– Ты хоть ждала меня?
И Роксолана не выдержала, вскинула на него глаза, хотя помнила, что делать этого нельзя:
– Очень…
Он хмыкнул, не зная, что еще сказать, но потом все же поинтересовался:
– Правда, ждала?
Подбородок уже отпустил, потому Роксолана покивала.
Султан отошел в сторону, почти отвернулся, поинтересовался через плечо:
– Радовалась, когда я назвал Хасеки?
– Повелитель, я всегда ваша рабыня…
Сулейман резко обернулся. Да что с ней случилось?!
– Мне не рабыня нужна, а женщина, с которой я мог бы говорить! Рабынь и без тебя много.
И замер, потому что в глазах Роксоланы светилась такая радость… Снова чуть смущенно хмыкнул, вернулся к ней:
– Тебя, я вижу, многому научили за это время. Запомни: когда мы не одни, веди себя, как полагается по правилам, чтобы не вызывать нареканий. Но когда наедине, забудь, что я Повелитель, а ты рабыня. Ты мать моего сына… И еще будут дети… будут?
– Иншалла…
– Ты мусульманкой стала?
Роксолана не стала скрывать:
– Не хотела, чтобы мой сын был сыном гяурки.
– Правильно сделала. Я объявлю твоего сына следующим за Мустафой наследником.
– Благодарю вас, Повелитель.
– Я же тебе только что сказал: не рабыня ты для меня, а любимая женщина. Я не зря тебя Хасеки назвал. Почему ты так изменилась, чего боишься?
– За сына боюсь, – почти прошептала, но он услышал.
– Чего бояться? Он теперь наследник…
И вдруг понял, что теперь еще опасней. Дернул головой, думать об этом вовсе не хоте-лось. Перед ним стояла женщина, о которой столько думал ночами, к которой рвалось сердце, а она словно и не рада, вялая какая-то. Сколько можно бояться?
Сулейману так хотелось отклика ее тела, трепетного и горячего. Неужели не получит? Неужели рождение сына так повлияло на нее? Нет, вон как похорошела, грудь, и без того немаленькая, стала еще больше, бедра чуть раздались, лицо немного округлилось. Не женщина – гурия, такую только в объятиях и держать.
Снова подошел, тихонько потянул халат с плеча. Она чуть вздрогнула и вдруг… прижа-лась к нему всем телом! Сулейман даже опешил, но, почувствовав ее желание, сжал в объятьях.

Позже, когда, насладившись близостью, лежал, по-прежнему обнимая, она вдруг ти-хонько рассмеялась.
– Что?
– Я так боялась, что после рождения сына вы меня отвергнете.
– Почему?
– Одна наложница – один сын.
Сулейман помнил этот неписаный закон. До сына наложница могла рожать сколько угодно дочерей, но, родив сына, удалялась от султана. Она оставалась в гареме на положении кадины, имела немалое содержание, много подарков, но в спальню больше не ходила. Вдруг еще сын?
– Дочь родишь.
– Угу, – Роксолана уткнулась ему в грудь носом.
Сулейман счастливо рассмеялся.

У Роксоланы не получалось уходить до рассвета, как полагалось наложнице, и сам Су-лейман тоже не уходил, как делал после близости с другими. Наложнице, и даже кадине, не полагалось видеть Повелителя спящим, считалось, что это опасно, во сне человек расслаблен, его проще сглазить, выведать тайны… Но эту женщину Сулейман почему-то не опасался совсем, словно чувствовал, что она скорее сама выдаст сокровенное, чем выпытает у него.
К тому же ему бывало мало одной близости, хотелось еще.
Это оказалось не так-то просто. У Роксоланы грудь полна молока, нужно либо кормить Мехмеда, либо сцеживать… Когда в первую ночь после возвращения она попыталась тихонько выскользнуть из объятий любимого, Сулейман даже обиделся:
– Я не приказывал тебе уйти.
– Мне нужно… Повелитель, я должна сцедить молоко, время уже…
– Что сделать?!
– В моей груди много молока для вашего сына. Нужно либо покормить его, либо сцедить молоко. Простите…
Сулейман вспомнил, как Хуррем кормила Мехмеда, ее счастливое в ту минуту лицо. За-хотелось увидеть снова:
– Скажи, чтобы принесли ребенка. Покормишь здесь.
Такого гарем еще не видел – маленького принца принесли в покои султана, и Хуррем кормила ребенка не просто сама, а при Повелителе! Кажется, в ту ночь не спал никто, во всех коридорах слышался неясный шум, словно шипели переплетающиеся змеи.
Так и было, услышав новость, наложницы, служанки, евнухи передавали ее друг другу немедленно. Но во дворце нельзя разговаривать громко, все приглушенно, а ночью и вовсе шепотом. Гарем шипел…
А Сулейману и Роксолане было просто наплевать. Маленькому Мехмеду тоже, он сосал грудь, а счастливые родители наблюдали.
– Мне кажется, этот сын будет лучшим, любимым…
Роксолана даже вздрогнула от таких слов. Приятно, конечно, очень приятно и радостно, но…
– Что? – Сулейман заметил, бровь чуть приподнялась.
– Повелитель, для меня большая честь, я очень рада… но, прошу вас, не называйте так Мехмеда вслух… Опасно… Зависть никогда не отдыхает.
– Любовь не скроешь. Но я понимаю, как тебе трудно. Много скорпионов, собранных вместе, обязательно погибнут от укусов друг друга, много женщин, живущих рядом, обязательно будут завидовать. Но таков гарем, я могу поставить тебя над всеми, но это не избавит от зависти.
Роксолане хотелось сказать, чтобы просто избавился от гарема, но она подумала, что по-ка такое говорить рано, и произнесла другое:
– Я справлюсь сама, просто не стоит лишний раз подчеркивать мое положение.
– С чем справишься?
– С гаремом.
– Ты?
Женщина вскинула голову:
– Справлюсь. Мне есть за кого бороться. У меня ваша любовь и Мехмед. Справлюсь.
Сулейман с тревогой услышал железные нотки в голосе любимой.
– Только не стань такой, как все. Я сегодня не слышал твоего смеха. Кизляр-ага сказал, что ты редко смеешься. Хуррем и не смеется…
– Я очень боялась за жизнь Мехмеда, Повелитель. Теперь буду смеяться.
– И бояться не будешь?
– Бояться буду, но теперь я знаю, что ваша любовь со мной.
– А раньше не знала? Я же писал…
– Я очень боялась, что вы прогоните меня после рождения сына.
– Вот еще!
И тем не менее это была проблема. Удалить от себя Хуррем Сулейман просто не мог, не представлял себе ночей без этого тела, дней без этих глаз и этого голоса, а теперь появилось желание каждую ночь еще и видеть, как она кормит сына.
Но даже Повелитель, во власти которого были все жизни не только во дворце, но и в империи, который мог карать и миловать даже по своему капризу, не мог пойти против закона. А закон действительно повелевал: одна наложница – один сын.

0

11

Торопясь в Стамбул, Сулейман гнал от себя такие мысли, но совсем отмахнуться не мог. Султан, который мечтал править по закону, в первый же год оказался заложником этого закона.
И все же он отмахнулся, пока есть время.
Как много? Нет, Сулейман вовсе не желал, чтобы Хуррем предохранялась, он очень хо-тел, чтобы она рожала еще сыновей… И дочку, обязательно дочку, похожую на маму. Маленькую принцессу, которая будет вот так же смешно причмокивать, получая порцию маминого молока.
Почему ему никто не говорил, какое это счастье – видеть, как его любимая женщина кормит их сына? Ведь любил же и Махидевран, и Гульфем, но никогда не видел, как сыновья сосут грудь. Кормила ли Махидевран сама? Вряд ли, от этого обвисает грудь.
Вспомнив о такой досадной угрозе, Сулейман нахмурился. Роксолана решила, что это из-за того, что Мехмед слишком долго ест, попыталась отнять грудь, но голодный малыш вцепился в нее ручонками.
– Зачем ты отнимаешь?
– Вам нужно отдыхать, мы мешаем…
– Хуррем, это мой сын, так же как и твой. Аллах дал нам это счастье, почему ты дума-ешь, что мне неприятно смотреть на него? Я счастлив.
И вдруг рассмеялся:
– В Европе мне показывали изображения их божественной матери, которая кормит ма-ленького бога своим молоком.
Роксолана тоже рассмеялась:
– Богоматерь с младенцем.
– Ты тоже видела? – Султан вспомнил, что Хуррем была христианкой.
– Да, на многих иконах.
– На картинах.
– Наверное, есть и на картинах, я не видела, но слышала. У Иисуса матерью была простая женщина, она кормила ребенка вот так…
В голосе слышалось что-то, насторожившее Сулеймана. Она же мусульманка, но с такой любовью вспоминает христианские иконы…
Роксолана нутром почувствовала его беспокойство, улыбнулась:
– Это всегда приятно, когда мать кормит ребенка. Кормилица не то, не она родила. У пророка Мухаммеда тоже была мама? Простите, если я спрашиваю глупость.
Сулейман расхохотался:
– Ты у улемов только не спрашивай. Лучше у меня.
Они сидели и разговаривали, как простая семья с младенцем, двое молодых людей, любящих друг друга и новорожденного сына. Вот оно, простое счастье, и неважно, что он Повелитель, Тень Аллаха на земле, а она просто наложница, рабыня, над которой он властен полностью.
Но глядя на свою Хуррем, Сулейман все больше понимал отца, султана Селима, Явуза – Грозного, считавшегося жестким, даже жестоким, который в стихах вздыхал, что попал в плен женщины с глазами лани. Так и есть, ему самому могли подчиняться города и страны, миллионы людей быть в его власти, а один чуть лукавый взгляд этой кормившей младенца женщины брал в плен с такой легкостью, от которой кружилась голова.
– Скажи, чтобы не уносили малыша, пусть спит здесь.
Гюль, ждавшая во второй комнате, притихнув, как мышка, даже руки ко рту прижала, чтобы не ахнуть на весь гарем. Она слышала каждое слово из разговора Повелителя с Хуррем, но последняя фраза Повелителя поразила особенно.
– Ему негде здесь спать…
– Хорошо, пусть сегодня унесут, ты не уходи. Завтра я велю поставить серебряную колы-бельку и в моей спальне. Хочу, чтобы ты каждую ночь кормила его у меня на виду.

Скандал! Скандал! Трижды скандал!
Колыбелька в спальне Повелителя!..
Гарем не просто шипел, были забыты все прежние споры и распри, гарем объединился против одной-единственной женщины, ради которой султан шел на нарушение неписа-ных правил. Пока только неписаных, а что будет дальше?
А счастливая Роксолана словно не замечала завистливых и недоброжелательных взгля-дов, хотя именно теперь она поняла, что значит вызвать зависть гарема. Все прежнее не шло ни в какое сравнение с начавшимся теперь.
Партию недовольных, конечно, возглавила Махидевран. Разве могла баш-кадина про-стить Хуррем такое предпочтение Повелителя? Конечно, Сулейман позвал к себе и Мус-тафу, и его мать, ни словом не обмолвившись из-за ее самовольного возвращения во дворец. Но вызвал не первыми и на саму Махидевран обратил мало внимания.
Война между женщинами гарема не прекращалась никогда. Сотня красавиц, живущих ради одного: попасть на ложе Повелителя и родить от него желательно сына, не могла крепко дружить между собой, в гареме всегда следовало ожидать не просто битых сте-кол в постели, но чего-то похуже. Яд, порча всех видов были даже обыденными, но никогда еще гарем столь единодушно не ополчался против одной.
– Почему они меня ненавидят? – допытывалась Роксолана у Фатимы. – Я не делаю никому из них ничего плохого, ни о ком дурного не говорю, Повелителю ни на кого не жалуюсь.
Она действительно не проронила ни слова о тех обидах, которые перенесла за время отсутствия султана, Сулейману это очень понравилось, он даже пытался спрашивать сам, но Роксолана только отмахивалась:
– Нет, ничего дурного…
– За что они меня ненавидят, Гюль?
Служанки только вздыхали:
– За ту власть, которую вы имеете над Повелителем…
– Нет никакой власти, просто ему нравится быть обычным человеком, нравится смотреть на своего сына, чувствовать себя просто мужчиной…
– Инш Аллах! Что вы говорите, госпожа?! Разве можно называть Повелителя обычным мужчиной?! Только бы вас никто не услышал.
– Почему Повелитель не может любить своего маленького сына? Разве его самого родила не мать?
– Госпожа, вы так и не поняли, где находитесь. Это гарем, здесь другие законы. Здесь все борются за внимание единственного мужчины – Повелителя, а вы захватили его внимание одной себе и надолго. Такого гарем не прощает.
Роксолана вздыхала, она и сама понимала, что каждый вечер, идя в сопровождении Гюль, несущей маленького Мехмеда в сторону спальни султана, она лишает надежды попасть туда кого-то из наложниц. Хорошо, что ей выделили комнаты совсем рядом с султанскими, ходить через весь гарем было бы слишком тяжело, из-за каждой двери, из-за каждого ковра, из каждой щели смотрели завистливые, ненавидящие взгляды, казалось, вопрошающие: почему она, а не я?!
Роксолана не осуждала соперниц, понимая, что они не виноваты, что оказались в гареме, не виноваты, что не попали вовремя на глаза Повелителю, что не стали его избранницами. Ловя на себе такие взгляды, она мысленно содрогалась, представляя, что будет, если Сулейман ее отвергнет, как отвергал прежде других.
Как ни гнала от себя такие мысли, они возвращались. Особенно по утрам, когда также в сопровождении Гюль возвращалась с сынишкой обратно к себе.

Новый враг

Но не только гарем злился на Роксолану, у нее появился еще один враг, возможно, страшнее всего гарема. Что могла сделать Махидевран или кто-то другой? Насыпать би-того стекла в постель, подсыпать яд в еду, навести порчу. Но рядом были Зейнаб, Фатима и Гюль, на которых Роксолана теперь уже могла полагаться.
Другой противник мог воздействовать на самого султана, и это было для Роксоланы куда опасней.
Ибрагиму совсем не нравилось поведение Сулеймана. Одно дело писать письма, даже сочинять любовные стихи, но совсем иное, вернувшись в Стамбул, не пожелать видеть янычар, зато проводить вечер за вечером в общении с этой зеленоглазой колдуньей и ее сыном. Эка невидаль – наложница родила ребенка! Можно подумать, что для султана это редкость.
В отличие от Махидевран и остальных наложниц Ибрагим не мог пожаловаться на нев-нимание султана к себе, Сулейман общался с ним больше и чаще, чем с Хуррем, но Ибрагим чувствовал, что мысленно Сулейман все время с той женщиной. Сам грек старался гнать мысли о Хуррем, уже давно перебил их другими женщинами, более красивыми и доступными.
Но наверное, всегда человеку нужно именно то, чего у него не может быть. Не будь Хуррем столь желанной для султана, она не интересовала бы и самого Ибрагима, во всяком случае, теперь уже не интересовала. И только потому, что разговор султана то и дело возвращался к маленькому сыну и его матери, Ибрагим снова вспомнил о зеленоглазой худышке.
И все равно, не реши Сулейман допустить любимца в гарем, Хуррем так и осталась бы для того никем.
С чего Сулейману пришла в голову мысль устроить спальню Ибрагиму рядом со своей прямо в гареме, не знал и он сам. Просто не захотелось расставаться с греком даже по вечерам. Но и с Хуррем не хотелось. Повелитель поселил Ибрагима рядом с собой, не спрашивая ничьего мнения, он мог себе это позволить, кто посмел бы возразить? Меш-ков на всех хватит, а Босфор глубок…
И все же Хафса ужаснулась: не влияние ли это Хуррем? Где это видано, чтобы кроме ев-нухов и женщин кто-то имел доступ в гарем. Харрам – запретная половина, туда не должна ступать нога чужака.
– Сын мой, это Хуррем подсказала вам мысль допустить в гарем Ибрагима?
– Хуррем? Нет, она даже не знает. Я решил так, потому что доверяю Ибрагиму, не имею от него никаких секретов. К тому же он распорядитель моих покоев, а они не только во дворце, но и в гареме.
Хафса обиженно поджала губы, мало ей кизляр-аги, который не желает полностью под-чиняться и выбалтывать доверенные ему султаном секреты, теперь еще и грек! Сулеймана, ставшего султаном, окружала ревность, каждый, кому он уделял хоть малую толику своего внимания (или даже не уделял вовсе), ревновал к остальным. Наложницы друг к дружке, кизляр-ага к наложницам, валиде к кизляр-аге, все к Хуррем, а теперь вот все к Ибрагиму.
Стало смешно от мысли, что из-за этого Ибрагим и Хуррем должны подружиться. Стран-но, но Сулейман вовсе не допускал мысли, что молодой, умный мужчина и такая же женщина могут стать интересны друг другу. Нет, он слишком любил Хуррем и Ибра-гима, слишком доверял им обоим, чтобы даже на мгновение допустить такую мысль.

В гареме новый переполох, удивительно, но на сей раз вызван не Хуррем. Повелитель привел в гарем чужого мужчину! Женщины немедленно прикрыли нижнюю половину лица платками. Все так редко выходили за пределы своей клетки, так редко пользова-лись покрывалами, что почувствовали неудобство. Но никто не ворчал, присутствие чу-жака ненадолго, зато какое развлечение! Будет что обсуждать несколько дней. Не все же о Хуррем языки чесать…
– Пусть женщины откроют лица, я разрешаю. Перед Ибрагимом можно. Хуррем, тебе то-же.
Еще до того, как Хуррем взялась за край своего покрывала, прикрывшего нижнюю часть лица, они с Ибрагимом встретились глазами. Грек почувствовал словно удар молнии. Эта молния была зеленого цвета. Все, что он считал забытым и уже неважным, всколыхнулось.
Нет, не забыл, сердце помнило и ее тонкий стан, и красивую грудь, и дивный запах во-лос… Но женщина не просто принадлежала другому. Она была любимой женой Повели-теля, и это решало все. Уже мгновение спустя Ибрагим понял, что Хуррем любит Сулей-мана, причем не как Повелителя, а как мужчину, человека. Это задело сильней всего.
Ибрагим слушал, отвечал, даже смеялся, но все словно во сне. Внутри билась одна мысль: она могла бы любить меня… теперь Ибрагим не сомневался, что, оставь он Рок-солану в своем гареме, та стала бы любимой женой и это его, а не Сулеймана сын лежал бы сейчас в колыбельке.
Гарем воспринял появление Ибрагима как призыв к действию. Грек любимый друг Повелителя? Значит, султан мог бы подарить свою наложницу этому красавцу? Внимание большинства наложниц, никогда не бывавших в спальне Повелителя, мгновенно переключилось на Ибрагима.
В другое время это вызвало бы гнев Сулеймана, он ревниво оберегал своих женщин, но сейчас султан только посмеялся:
– Ибрагим, ты только посмотри, как одалиски строят тебе глазки. Выбирай любую, пода-рю.
– Любую?
– Нет, Хуррем не тронь, она моя, остальных можешь забирать.
Разговор получался странный, та, которую действительно хотел бы забрать Ибрагим, была недоступна. И именно ее недоступность разжигала желание обладать еще сильней. Грек натянуто рассмеялся:
– Повелитель желает, чтобы я завел второй гарем здесь?
Они смеялись, сидели в спальне султана с кальянами, беседовали допоздна, так долго, что Сулейман впервые за все дни, проведенные дома, не позвал Роксолану.
Утром он снова был занят с греком, показывал Ибрагиму сад и кешки, хотя сам не слиш-ком хорошо знал расположение, водил его к валиде, они вместе обедали в саду… И снова без Роксоланы. А потом уехали на два дня на охоту…
Ибрагим легко перехватил внимание Сулеймана, у них были свои дела, свои интересы, которые не касались постели, грек показал Роксолане, что она с сыном в жизни Повели-теля не главное, что тот легко находит занятия и вне спальни.
Когда вернулись, Сулейман в первый же вечер позвал Роксолану к себе:
– Я соскучился…
– Вам было интересно? Я рада за вас.
– А ты скучала?
– Нет…
– Нет?
– Это не скука, это тоска.

Никто мне не поможет, я больна,
Когда моя душа с твоей разлучена.
Приди, и мой недуг пройдет,
Как только взгляд Хуррем твой взгляд найдет.

– Хуррем… Я больше не оставлю тебя надолго.
Она заставила себя рассмеяться:
– Нет-нет, Повелитель! Нет, у мужчины, тем более султана, много дел и без наложницы. Я не хочу мешать, только дайте мне знать, что не забыли, что помните обо мне, этого будет достаточно. Одно слово, чтобы я знала, что все еще в вашем сердце, это слово лучшее лекарство и от тоски тоже.
Утром Сулейман все же сказал:
– Мы уезжаем на неделю охотиться, не скучай.
– Буду. И тосковать буду. И плакать тоже. Но удерживать не стану, езжайте. Так надо, со-кола нельзя держать все время на привязи, он эту привязь возненавидит, а я хочу, что-бы вы меня любили. Обещайте только помнить обо мне эти дни.
– Что тебе привезти в подарок? Ты хочешь подарок?
– Хочу.
– Что?
– Себя самого. Это лучший подарок, большего не надо.
Она промолчала о том, в чем еще не была уверена. Ничего, пока не пришло время ска-зать, что она, кажется, снова беременна.
Сулейман был в восторге, наконец-то у него женщина, которая не виснет на поле халата, умоляя не покидать ее, не ноет, но признается, что будет тосковать.
Султан со своим другом уехал охотиться, в гареме снова наступила тишина, не перед кем было показывать свою походку, не с кем кокетничать. Одалиски не решились бы кокетничать с самим Повелителем, а вот грек, пусть и паша, который лишь вчера был рабом, вполне подходящий объект для кокетства.
Роксолана так и не сказала пока Сулейману, что прошла неделя сверх положенного сро-ка, а женских дел нет. Может, задерживаются, а может… Думать о том, что может слу-читься потом, просто не хотелось. Не успев насладиться близостью с Сулейманом, она рисковала навсегда потерять возможность посещать его спальню. Вдруг снова сын?
Нет-нет, Сулейман же сказал, что будет дочь! Уверенно сказал. И пусть дочери не в че-сти в султанских семьях, словно они сами родились не от дочерей, если сейчас выбирать между сыном и дочерью, Роксолана желала бы дочь. Но Аллах и без ее просьб и подсказок знал, кого давать и давать ли вообще.

Прошли еще три дня, теперь вопрос задала уже Фатима:
– Госпожа, не слишком ли большая у вас задержка?
– Какая задержка?
– Вы беременны?
– Не знаю, кажется.
– Сколько дней просрочено?
– Десять.
– Ладно, пока ничего говорить не будем, еще через несколько дней Зейнаб посмотрит. Молчите.
Конечно.
Это Роксолана понимала и сама, нельзя говорить раньше времени, наоборот, стоит мол-чать, пока такая возможность есть. Чем меньше людей знает о беременности, тем лучше.
Фатима не могла понять:
– Она же кормит ребенка?
Зейнаб вздыхала:
– Госпоже очень хочется родить Повелителю дочь… Аллах всегда помогает в таких жела-ниях.
А в воздухе висел вопрос: что же дальше?
Султан охотился, а в гареме женщины снова мучились этим вопросом. Конечно, многие будут рады невольной отставке Хуррем, даже если на время беременности. Это означало свободное место на ложе султана, возможность испытать счастье и себе. Роксолана мысленно уже видела, как в спальню к Повелителю кизляр-ага провожает кого-то другого.
Попросить у Зейнаб средство, чтобы избавиться от ребенка до возвращения Сулеймана? Была и такая мысль, такой грех, но Роксолана тут же выбросила ее из головы и дольше обычного в тот вечер стояла на молитвенном коврике. Какому богу молилась? И сама не знала, просила только простить за грешную по любым меркам мысль об избавлении от дара божьего – ребенка от любимого.
С такими мыслями ей было не до Ибрагима, даже не вспомнила грека, не почувствовала его мстительный интерес. Зато мысли крутились вокруг одного: как, потеряв возможность бывать на ложе Повелителя, не потерять его самого. Любовь ведь не только в постели, она, прежде всего, в сердце. Как остаться нужной, интересной Сулейману, когда любить его на ложе уже будет нельзя?

Пока еще носила сына, старалась как можно меньше бывать среди наложниц гарема, боясь сглаза, боясь недобрых слов и взглядов. Часто только в сопровождении служанок сидела в саду или гуляла, размышляя.
Размышлять было о чем.
Она очень быстро забеременела, а Сулейман после того очень скоро отправился в поход, мало случилось у них сладких ночей, мало радости. Письма всего не скажут, да и переписаны переписчицей, она сама грамотой владела еще плохо, читала легко, а вот писала хуже.
Родит ребенка, станет кадиной. Что за этим последует? Родится дочь, Роксолану оставят рядом с султаном, если тот пожелает, а если сын? Она прекрасно помнила неписаное правило гарема: одна наложница – один сын. После рождения сына наложницу следо-вало от султана удалить, она продолжала жить на положении кадины, но только в спальне Повелителя больше не бывала.
По звездам, по положению живота, по другим приметам все твердили, что будет сын. Значит, все, больше не знать ей жарких объятий Сулеймана? Сердце Роксоланы обливалось кровью. Неужели после рождения желанного ребенка она будет видеть султана только на торжествах, почти издали, зная, что на зеленых шелковых простынях ночью другие?
Ну почему женам можно рожать сыновей, а наложницам только одного?!
О том, чтобы стать женой или что Сулейман может нарушить закон, пусть даже неписа-ный, не думала, знала, что на это лучше не надеяться. И сына, который требовательно толкался крохотными ножками внутри нее, тоже не кляла, радовалась будущему дитяти.
Цепкий ум никого не клял, даже ненужные, жестокие законы, он искал выход. Как можно видеть султана, не только его высокую фигуру издали, а глаза, обращенные к ней, слышать его голос, смех, беседовать с ним, знать, что и ему интересно?
Роксолане семнадцатый год, самое время для любви, а не для размышлений, но жизнь заставила, и пришлось думать.
Она успела понять, что должна стать для Повелителя интересной собеседницей, настолько, чтобы не пожелал отпускать от себя. Пусть не в спальне, так хоть в саду, в кешке, чтобы читал гюзели, что-то рассказывал, спрашивал…
Роксолана сама подолгу просиживала в кешках – небольших беседках, затененных вью-щимися растениями, с журчащими ручейками, читала суры Корана, стараясь самое важное запомнить. Гюль удивлялась:
– Вы улемом или хафизом хотите стать?
Они смеялись, женщина-улем, то есть богослов, или хафиз, знаток Корана наизусть, – это смешно. Но фатиху – первую суру Корана – Роксолана выучила. Это оказалось не так сложно. Женщине Коран читать не положено, приходилось просить настоящего улема повторять и повторять. Тому надоело, принес переписанную суру, тихонько сунул в руки:
– Только не показывайте, кадина, никому.
Роксолана ловко сунула листы за пазуху, кивнула:
– Не скажу.
Улем ей лично попался хороший, все, что надо, разъяснял, повторял, не злился на не-нужное любопытство вчерашней гяурки. Но Роксолана прекрасно понимала, что не такое знание ей нужно. Действительно, не станет же она беседовать с Повелителем о сурах Корана?
А о чем? Поэзия хороша тоже в определенных объемах.
Когда привезли первые подарки от султана – книги, собранные в городах, которые поко-рил, сначала обрадовалась. Махидевран, Гульфем, да и наложницы, тоже смеялись над ней, мол, вместо стоящих подарков какие-то дурные попросила. Прислушавшись к совету Зейнаб и Фатимы, Роксолана старалась не злить соперниц, не привлекать внимания, книги отнесли в библиотеку.
Но теперь ей предстояло биться за внимание и сердце Сулеймана не с наложницами, не с Махидевран, даже не с валиде, а с Ибрагимом. Роксолана уже поняла, что это куда серьезней. Любая наложница интересна султану только в постели, это не так страшно, валиде может завладеть его вниманием только на время, это все в гареме, значит, на виду, значит, не так опасно. У грека была дружба Сулеймана вне стен гарема, там, куда доступа Роксолане не было. Он мог увести Повелителя, и увести надолго, отнять его, за-нять его мысли чем-то другим, кроме семьи, кроме любви.
И это куда опасней любых опасностей гарема, потому что под защитой Повелителя в га-реме ей было не страшно, не так страшно, а вот потеряв эту защиту, можно потерять все, не только любовь и приязнь, но и саму жизнь. Хотя для Роксоланы это было равносильно. Жить в клубке шипучих змей без любви единственного мужчины, неважно Повелитель он или нет, невозможно.
Потому она решила, что опасней всего Ибрагим, он опасней Махидевран и валиде, вместе взятых, именно с греком ей придется бороться за Повелителя, за его сердце, его внимание и уважение, за саму жизнь.
Но эта самая жизнь быстро показала, что она рано сбросила со счетов остальных…

Сердце с утра не на месте, Роксолана и сама не могла понять почему. На бесконечные вопросы о том, как Мехмед, следовал один и тот же ответ:
– Хорошо, госпожа. Шехзаде здоров и спокоен.
С сыном все в порядке, неужели что-то с Сулейманом? Но сердце чувствовало, что не с ним, а именно с ней самой.
Когда валиде вдруг позвала к себе, сердце трепыхнулось: вот оно!
Но Хафса была даже приветлива, принялась расспрашивать о малыше, причем делала это так, словно не видела Хуррем добрых пару месяцев или юная женщина с сыном жила вдали. И все же от Роксоланы не укрылось легкое беспокойство валиде, та словно ждала какого-то известия, а тем временем тянула и тянула беседу.
Наконец, в комнату вошла хезнедар-уста и остановилась у двери. Валиде и глазом не повела, но Роксолана почувствовала, что та успокоилась. Вернее, беспокойство стало не-сколько другим.
– Я могу идти, валиде-султан?
Хафса приподняла бровь:
– Мы так редко беседуем с тобой, ты держишься в стороне. Не любишь, когда с тобой говорят?
– Я не слишком хорошо себя чувствую. Я могу идти?
– Да, иди.
Роксолана с трудом сдержалась, чтобы не выскочить из покоев, поклонилась и степенно шагнула за дверь.
За дверью тут же прошептала Гюль:
– Где шехзаде? Что с ним?!
– Дети спят. С ними рядом Мириам.
Расстояние до своих покоев показалось Роксолане бесконечным, тем более нужно идти медленно и спокойно, чтобы по гарему не разнеслось, что Хуррем бежала от валиде, как зачумленная.
Закрыв дверь в свои покои, она немедленно кинулась во вторую комнату. Мехмед спо-койно спал на большой кровати, рядом сидела Мириам, помахивая опахалом.
– Как он?!
– Все хорошо, госпожа.
– Никто не заходил?
– Сюда нет. Даже слуги не заходили.
– А туда? – Роксолана подозрительно кивнула на первую комнату.
– Туда кто-то из служанок заходил.
Она вышла в комнату, остановилась, прислушиваясь к себе.
Что-то не так, даже не поймешь, что именно. Огляделась еще раз. Так и есть, книга на столе закрыта, а ведь она хорошо помнила, что, уходя к валиде, оставила открытой.
Кто посмел коснуться книги?! Это один из фолиантов, привезенных Сулейманом из Дуб-ровника специально для нее. Рабыни не знают латыни, к чему трогать книгу?
Гюль стояла у двери, тревожно глядя на хозяйку.
– Гюль, узнай, кто входил в комнату, пока я была у валиде. Хотя постой, не спрашивай. Накрой платком вон ту книгу, что лежит на столе, только не касайся ее. А мне подай по-хожую в красном сафьяне, видишь, лежит на том столе.
– Госпожа, вы боитесь…
– А это мы сейчас узнаем. Только молчи. Пойдем со мной.
Подхватив поданную Гюль книгу, Роксолана поспешила обратно в покои валиде. Евнухи у двери едва успели расступиться.
Хафса с изумлением обернулась к нежеланной гостье:
– Что случилось, Хуррем?
– Валиде, перед тем как вы меня позвали к себе, я читала, хотела вам повторить умные мысли, но никак не могла вспомнить. Позвольте, я прочту… – С этими словами Роксола-на решительно распахнула принесенную книгу.
На долю мгновения, всего миг отшатнулись валиде и хезнедар-уста, Хафса тут же сумела взять себя в руки, но Роксолане этого вполне хватило:
– Это не та книга, валиде. Здесь нет яда… А что, если бы я, не открывая, вернула ту Повелителю?
Вот теперь валиде испугалась по-настоящему, но она уже пришла в себя:
– О чем ты болтаешь?! Совсем потеряла рассудок со своей учебой?
– Так мне отдать ту книгу Повелителю молча или сначала рассказать о своих подозрени-ях?
– Уйди, Хуррем, со своими глупостями! – взвыла Хафса.
Роксолана развернулась и бросилась прочь. Может, она и правда выдумала все, может, показалось? Но почему тогда так испугалась вида книги валиде? И хезнедар-уста тоже испугалась…
Так ничего для себя и не решив, Роксолана подошла к двери. Рядом с покоями стояли три служанки – две свои и одна новенькая.
– Ты кто?
– Я Бахижа, госпожа.
– Откуда ты?
– Меня прислала к вам баш-кадина Махидевран в подарок.
– Счастливая, говоришь? – Роксолана задумчиво покусала губу. – Ты пыли боишься?
– Чего?
– На столе лежит завернутая в платок книга, осторожно, не разворачивая ее, возьми, вынеси подальше в сад и там потряси, перелистай. В ней столько пыли еще из Дубровника, что я скоро чихать начну. Айше, вынеси ей книгу, только не разворачивай, осторожно. И не урони.
Служанки замерли, ничего не понимая, что это нашло на Хуррем? Сама она осталась наблюдать, как Айше с предосторожностями несет книгу.
Бахижа приняла сверток с опаской и недоумением.
– Иди, иди. Вытряси ее хорошенько, заверни обратно и отдай… оставь пока в саду, пусть полежит.
– Где оставить, госпожа?
– В беседке в саду. Я завтра пришлю забрать.
Бахижа несла книгу на вытянутых руках, глядя ей вслед, Роксолана пыталась понять, знает ли девушка, что книга опасна? А может, вовсе не опасна?
Оставалось ждать.
– Госпожа, почему вы назвали ее счастливой?
– Бахижа по-арабски значит «счастливая».
– Как хорошо понимать чужую речь.
Роксолана рассмеялась:
– Айше, кто же мешает тебе научиться?

Хафса с тревогой слушала сообщение Самиры о том, что Хуррем заставила новую слу-жанку унести книгу в сад. Но тревога никак не отразилась на ее все еще красивом лице. Долгие годы борьбы за власть научили Хафсу не выдавать ни своих мыслей, ни своих чувств.
– Хорошо, иди, – махнула валиде рукой служанке.
Она досадовала на себя, что позволила Хуррем заметить мгновенный испуг, когда та вернулась с книгой. Конечно, его можно объяснить тем, что женщина примчалась, как сумасшедшая, растолкав евнухов, но это объяснение не обманет саму Хуррем.
Валиде жестом велела удалиться всем и подозвала к себе хезнедар-уста:
– Плохо сделали. Теперь она нажалуется Повелителю. Как она сообразила, что книга опасна?
– Ведьма! – уверенно заявила хезнедар-уста.

Роксолана распорядилась вымыть стол и сменить ковер на полу, а также протереть все в комнате и сменить одежду слугам.
В гареме ничего не происходит без участия и разрешения кизляр-аги, тот примчался не-медленно:
– Что это ты затеяла?! А меня спросила?
– Что ты кудахчешь, как курица, которая снесла яйцо? Крику-то из-за того, что я сменила надоевший ковер.
Роксолана ловко сунула в руки кизляр-аги кошель с деньгами, судя по весу, сумма в нем заметно превышала то, во что обошлась ее переделка. Тот только фыркнул:
– Могла бы спросить сначала.
– Кизляр-ага, ну стоило ли мне беспокоить такого занятого человека из-за такой мелочи? У вас небось и без меня голова кругом…
– Да уж…
Выпроводив евнуха, Роксолана попросила:
– Айше, сходи осторожно посмотри, что делает с книгой эта Бахижа. Только не прибли-жайся к ней.
Служанка вернулась быстро:
– Вах! Уже муэдзин прокричал призыв к вечерней молитве, а Бахижа все трясет книгу. А держит-то ее как!.. Словно ядовитую змею или взбесившуюся кошку – на вытянутых руках и отвернувшись.
Роксолана усмехнулась:
– Ну и ладно. Нам тоже пора на акшам вставать, не то кто-нибудь из шпионов заметит, что мы не вовремя помолились.
Роксолана, Гюль и Айше старательно расстелили свои коврики поверх нового ковра и опустились на колени.
Еще произнося слова перехода в новую веру, Роксолана поклялась сама себе, что преж-нюю не забудет, но будет честно выполнять все, что требует новая. Верить надо искрен-не, иначе это двойной грех. Она с удивлением обнаружила множество совпадений, а то, что не совпадало, приняла достаточно легко. Да был ли у нее выбор?
Большинство женщин и девушек гарема родились в иной вере, но стали правоверными мусульманками, не слишком переживая из-за этого.
Жизнь в гареме настолько не была похожа на все, что происходило за его пределами, что иногда и вовсе закрадывалось сомнение, а существует ли вообще жизнь там, за этими высокими стенами?
Наверное, эта жизнь все-таки существовала, ведь кто-то выращивал фрукты и овощи, ловил рыбу, пас овец и верблюдов, ткал, делал ювелирные украшения, утварь и мебель… – все, что доставлялось во дворец и попадало в гарем. Иногда оттуда, из другой жизни приходили знахарки и торговки снадобьями, музыкантши, акробатки, но никогда мужчины. Нет, они бывали, но слепые, например, музыканты – согбенные, шаркающие ногами, жалкие.
Мужчина для обитательниц гарема существовал только один – Повелитель. Каждый ви-зит султана становился событием. Крайне редко он приводил с собой кого-то, кто имел бы право видеть женщин Повелителя. Но за прошедшее время Роксолана только и видела, что визиря Пири-пашу, старого, обремененного годами и недугами, у которого одна мысль: избавиться от бремени власти. Пашой он был еще при прежнем султане – Селиме. О Селиме говорили, что его визирем становятся за месяц до смерти. Это было верно, потому что Селим Явуз казнил своих визирей и чаще. Пири-паша, к удивлению многих, пережил султана, но тяготился своей должностью.
Однако если бы Сулейман предложил старику уйти на отдых с большой пенсией, тот яв-но обиделся бы. Устать от дел и отойти от них не одно и то же.

Роксолана постаралась выбросить из головы все мысли, кроме молитвенных. Негоже молиться, думая о Пири-паше. Единственный, о ком она позволяла себе думать в такие минуты, – Сулейман, против всяких правил к молитве добавляла просьбу о его благопо-лучии и здоровье, потому что без Повелителя не будет и их с сыном.
Следующую молитву – ятсы – почти ночную, когда наступает темнота, читали не всегда, но на сей раз Роксолана встала и на нее, благодаря Аллаха за подсказку, она была со-вершенно уверена, что в книге спрятано что-то страшное.
Вообще намаз следовало совершать пять раз: на заре – сабах; в полдень – егле; после-обеденную – икинди; перед заходом солнца – акшам; и когда наступала темнота – ятсы. Вставали на молитвенные коврики, каждая на свой, повернувшись лицом к Мекке, и читали соответствующие стихи из Корана.
Большинство наложниц только делали вид, что произносят эти стихи, потому что напи-санного не понимали, а зазубривали как попало. Роксолана Коран изучала не просто так, а со смыслом, потому что было интересно сначала сравнивать с Библией (у нее хватило ума не говорить об этом сравнении никому, не то не избежать бы беды), потом, чтобы цитировать.
Она хорошо знала, что ученые мусульмане, не только улемы, но и все, кто хоть что-то знают, любят цитировать стихи из Корана и поговорки, поэтому внимательно слушала, как приговаривает Зейнаб, кизляр-ага, хезнедар-уста, смотрительница белья, просто служанки, особенно пожилые. Переспрашивала, приводя тех в изумление, иногда даже записывала.
Постепенно начала пользоваться самыми яркими выражениями сама, чем приводила одних в восторг, других почти в ярость. Кизляр-ага смеялся:
– Ты, Хуррем, хочешь совсем османкой стать?
– У меня сын осман, почему бы мне не последовать за ними с Повелителем? А что вы вчера говорили о друге и враге, повторите?
Кизляр-ага хмыкал, польщенный вниманием к собственным словам, и повторял назидательным тоном:
– Я сказал, что умный враг лучше глупого друга.
– Надо запомнить… – Она посмеивалась. – Если Повелитель спросит, у кого научилась, обязательно скажу, что у кизляр-аги.
Она добавляла это, уже развернувшись, словно сама себе, прекрасно зная, что у кизляр-аги прекрасный слух, он все уловил и приметил. Свидетельством тому был довольный смешок евнуха. В сущности, он неплохой человек, а что подарки любил, так кто же их не любит? А еще очень трудно раздваиваться, умудряясь служить сразу и Повелителю, и валиде, при этом никогда не выдавая секретов обоих. Кизляр-ага умудрялся…

На следующее утро Роксолану разбудила взволнованная Гюль:
– Госпожа…
– Что, Мехмед?!
– Нет, госпожа. Бахижа.
– Что с ней?
– Она вся покрылась красными пятнами и волдырями, особенно руки и лицо. Я думаю, это из-за книги, ведь справа красноты больше, а она трясла книгу, отвернувшись влево.
– Где она?
– В больнице. Лекарка сказала, что она выглядит ужасно.
– Ну что ж, она приняла на себя то, что готовила для меня.
Одевшись, Роксолана отправилась к Махидевран. Та сидела мрачней тучи, вернее, не сидела, а снова мерила шагами свою комнату.
– Это ты прислала ко мне больную служанку?
– Я подарила тебе служанку здоровой, что с ней сделала ты, Хуррем?
– Здоровой? Она и дня у меня не пробыла, вся покрылась струпьями еще вчера. Ты хотела, чтобы эта Бахижа заразила меня, а я Повелителя? Хороший подарок ты сделала Повелителю, я обязательно расскажу ему.
Теперь уже красными пятнами покрылась Махидевран, но она продолжала защищаться:
– Эта девушка пробыла в моей комнате два дня и ничем не болела, а как попала к тебе, ты отравила ее…
– Я или то, что она попыталась насыпать в мою книгу, а потом была вынуждена вытряхивать из нее, когда я заподозрила неладное? Об этом тоже рассказать Повелителю?
Роксолана не стала выслушивать возражения Махидевран, почти бегом бросилась к ва-лиде.
Там сцена повторилась.
– Валиде, я хочу сама покупать себе слуг.
– Тебе чем-то не нравятся Фатима и Гюль? Их нужно заменить?
– Нет, но я прошу никого мне не дарить, если понадобятся еще слуги, я куплю сама.
– Я никого тебе не дарила. Почему ты так спрашиваешь?
Хотелось крикнуть, что валиде и сама все знает, но Роксолана сдержалась, заставила се-бя глубоко вздохнуть и объяснила:
– Махидевран подарила мне больную служанку, которая сегодня вся покрылась сыпью. От нее могла заболеть я и передать болезнь Повелителю.
Последние слова услышала почти вбежавшая в комнату Махидевран. Она остановилась напротив Роксоланы, уперев руки в бока, и закричала:
– Это ты чем-то заразила Бахижу! Девушка была в моих покоях два дня, и никакой сыпи у нее не было! Это ты отравила ее, а теперь пытаешься свалить все на меня.
Что помогло Роксолане сдержаться, она не смогла бы объяснить сама, но удалось спо-койно дослушать крик баш-кадины и так же спокойно ответить, пожав плечами:
– Конечно, у тебя в комнатах ничего не было. Ты дала ей какой-то порошок, который Ба-хижа насыпала на страницы книги в моей комнате, пока я сама была вчера в вашей комнате, валиде. Вернувшись и увидев, что книга закрыта, хотя я оставила ее открытой, я отправила Бахижу саму вытряхивать эту гадость, потому порошок попал именно ей на лицо и руки.
– Это выдумки, так можно обвинить меня в чем угодно! Где доказательство, что ты сама не насыпала этот порошок, чтобы обвинить меня?
И снова Роксолана сумела сдержаться. Она спокойно кивнула:
– Несколько рабов видели, как Бахижа это делала, к тому же я могу попросить Повелите-ля допросить Бахижу с пристрастием, она наверняка расскажет все честно.
– Успокойся, Хуррем. Не думаю, что Бахижа делала все по приказу Махидевран. И ни к чему обо всем рассказывать Повелителю, у него и без ваших глупостей есть чем зани-маться.
– Валиде, я вижу, что вы не верите, что меня хотели изуродовать? Что делать мне, как не просить помощи у Повелителя?
Роксолана круто развернулась и отправилась к себе. Она не желала слушать ни Махи-девран, ни валиде. Они сговорились в попытке хотя бы на время испоганить ей внеш-ность, что можно противопоставить двум самым сильным женщинам гарема? Она без-защитна, а Повелитель далеко.
Кулачки невольно сжались, хотелось бить ими в стену от досады.
– Позови кизляр-агу!
Евнух в коридоре поспешил выполнить требование Хасеки.
Кизляр-ага, уже предупрежденный, что в гареме не все спокойно, в свою очередь по-спешил к Хуррем:
– Что случилось?
– В мою комнату не смеет больше войти ни одна служанка, кроме Зейнаб, Фатимы, Гюль, Мириам и тех, кого я куплю себе сама! У двери поставишь двух евнухов, которые головами будут за это отвечать!
– Валиде отдала такое распоряжение?
– Тебе мало того, что это велю я? Хорошо, вернется Повелитель, получишь распоряже-ние от него! Поди прочь!
Евнух немного постоял в раздумье, но поскольку Хуррем ничего добавлять не собира-лась, посеменил в коридор. Нет, он не собирался выполнять прихоти Хуррем, даже при том, что она Хасеки.

Роксолана в тоске огляделась:
– Что делать, Зейнаб, Фатима? Что нам делать?
– Хуррем, сначала разведи брови, если не желаешь, чтобы между бровей легла складка.
– Пусть, это неважно!
– Ты думаешь? Ты не права. Я поставлю перед входом знак, который не смогут перешаг-нуть те, у кого в отношении тебя дурные помыслы. Вы, прежде чем переступить его, бу-дете мысленно читать специальную формулу, она короткая, всего четыре слова. Но обя-зательно молча, чтобы не подслушали. Но ты должна подумать, как завоевать сердце Повелителя настолько, чтобы все его мысли были только о тебе.
– Приворожить?
– Нет! Если приворожишь, кто-то сумеет в это вмешаться. И без того на тебя косятся, считая колдовством внимание Повелителя к тебе. Надо иначе, Хуррем. Ты умница, постарайся использовать это. Против любой ворожбы будут применять свои средства, но никто не поверит, что Повелителя можно завоевать умом. Пока тебе удавалось.
Роксолана бессильно опустилась на подушки:
– Мне страшно, очень страшно…
– Не бойся, но не стоит ни с кем ссориться. Чем больше у тебя будет противников в гареме и вообще во дворце, тем труднее жить. За всеми не уследишь, потому постарайся не заводить новых врагов. Плохо, что теперь рядом и этот грек. Он старается отвлечь Повелителя от тебя и вообще от гарема, это опасно, но тут ничего не поделаешь.
– Поделаю! – вдруг вскинула голову Роксолана. – Я постараюсь уговорить Повелителя отправить грека куда-то с важным поручением…
– Нет, ты не столь сильна, чтобы действовать против него. Не стоит начинать, можешь потерпеть сильное поражение. Напротив, пока старайся показать Ибрагиму, что ты его ценишь и не презираешь, как, например, Махидевран.
– Я его ненавижу!
– За что? – заглянула ей в лицо Зейнаб. – Не он ли привел тебя в гарем?
– А теперь я чувствую исходящую от него страшную опасность.
– Не выдавай этих чувств раньше времени, тебе еще рожать. Вот родишь второго ребенка, тогда и потягаешься. А пока со всеми мирись и терпи.
– Со всеми?
– Да, даже с Махидевран. Чтобы твои враги не объединились против тебя, лучше сделай вид, что дружишь с каждым из них по отдельности.
– Как это?
– Чтобы одолеть врагов, им мало не позволить объединиться, их нужно между собой рассорить.
– Я не хочу этого делать! Я не хочу сама становиться змеей, не хочу кого-то с кем-то ссо-рить, не хочу, чтобы моя душа была черной…
Она бросилась на постель и разрыдалась.
Зейнаб вздохнула:
– Куда ты денешься, если иначе не выжить?..

Но что бы ни говорила Роксолана, она понимала, что Зейнаб права. У нее в гареме слишком много врагов, чтобы уследить за всеми, а особенно сильных, к которым теперь добавился и грек, нужно либо как-то привлечь на свою сторону, либо хоть поссорить между собой.
Задача невыполнимая, потому что Повелитель не должен ничего заподозрить. После сегодняшнего происшествия враги на некоторое время затихнут, а что дальше?
– Зейнаб, можно распустить слух, что я действительно предвижу неприятности. А еще лучше что-нибудь подстроить, чтобы я разоблачила? Пусть хотя бы какое-то время боя-лись со мной связываться.
– Хорошо, сделаем. У тебя есть какой-нибудь дар для Махидевран?
– Что?! Дар?
– Подарок в знак примирения. Якобы ты ее простила…
– Ну, возьми что-нибудь. Только не из подарков от Повелителя, чтобы он не обиделся.
Нашли красивый браслет, его купила сама Роксолана, но никогда не надевала, потому что оказался великоват, все собиралась передать ювелиру, чтобы уменьшил, да забывала. Махидевран будет впору.
– Зачем это тебе? Мне не жалко, но я не понимаю.
– В ответ она обязана отдарить, а там увидишь… Отправь Фатиму с браслетом к баш-кадине.
Браслет положили на красивый поднос, накрыли тонким платком, и Фатима в сопровож-дении евнуха отправилась к Махидевран.
– Что ей сказать-то?
– Скажи, что госпожа не желает ссоры и в знак примирения и того, что не будет жало-ваться Повелителю, просит принять этот дар.
– Прошу?! – возмутилась Роксолана. – Да я готова выцарапать ей глаза!
– А ты уверена, что это она, а не кто-то другой?
– Конечно, служанка-то ее.
– Но в комнату могла войти не одна Бахижа. Вот то, что ты запретила переступать порог кому-то, хорошо. Пусть кизляр-ага это переварит и поставит еще одного евнуха.
Фатима отправилась с поручением, приведя в полное смятение весь гарем.
Махидевран, увидев подарок от Хуррем, сначала отказалась его принимать, хотя было видно, что браслет очень понравился. Хитрая Фатима чуть усмехнулась:
– Зря госпожа боится, здесь нет ничего дурного. Просто Зейнаб удалось убедить Хуррем, что она зря ссорится со всеми подряд и всех обвиняет. Может, Бахижа и не виновата, проклятый порошок был в книге, только сама Хуррем до этого не долистала.
– Да! – оживилась Махидевран, почувствовав, что это выход. Она сделала вид, что ос-корблена нападками Хуррем и принимает подарок с неохотой.
Фатима не стала ждать, пока баш-кадина найдет чем отдарить. Это был совет мудрой Зейнаб.
– И что теперь?
– Посмотрим, что она передаст в ответ. Прикажи евнуху никого не впускать, я выйду принимать подарок сама.
– А если не передаст?
– Значит, она глупа и жадна. Завтра о ее жадности узнает весь гарем.
Махидевран жадной не была, но ей понадобилось время, чтобы подыскать что-то, чего еще не видел Повелитель и тем более не дарил. Тут она вспомнила о страсти Хуррем к чтению и решила подарить ее светильник. Махидевран радовалась удачному решению, ведь это никак не украсит Хуррем, а к себе она никого не пускает…
Немного погодя раздался стук в дверь, евнух сообщал, что пришла служанка от Махи-девран. Зейнаб чуть приоткрыла дверь и попросила подождать:
– Сейчас выйду.
Она успела шепнуть Хуррем:
– Что бы сейчас ни случилось, не бойся и кричи, что таков ответ Махидевран на твою доброту.

Но все пошло не так. Одновременно со служанкой, принесшей ответный дар Махидев-ран, к Роксолане пришла валиде. Хафса решила поговорить с Хуррем, чтобы та не под-нимала шум. Зейнаб намеревалась сделать вид, что Махидевран снова прислала ка-кую-то опасную гадость сопернице, но изобразить это прямо на глазах у Хафсы не риск-нула.
– Хуррем, ты правильно сделала, что помирилась с Махидевран, не стоит ссориться на радость врагам.
Каких врагов имеет в виду, валиде не уточнила.
– Я заходила в больницу, Бахижа, конечно, выглядит ужасно, но клянется, что ничего не подсыпала в твою книгу. Это кто-то другой. Если желаешь, можешь приобрести себе слу-жанок, которым доверяешь, но помни, что слуг можно подкупить. Лучше постарайся ча-ще улыбаться, когда ты смеялась и я назвала тебя Хуррем, у тебя было куда меньше врагов.
– Тогда я не была даже гезде, и у меня не было сына от Повелителя.
Хафса устало вздохнула:
– Мы живем в жестоком мире, Хуррем, не наживай себе лишних врагов, не зазнавайся.
Хафса была права, врагов и без того слишком много, чтобы плодить их нарочно, разве только поссориться со всем миром сразу?
Помириться не помирились, но Хуррем обещала валиде, что не станет ничего говорить Повелителю, чтобы не расстраивать его. Если честно, то она и сама уже не была уверена, что виновата именно Махидевран, уж слишком отчаянно клялась в своей невиновности Бахижа.
На некоторое время вражда между женщинами затихла. Надолго ли? Конечно, нет. Ко-гда столько красивых женщин борются за внимание одного мужчины, разве возможна долгая дружба между ними?
Роксолану удручало понимание, что в этом придется прожить всю оставшуюся жизнь, какой бы та ни была – длинной или короткой. И детей рожать и растить тоже придется в этом шипении, склоках, сплетнях и зависти.

Ибрагим-паша

Ибрагиму удалось отвлечь султана от мыслей о гареме и Хуррем. Они славно поохоти-лись, загонщики постарались, и добычей Сулеймана стали целых три кабана. Грек внес свой посильный вклад, но всего лишь выводя кабана на Повелителя.
Вечером подолгу сидели, беседуя, умный Ибрагим позволял Сулейману философство-вать, выводя того на мудрые суждения, как во время охоты кабанов под удар. Обычно грек давал понять господину, что умнее его, оставаясь на позициях учителя, хотя разница между ними всего год. Просто у Ибрагима быстрее ум, лучше память, да и времени для занятий той же философией куда больше. Ибрагим не имел столько женщин, которые отвлекали мысли, а порученные государственные дела пока ограничивались заботой о самом султане.
Да и с юности Ибрагим верховодил в их паре, был лучше образован, поскольку учился в знаменитой школе при султанском дворце, где простых мальчиков учили неизмеримо большему, чем принцев. Это было задумано не зря: воспитанники школы попадали в нее после специального отбора на сообразительность и скорость мышления. Воспитывая будущих чиновников государства, их учителя старались не просто дать большой объем знаний, но прежде всего научить мыслить и эти знания добывать самостоятельно.
Ибрагим в учебе преуспел, эта школа пригодилась. Умный, эрудированный, уверенный в себе грек фактически вел за собой шехзаде, ставшего султаном. С юности Сулейман привык не просто полагаться на знания Ибрагима, но и советоваться с ним почти по любому поводу.
И только когда Сулейман стал султаном, Ибрагим с горечью стал отмечать, что Повели-тель все чаще проявляет излишнюю самостоятельность. Все верно, вокруг развелось слишком много советчиков, а самому Ибрагиму все чаще приходилось выполнять обя-занности, не связанные с советами Сулейману.
Грек боялся, что наступит время, когда советы умного приятеля станут уже не столь важ-ны его царственному другу. Что тогда? Конечно, можно было бы получить должность визиря, даже первого визиря, Пири-паша уже стар, но это грозило двумя проблемами. Во-первых, нашлось бы слишком много противников и завистников, во-вторых, это накладывало слишком большие обязанности, причем обязанности весьма хлопотные….
Пока все шло хорошо, султан с ним советовался, а практическое выполнение свалива-лось на Пири-пашу, старика, бывшего визирем еще при султане Селиме.
Удачно сходили в поход, теперь предстоял второй… Да мало ли будет еще.
Если бы не вмешалась эта зеленоглазая красавица, Ибрагим чувствовал бы себя хозяи-ном положения. Он старательно обманывал сам себя, стараясь убедить, что Хуррем ме-шает только потому, что отвлекает внимание султана, мол, Сулейман слишком много думает о Хуррем, давно пора бы найти другую женщину. Родила сына, и хватит.
В глубине души он понимал, что не только внимание Сулеймана к Хуррем злит его, но и внимание самой Хуррем к Сулейману. Конечно, она так и должна, если Повелитель обратил внимание на рабыню, рабыня должна быть не просто счастлива, но готова в любую минуту доставить Повелителю удовольствие.
Ибрагим ожидал от Хуррем хотя бы благодарности за то, что не оставил у себя, а отдал Сулейману, ведь она стала кадиной. Он считал это большой заслугой, но зеленоглазая нахалка так не считала, похоже, она лишь самой себе приписывала честь стать любимой наложницей султана. Даже глазом в его сторону не повела, когда появился в гареме! Словно не помнила его руки и губы.
Грек пытался осадить сам себя: правильно делает, что не помнит, такие воспоминания опасны для них обоих, Сулейман бешено ревнив, не пожалеет ни Хасеки, ни друга и со-ветчика. Но ему хотелось, чтобы сама женщина дала понять, что благодарна.
Досада порождала желание показать Хуррем ее действительное место. Не то, на которое ее поставил Сулейман, а настоящее. Неужели не понимает, что внимание Повелителя преходяще, что все это временно, уж на что любимой была Махидевран, а вот прогнал Сулейман из дворца за провинность, и пикнуть не посмела, уехала, глотая слезы.
Разве может женщина навсегда занять сердце мужчины, да еще такого, как Сулейман? Повелитель любит красивые тела, ценит женскую красоту, он допустил к себе Хуррем только потому, что до похода и рождения Мехмеда они слишком недолго были вместе. Скоро, очень скоро наложница надоест, другая попадет на глаза султану (уж Ибрагим об этом позаботится!), другую назовет он хасеки…
Если бы кто-то подслушал мысли грека и спросил, зачем это нужно ему самому, Ибрагим не смог объяснить. Просто если бы Хуррем дала понять, что помнит его заслугу, пожалуй, грек стал бы ее другом, вернее, терпел бы эту женщину рядом с Сулейманом, это даже удобно, вместе они смогли бы направлять мысли Повелителя в нужную сторону. Ибрагим уже выбросил мысли о том, что его сын мог бы стать наследником, а потом и султаном под видом настоящего, нет, сейчас его уже вполне устраивала просто возможность незаметно диктовать свою волю султану.
Договорись он с Хуррем, можно было бы править из-за спины Повелителя, двигая им, как движут кукол кукловоды во время представлений. Однажды Ибрагим видел такое, куклы спорили, пели, даже дрались словно живые, а потом из-за ширмы вышел скромно одетый человек, и оказалось, что все актеры просто надеты на его руки. Тогда мальчика потрясла сама возможность быть таким кукловодом.
Прошло время, он кукловодом стал, а его «кукла» даже превратилась в Тень Аллаха на земле, правителя огромнейшей империи. Теперь следовало вести ее осторожно, чтобы сама кукла не заподозрила, что выполняет волю кукловода.
Хорошим подспорьем могла стать Хуррем, но в первый раз наладить какую-то связь с ней не получилось. Ибрагим даже разозлился: зазналась красавица, став Хасеки? Ничего, я тебе покажу, кто ты на самом деле. Где это видано, чтобы сильный мужчина подчинялся даже самой красивой женщине, а уж самой красивой Хуррем не назовешь.
Если во время похода Ибрагим всячески старался отвлечь мысли Сулеймана от зелено-глазой худышки, то теперь следовало показать ей ее место, может, поймет, что без Ибрагима никуда, тем более в гареме.
Он с усмешкой вспомнил, как сейчас должна выглядеть Хуррем. Паша не сомневался, что ловкий евнух, купленный им специально для таких поручений, сумеет в нужный мо-мент подсыпать зелье в нужное место. Если все получится, как надо, то руки и лицо Хуррем должны покрыться противными болячками. Это не смертельно и даже не опасно, но безобразно выглядит и, если не лечить, оставит на коже следы в виде темных пятен.
Ибрагим знал средство, которое могло помочь, если, конечно, не запустить болезнь на-долго, но это средство нужно сначала попросить… А если не попросит? Если останется обезображенной? Что ж, судьба Хуррем грека сейчас не волновала. Жаль было бы те-рять такую помощницу, но что-то подсказывало Ибрагиму, что подчинить роксоланку своей воле будет не так легко, он привык прислушиваться к себе, а потому временами даже задумывался, стоит ли вообще связываться.
Ибрагим считал, что сам к зеленоглазой колдунье остыл, а потому был рад, когда Сулей-ман выделил другу спальню рядом со своей прямо в гареме и позволил женщинам даже открыть перед пашой лица. Это дорогого стоило, означая, что Ибрагим стал своим в султанской семье.
Но, встретившись глазами с Хуррем, Ибрагим понял, что ничего не прошло, его все так же волнует эта женщина. Плохо, очень плохо, от такого наваждения следует избавиться, и как можно скорее. Он уже не мечтал о своем сыне под видом султанского, осознав, что это было горячечным бредом, теперь желал только одного: справиться со своими чувствами и найти в Хуррем исполнительницу своей воли.
Вдали от гарема казалось, что это не просто возможно, а достаточно легко осуществить. Сулейман тоже словно забыл о своей Хасеки, он с удовольствием охотился, философст-вовал, просто сидел, мечтательно глядя на огонь… Казалось, вернулись прежние, почти беззаботные времена, когда они были совсем молоды и беспечны.
Но Ибрагим зря радовался, однажды он понял, что все время молчания Сулейман думал о Хуррем.

– Госпожа, позвольте мне сходить к Бахиже, как бы она ни была виновата, не стоит отказывать ей в помощи.
– Сходи.
Вернувшись, Зейнаб долго не могла приступить к какому-то трудному разговору, пока Роксолана сама не потребовала:
– Говори уж, что там такое!
– Хуррем, не Бахижа подсыпала порошок. Клянется, что ничего такого не делала, при-ставлена была шпионить, но не травить. Она не врет.
– Но почему тогда так странно вытряхивала, словно боялась отравы?
– Она действительно боится пыли, нос очень чувствительный.
– Значит, кто-то другой? Кто мог войти в комнату, пока нас не было?
– Многие… Но я вот что думаю: подсыпать прямо в комнате опасно, можно ненароком попасть на собственную руку или просто задеть.
– Тогда где?
– Может, насыпали в саму книгу раньше?
– В Белграде?
– Нет, можно и во дворце. Знали, что вы смотреть будете, а Повелителя в это время не будет. Эти болячки не опасны и не заразны, просто некрасиво. Бахижа еще долго будет ходить пятнистой.
– Значит, рассчитывали отвратить Повелителя от меня…
Но сколько ни думали, ничего придумать не смогли. Чувство опасности просто захлесты-вало Роксолану. На каждом шагу находились те, кто мог отравить, подсыпать битое стек-ло или порошок, чтобы изуродовать, могли просто сглазить… А она снова беременна, сомнений уже не было. Зейнаб, Фатима и Гюль в один голос советовали пока никому не говорить, даже Повелителю, тянуть, сколько будет возможно. В гареме если знает один, знают многие, а это опасно.
– Скорей бы уж вернулся Повелитель.
Повелитель вернулся в Стамбул и в гарем. Рядом с ним привычно Ибрагим, теперь и в гареме тоже. Женщины снова ожили, валиде недовольно заворчала, присутствие чужого мужчины ей вовсе не нравилось, даже если это второе «я» Повелителя. Волнение наложниц ей ни к чему, они стали слишком много времени уделять своему внешнему виду и слишком небрежно относиться к обязанностям. Кое на кого даже пришлось прикрикнуть, пообещав отправить из гарема прочь. На время помогло, но грек все же интересовал одалисок и простых служанок, его присутствие по-прежнему будоражило гарем.
Роксолане очень хотелось сказать любимому о новой беременности, хотя она понимала, что служанки правы в своих советах пока скрывать новость. К тому же рядом с султаном его тень – Ибрагим. Но еще больше поразило женщину то, как сам грек посмотрел на нее.
Глаза Ибрагима против его воли в первую очередь устремились на руки Роксоланы, по-том пробежали по лицу. Заметив, как паша смотрел на ее руки, Роксолана быстро отвела глаза, но взгляд Ибрагима на лице почувствовала. Он был словно удивлен чем-то.
Все это страшно не понравилось Роксолане, но женщина промолчала, ведь они с султа-ном не одни. Повелитель расспрашивал валиде о здоровье и делах в гареме, о принцах, о планах на ближайшие дни… Хафса говорила обо всем, кроме несчастья с Бахижой и ссоры Хуррем и Махидевран, напряженно ожидая, что Хуррем что-то скажет. Напряглась и Махидевран. А самой Роксолане вдруг захотелось их помучить.
– Повелитель, было еще одно происшествие, – серебряный голосок Хуррем весело зве-нел, вызывая у Хафсы и Махидевран холодный пот по спине. – Из клетки выбрался попугай, бедная служанка, которой пришлось его ловить, даже пострадала, теперь лежит в больнице…
Ненавистью сверкнули два взгляда и какой-то странной догадкой еще один. Ибрагим-паша слишком задержал свой взгляд на лице Хуррем, чтобы она этого не заметила.
Над происшествием с попугаем посмеялись, больше разговоров не было.
Теперь уже Роксолана, вернувшись к себе, долго мерила шагами комнату. Не понравился ей взгляд Ибрагима, было в нем что-то неприятное… Хотя, кто знает, как обычно грек смотрит на открытые женские лица?
Но она вспомнила, что сначала Ибрагим смотрел именно на руки, а не на лицо и, кажется, его что-то поразило. Вдруг Роксолана даже остановилась от пронзившей страшной догадки: Ибрагим ожидал увидеть болячки, пятна на руках, а тех не было! Неужели?!.
От понимания, что обрела в гареме столь сильного противника, вернее врага, стало пло-хо, даже голова закружилась.
– Что с вами, госпожа?
– Фатима, кажется, я знаю, по чьему приказу насыпали яд в книгу…
– Вы что-то заметили?
– Да, это не Махидевран и не валиде, это грек. Только как и когда?
Все верно, насыпать порошок между страниц нетрудно, а зная, что Хуррем именно в эти дни будет читать, паша мог увезти султана на охоту. Все складывалось… Значит, Ибра-гим смертельно опасен? Но за что, почему? И главное – что теперь делать? Этот человек подле Повелителя словно тень, чем ему мешает женщина, рожающая султану детей?
Роксолана понимала, что говорить Сулейману о своих подозрениях нельзя, греку он до-веряет и от себя не отстранит, мало того, не имея доказательств, можно испортить отно-шения с самим султаном. Нужно поговорить с Ибрагимом, попытаться объяснить, что она не мешает, не претендует на власть, не вредит самому паше.
Это удалось, хотя и не сразу. Во время прогулки по саду Фатима вдруг шепнула, что па-ша в дальнем кешке. Роксолане с трудом удалось умерить шаг, чтобы не бежать. Оставив служанку на дорожке сада, она решительно шагнула внутрь, прекрасно понимая, что Повелителю немедленно доложат об их разговоре:
– Ибрагим-паша, поговорить хочу…
Ибрагим обернулся словно от удара. Он стоял, глядя на залив и не видя ничего, в саду гарема нашлось немало местечек, где можно посидеть или постоять в одиночестве, размышляя о своем. Удивительно, но наложницы вовсе не стремились уединиться, наоборот, они сбивались стайками, передвигались по саду толпой, стоял неумолчный щебет, отвлекающий от мыслей, давящий на уши. Ибрагиму надоело, и пока Сулейманом занимался брадобрей, паша выбрался подальше от женской болтовни. Повелитель тоже любил этот кешк и должен прийти сюда. Но вместо этого пришла Хуррем.
Ибрагим чувствовал себя вдвойне неуютно. Его беспокоило возможное появление сул-тана, никакая дружба не спасет, если Сулейману придет в голову, что Ибрагим интересуется его женщинами. Однако не бежать же от кадины стремглав?
Глупые бабы не понимают, что риск не всегда оправдан! Ибрагим, совсем недавно же-лавший объятий Хуррем, теперь был готов перепрыгнуть через ограду кешка и помчаться прочь:
– Хуррем Султан, сейчас сюда придет Повелитель.
Роксолане стало не по себе, она прекрасно понимала опасность того, что Сулейман за-станет ее с Ибрагимом наедине в дальнем кешке, но выхода уже не было. Краем глаза она уже заметила Повелителя на дорожке к кешку, бежать поздно.
– Паша, чем я вам мешаю?
– Мне?
– Бахижа покрыта теми самыми пятнами, что должны были достаться мне.
Ибрагим, мысли которого были заняты исключительно приближающимся султаном, не сумел справиться с собой и откровенно вздрогнул. Но быстро опомнился:
– Какая Бахижа, какие пятна?
– Те, которые вызвал порошок из книги.
А Сулейман был уже совсем рядом с кешком… Глупая женщина, она нарочно завела этот разговор, чтобы услышал Повелитель?
– Я ничего не рассказала и не расскажу Повелителю, но чтоб это было в последний раз!
– В чем вы меня обвиняете, Хуррем Султан? – Ибрагим решил держаться до конца, но глаза выдали.
– В последний раз! – довольно громко повторила Роксолана, словно не слыша шагов возле кешка.
Мысленно прокляв всех женщин, кроме родившей его самого, Ибрагим склонился перед входящим в кешк султаном:
– Повелитель…
– Что в последний раз, Хуррем?
Та вздрогнула, усилив опасения Ибрагима, но тут же склонила голову перед султаном:
– Повелитель…
– Я спросил, что в последний раз.
Мысли Ибрагима метались, словно мыши, застигнутые котом, а Хуррем спокойно, хотя и чуть смущенно объяснила:
– Я узнала об опасности, которой вы подвергались на охоте, и выговаривала Ибрагим-паше за это. Простите мою вольность, Повелитель, но мне страшно представить, что ва-ша жизнь может быть в опасности. – Она буквально метнула сердитый взгляд на Ибра-гима и вздохнула: – Но Ибрагим-паша не пожелал обещать, что такое больше не повто-рится.
Сулейман хохотал от души, а Ибрагим, с трудом переведший дыхание, чувствовал, как по спине течет противный холодный пот. Женщина показала свою проницательность и выдержку, она не испугалась, не дрогнула, она нашла выход.

0

12

– Обещаю, что сам не буду подвергать жизнь ненужной опасности, Хуррем, не брани Ибрагима.
– Не смею мешать вашей беседе, Повелитель.
Глядя вслед маленькой фигурке, каждый из мужчин думал о своем. Сулейману была приятна такая забота Хуррем, польстил выговор, устроенный Хасеки Ибрагиму. А сам Ибрагим с трудом приходил в себя, понимая, что побывал просто на краю. Эта женщина опасна, очень опасна…

А сама Роксолана примерно то же шептала едва поспевавшей за ней Фатиме:
– Грек опасен, очень опасен….
– Что вы ему выговаривали, госпожа?
– Фатима, я уверена, что порошок подсыпали по его приказу.
– Зачем ему?
– Я мешаю их дружбе с Повелителем. Грек желает владеть сердцем султана в одиночку. Это очень плохо, потому что сил и ума у него куда больше, чем у Махидевран, а валиде за меня заступаться не станет. К тому же Повелитель скорее поверит Ибрагиму, чем мне.
Фатима только вздохнула, что можно ответить на такие слова? Хуррем и впрямь многим мешает, а потому не знаешь, с какой стороны ждать беды. Но то, что грек как-то странно смотрит на Хуррем, правда. Конечно, служанке показалось, что взгляд вовсе не полон ненависти, скорее это сожаление о чем-то.
Фатима с Зейнаб уже обсудили такую догадку, выяснили кое-что и теперь знали куда больше, чем сама Роксолана. Старые женщины лучше молодой понимали, сколь опасной может быть неутоленная страсть мужчины, как легко становится врагом та, которая оказалась в чужих объятиях. А уж у такого сильного мужчины, как Ибрагим-паша, все еще ярче, а значит, страшней для Хуррем.
Старухи придумывали, как обезопасить госпожу от этой ненависти, но Хуррем снова бе-ременна, значит, не всякие средства применимы, можно навредить ребенку.
В конце концов решили:
– Поживем – увидим.

Получив разрешение не только валиде, но и самого султана, Роксолана отправилась по-купать себе рабынь.
– Разве тебе мало тех, кто рядом? Если мало, скажи кизляр-аге, он добавит служанок.
– Нет, Повелитель, я хочу купить сама, купить такую, которая ляжет к душе с первого взгляда. Мне было бы достаточно слуг, но Мириам больше не может ухаживать за Мех-медом, она сама ждет ребенка, а Гюль одна не справится.
– Разве у тебя всего две служанки?
– Есть еще Фатима и Зейнаб, но они стары.
– Тогда замени их молодыми.
– Нет-нет, они дают столько полезных советов, что я не могу от них отказаться. Я не пре-вышаю своего содержания, Повелитель, не трачу на служанок лишних денег, у Махидевран и Гульфем слуг много больше…
– Хорошо, покупай, но помни, что эти женщины будут ухаживать и за Мехмедом.
– Об этом я не забываю ни на минуту.
Впервые за много месяцев Роксолана, закутанная в ткани так, что кончиков пальцев не видно, на носилках, также плотно закрытых, выбралась за пределы не только гарема, но самого дворца. До внешних ворот носилки сопровождали четверо евнухов – черных, рослых мужчин, у которых мышцы вздымались буграми, а на лицах сверкали белки глаз, подчеркивая черноту кожи. За воротами добавились янычары, султан вовсе не желал, чтобы его Хасеки подверглась малейшей опасности.
Увидев столь внушительную охрану, Роксолана сокрушенно вздохнула:
– Что и кого я смогу увидеть?
Она посадила с собой Зейнаб, та была свободной женщиной и могла приходить в гарем и уходить когда вздумается на правах повитухи.
Как только носилки миновали внешние ворота, Зейнаб принялась творить странные де-ла, она ловко скинула с себя большой платок, под которым оказался еще один, наброси-ла его на голову Роксоланы, поправила и довольно кивнула.
Женщина поняла хитрость служанки, темная ткань скрывала все от головы до пяток, для глаз оставалась совсем узкая щелочка, но она все же была! Даже если в таком наряде выйти из носилок, никто не узнает. Нельзя только подавать голос.
Роксолана закивала, давая понять Зейнаб, что догадалась о хитрости. Для начала она чуть тронула занавеску носилок, образовывая щель. Шагавший рядом евнух тревожно покосился на эту щелочку, но, заметив простой черный плат, успокоился. В том, что на-ружу выглядывала эта черная ворона-служанка не было ничего страшного, главное, чтобы не кадина.
Так они добрались до рынка рабов. Все время Роксолана с трудом сдерживалась, чтобы не засыпать Зейнаб вопросами или восклицаниями. Она впитывала впечатления, как сухой песок воду, прятала их внутри, стараясь запомнить как можно больше, чтобы потом расспросить подробней. Все же Роксолане не исполнилось и семнадцати, самое время веселиться, кокетничать, любить, а не страдать в страхе за свою жизнь и жизнь детей.
Но сейчас Роксолану занимало другое: ей очень хотелось найти не просто толковую, а ученую служанку. Еще когда собирались, Зейнаб почти обиженно поинтересовалась:
– Какую служанку желаете найти вы, госпожа? Чем вас не устраивают Фатима и Гюль?
Роксолана заговорщически улыбнулась:
– Ты всегда говорила мне «Хуррем», Зейнаб. Почему изменила обращение?
– Потому что вы изменились, госпожа.
– Чем? Тем, что покупаю еще слуг? Гюль тяжело справляться с Мехмедом, к тому же еще родится маленький, к тому же Хуррем Султан, названной Повелителем Хасеки, положено куда больше слуг. К чему отказываться? А рабыня мне нужна особая. Вы с Фатимой прекрасные советчицы, я без вас не выжила бы, но даже вы не можете знать все.
Зейнаб, начавшая расплываться в улыбке, снова поджала губы:
– Чего же мы не знаем, госпожа?
– Прекрати меня звать так, когда никого рядом нет! Да и я не все знаю, например, я не-много говорю по-итальянски, выучила в Кафе, но только немного.
– К чему это вам?! – Старухи ахнули уже в один голос. Гюль пока просто прислушива-лась.
– Ибрагим готов отвратить Повелителя от меня. Он умней, сильнее и знает много боль-ше, чем я. Ибрагим-пашу много учили, меня меньше. Я должна научиться сама.
– Вах, госпожа! Да тому ли нужно учиться женщине? Вам достаточно быть приятной По-велителю на ложе.
– Э, нет… Вот в этом ты не права. Если буду просто приятной на ложе, то останусь только наложницей.
– Вы уже Хасеки.
– Потому что горяча в постели?
Старухи задумались, эта юная женщина права, есть и погорячей, и красивей, а Хуррем взяла другим – своим умением поговорить с Повелителем, а не только ублажать его.
– Но вы же не можете выучить все, что знает Ибрагим-паша.
– А мне и не нужно. Мне вообще почти не нужно знать то, что знает паша. Мне нужно знать то, чего он не знает.
– Как это?
– О чем ведут беседы Повелитель и валиде, можете сказать?
– Вы хотите, чтобы мы подслушали? Это слишком опасно.
– Нет, мне просто нужно знать, о чем они говорят, а не что именно.
– Тут и без подслушивания ясно – о делах в гареме. Не Повелителю же заниматься этими делами, распоряжаться наложницами и слугами, подсчитывать расходы?
– Конечно, этим занимается валиде. Ни влезать в эти дела, ни мешать валиде я не собираюсь. К тому же мне вовсе не хочется заниматься ссорами одалисок. А о чем беседует Повелитель с Ибрагим-пашой?
– Мало ли у мужчин разговоров? Та же охота…
– Правильно, Ибрагим-паша много знает, с ним интересно, к тому же они обсуждают дела империи. А я?
– Разве вы мало знаете и с вами не о чем говорить? Одни стихи чего стоят.
Женщины никак не могли понять, к чему клонит их подопечная.
– Стихами долго жить не будешь. Конечно, поэзия – это прекрасно, но когда-нибудь По-велителю просто надоест видеть во мне домашнего поэта. Он интересуется жизнью других стран и народов, мне это тоже интересно, я просто не представляю, как живут за стенами гарема.
– Вах! Да разве вы мало читаете?
– Этого мало, чтобы что-то узнать, недостаточно просто листать книги, книги написаны давно, да и не обо всем в них можно прочесть. Нужно беседовать с людьми, расспрашивать их. А чтобы беседовать, надо знать их язык.
Нет, Зейнаб и Фатиме совсем не понравилось то, что говорила Хуррем. Глупая она, что ли? Повелитель назвал ее Хасеки не столько за умные беседы, сколько за то, что родила сына. Нужно за это и держаться. Конечно, опасно жить в гареме, но другой-то жизни у нее все равно нет. При чем здесь жизнь в других странах? Глупости!
Но Хуррем стояла на своем:
– Мне нужны служанки, которых захватили в плен, такие, что родились и воспитывались в богатых семьях и многое знают.
– Да будут ли они работать?
– Для работы купим других. Зейнаб, нужно найти хотя бы одну женщину грамотную, умеющую читать, знающую о жизни в Европе. Лучше, если она будет образованна, но некрасива и не слишком молода.
Зейнаб задумалась. Да, если женщина некрасива, она не будет стоить дорого при всей образованности. Кому нужна образованная дурнушка? К тому же она ничего не будет уметь делать, ведь жившая в богатой семье сама небось привыкла к слугам.
Поняв, что требуется Хуррем, Зейнаб сама отправилась к торговцу живым товаром. Она могла выходить из дворца и возвращаться обратно свободно, а потому уже к вечеру со-общила, что есть две женщины, которые могут подойти Хуррем:
– Если госпожа прикажет, я приведу сюда обеих, вы выберете.
– Зачем приводить, мне разрешили посетить Бедестан самой.
– Что?! Это зачем?
– Зейнаб, я забыла, когда видела солнце просто над головой, а не сквозь решетку окна или сада. Забыла, как шумят люди на улицах, как вообще звучат людские голоса, а не шепот.
Служанкам оставалось только вздохнуть.
И вот теперь Роксолана подглядывала сквозь щелку за жизнью стамбульской толпы… Ее собственная жизнь и впрямь была похожа на жизнь соловья в золотой клетке. Гарем велик, сад и того больше, в нем много прекрасных цветов, которые сладко пахнут, звонко поют птицы… Но любая птаха из сада может улететь, а обитательницы гарема видят только стены и корабли на водной глади Босфора.

Они действительно купили двух служанок-итальянок. От Роксоланы не укрылось то, как презрительно сморщился евнух, увидев внешность женщин. Обычно служанок старались покупать красивых и молодых, чтобы приятно было смотреть самим, а Хуррем Султан купила двух бездельниц, это видно с первого взгляда, у них руки ни к чему не приспособлены.
Но кто мог возразить Хасеки?
Одна из женщин была флорентийкой, вторая венецианкой. Обе захвачены пиратами, привезены без особой надежды продать, а потому содержались в той самой одежде, в которой попали в плен, торговец не слишком завысил цену, справедливо полагая, что не часто находятся желающие приобрести некрасивую, строптивую женщину.
Роксолана не позволила отвести их к кизляр-аге:
– Служанки мои, Фатима сама присмотрит, чтобы их вымыли и переодели. А Зейнаб убедится в их здоровье.
Третья купленная ею женщина была просто няней, добрая, уютная, она легко располагала к себе.
Когда всех троих действительно вымыли и переодели, а потом накормили, они показа-лись куда более симпатичными, чем у торговца. Зейнаб тут же принялась лечить их раны от веревок, многочисленные ссадины и синяки.
Роксолана пришла посмотреть на новых служанок:
– Как вас зовут? Где вы родились и в каких семьях?
– Госпожа говорит по-итальянски?
– Я немного знаю этот язык, совсем немного. Вы должны меня научить. Кто вы?
– Я Изабелла, родилась в богатой семье, госпожа правильно сделала, что купила меня. За меня дадут хороший выкуп.
– Как же, дадут! – усмехнулась вторая. – Ничего за нас не дадут, хотя могли бы. Я Мария, тоже из состоятельной семьи, но не думаю, что наши с ней родные станут выкладывать денежки, чтобы вызволить нас.
– Почему?
– Нас ждал монастырь. Тех, кого родные туда отправляют, вряд ли станут выкупать из плена.
– За что вас решили отправить в монастырь?
– За нежелание выходить замуж по воле родителей.
Роксолана с сомнением смотрела на женщин. Да, они молоды, но ни красотой, ни статью не отличались, и возраст не юный.
Мария, видно, поняла ее сомнения, усмехнулась:
– Мы обе, овдовев, отказались становиться женами тех, кого выбрали родственники, и решили посетить святые места. А тут такое… Зачем мы вам?
– Где вы родились и жили?
– Я родилась в Риме, но жила во Флоренции, а Изабелла в Венеции.
– Что вы знаете, кроме итальянского?
– Многое. Мой муж был богат, в нашем доме бывали художники, поэты, многие знаме-нитые люди Флоренции. Да и в Риме мы не бедствовали, пока не пришли французы и все не разорили. Тогда мои родные были вынуждены бежать сначала в Феррару, а потом во Флоренцию.
– А ты?
– Я тоже обучалась многому и со многими общалась. Мой муж был знаком с Леонардо да Винчи, заказывал скульптуры Микеланджело…
Роксолане эти имена ничего не говорили. Она вообще с трудом разбирала речь италья-нок, а уж о Микеланджело и вовсе не слышала.
– Хорошо, вы постараетесь как можно быстрей выучить турецкий язык, а меня научить говорить по-итальянски так, чтобы я могла подолгу беседовать с вами. В остальном по-ступаете в распоряжение Фатимы, будете делать, что она прикажет.

Кизляр-ага ворчал:
– К чему Хуррем Султан такие бездельницы? Они и говорить по-человечески не умеют, и вообще ничего не умеют.
Вообще-то оказалось, что умеют, обе итальянки прекрасно вышивали, обе знали некоторые приемы врачевания, искусно причесывали, творя из локонов Гюль удивительные прически, быстро осваивались.
Поинтересовался и Сулейман:
– Ты купила новых рабынь?
– Да, Повелитель. Две итальянки, они из богатых семей и знали многих знаменитых людей своей страны. Третья просто хорошая нянька, Мехмед сразу попросился к ней на колени. Теперь Гюль может уделять время мне.
– Ты довольна?
– Очень.
– Зачем тебе итальянки?
– Они прекрасно вышивают…
Почувствовав неуверенность Хуррем, султан заглянул ей в лицо:
– Эй, не лги, не ради красивых вышивок ты их купила.
– Они учат меня итальянскому.
– Зачем?
– И рассказывают о своей стране, о людях, с которыми встречались.
– Как они могут рассказывать, если ты не знаешь итальянского?
– Немного знаю, научилась в Кафе. Учу. К тому же они легко читают и даже пишут на латыни. Это образованные женщины. Когда я научусь, то многое от них узнаю.
Сулейман смотрел на возлюбленную с изумлением:
– Тебе мало своих забот?
– Каких? У меня две заботы – вы и Мехмед. Но вы часто бываете далеко, а Мехмед, хвала Аллаху, перестал болеть и весел. К тому же с ним все время Алия, третья служанка.
Сулейман не знал, что отвечать, возразить нечего, Хуррем не желала быть просто наложницей, но он и сам не желал этого. Потому, когда начала ворчать валиде, он мягко остановил мать:
– Валиде, пусть Хуррем делает, что хочет. Она же никому не мешает. Сына любит и бе-режет, со мной ласкова, что еще нужно? А то, что не болтает целыми днями с остальны-ми одалисками, то это только хорошо, меньше наслушается глупостей.
Возражать оказалось некому, болтовня по поводу новых служанок Хуррем быстро пре-кратилась, всех занимал Ибрагим-паша. Грек, услышав о нововведении Хуррем, только пожал плечами:
– Образованные женщины ничего хорошего собой не представляют. Но если Хуррем Султан нравится, пусть учится.
Когда Роксолане передали его слова, она только фыркнула:
– Его не спросила!

К концу зимы скрывать беременность было уже невозможно. Услышав от Роксоланы о будущем ребенке, Сулейман сам обрадовался, как ребенок:
– Хуррем… Сколько в тебе женской силы!
Но оба не могли скрыть если не тревогу, то опасения. Даже если вторым ребенком будет дочь, Сулейман должен отдалить от себя Хуррем. Что делать? Никто не знал, но отдалять любимую у Сулеймана желания не было.
Они подолгу общались почти каждый день, Хуррем рассказывала то, что узнала от своих новых учительниц. Это было занимательно и поучительно. Там, за морем текла совсем иная жизнь, и дело не в вере, она просто иная. К Риму рвался еще Мехмед Фатих, султан Баязид предпочитал свой дворец, а султан Селим просто любил воевать, хотя и поэзию любил не меньше.
Сулейман удался в прадеда, ему было важно не просто завоевать, не просто покорить, а объединить Восток и Запад. Он пока еще и сам не очень понимал, как это сделать, но чувствовал, что сделает. А потому ему нравилась идея Хуррем сначала попробовать изу-чить, понять тех, кого намерен покорять. Удивительно, но с любимой женщиной султан все чаще обсуждал то, о чем раньше мог говорить только с Ибрагимом.
Конечно, Хуррем была неразвита, учеба в школе наложниц в Кафе не дала ей достаточ-ного образования, там учили больше петь и танцевать, но она желала, жаждала учиться и постигать новое, и тем была особенно дорога Сулейману. Красивая, любимая умница, уже родившая сына и вновь носившая его дитя… Разве он мог от такой отказаться? Но сделать это предстояло… И Сулейман искал выход…
Хуррем предложила его сама:
– Повелитель, я знаю, что, родив второго сына, должна буду покинуть вашу спальню…
– Родишь дочь.
– Но я могу остаться вашей собеседницей, советчицей хотя по бы поводу Флоренции и Венеции…
Сулейман смеялся от души:
– Я назначу тебя драгоманом! Выучишь итальянский, будешь переводить. Или вообще станешь пашой, визирем, наденешь шапку и халат и будешь беседовать с послами…
Они смеялись, не подозревая, что наступит день, когда Хуррем действительно будет бе-седовать с послами, принимая их самостоятельно! Но как же еще далеко было до этого дня, сколько предстояло пережить Роксолане, сколько бед вынести, скольких опасностей избежать…
А пока у нее рос живот, и росла неприязнь гарема.
Почему? Где это видано, чтобы Повелитель не отстранил наложницу, даже если она ка-дина, даже если Хасеки, в то время, когда она беременна? Оберегая плод, султан не брал Хуррем на ложе, это опасно, в его спальню приводили других, но не каждый вечер и только на короткое время. А все свободное время он предпочитал проводить со своей беременной Хасеки.
Это не могло нравиться никому – ни валиде, которая откровенно ревновала сына к Хур-рем, ни одалискам, которым не удавалось задержать в постели Повелителя дольше оп-ределенного времени и попасть туда дважды, ни Ибрагиму, которого Сулейман все чаще менял на Хуррем. Хуррем завладела сердцем и разумом Повелителя, никто не мог с ней сравниться… Не мешала даже беременность.
Одна женщина не могла владеть сердцем султана, это неправильно, к чему тогда гарем? Но вырвать ее из души Повелителя не удавалось. Оставалось одно – уничтожить!
Расправиться с беременной женщиной проще, чем с обычной. Любые болезни можно свалить на беременность.

Весна в том году пришла красивая, это вообще прекрасное время года, когда прекраща-ют дуть холодные ветра, возрождаются людские надежды, кажется, что впереди только хорошее. Сулейман словно и не собирался уходить в поход, хотя к нему готовились. Ни-кто не мог понять намерений Повелителя.
Первый поход был столь удачным, что все поверили в блестящее будущее Сулеймана как полководца. Война не бывает без жертв, каждый, кто идет в поход, понимает, что может не вернуться или остаться калекой, но, конечно, надеется на удачу, на то, что именно его минуют несчастья, смерть и раны, зато будет хорошая добыча.
У походов османских турок одна особенность, собственно, она одинакова для всех – воевать можно только в теплое время года, да и то не всегда, а только когда вышедшие из берегов реки вернутся в свои русла, а грязь подсохнет. Если выйти раньше, то лошади не смогут вытащить ноги из грязи, не то что тянуть тяжеленные пушки. А к пушкам после Мехмеда Фатиха у турок отношение особое, если бы не пушка, едва ли они смогли бы взять Константинополь раньше, чем его защитники вымерли бы от голода.
Не только лошадям трудно, каково янычарам в пешем строю топтать грязь, тем более, когда сверху льет и льет дождь, костры гаснут, обсохнуть нет возможности?
Но и зимой воевать невозможно, нечем кормить лошадей и людей тоже, холодно, не-возможно согреться, а в снегах Европы особенно.
Потому для походов время только летом.
Именно потому в Стамбуле, где послов, кроме венецианских, и не было, многочислен-ные соглядатаи, числившиеся купцами, приглядывались к военным приготовлениям. Странные они в этом году. Султан словно собирался выступать, но не слишком торопил-ся. Не спеша готовились янычары, зачем-то флот… Если флот, значит, море, но к чему тогда конница, ее не перевезешь… Вернее, перевезти-то можно, да только толку мало.
Но больше всего удивляла именно неспешность, наступил май, дороги подсохли не только в Турции, но по всему югу Европы, а Сулейман все не объявлял поход. В год восхождения на престол нынешнего Повелителя его отец султан Селим тоже протянул время и в поход так и не собрался, но тогда другое дело, подготовка шла трудно, средств не хватало, желающих присоединиться по своей воле не находилось.
Сулейману после его успеха в Белграде верили, войско почти собрано, а он не спешит… Что-то здесь не так.
По Стамбулу поползли слухи: это все его Хуррем виновата, она родить должна, вот Пове-литель и ждет. Глупость, конечно, потому что никогда предстоящее рождение даже пер-венца никого не останавливало. Но болтливые языки нашли повод, за него зацепились, и понеслась глупая сплетня!
Особенно старался гарем, Хуррем почти ежедневно спрашивали, как еще надолго она задержит выступление в поход? Однажды, не выдержав, она спросила об этом у Сулей-мана. Султан даже не сразу понял:
– Я не жду твоих родов, Хуррем, просто мне не нужно выступать рано, мы не в Европу пойдем.
Но не станешь же об этом кричать на каждом углу базара, и с минаретов не огласишь, болтовня продолжалась, и Хуррем, и сам Сулейман понимали, что чем больше будут наказывать за глупые сплетни, тем упорней они станут распространяться. Лучший выход не слушать.
– Да сохранит нас Аллах от недостатка пищи и от избытка слов!
Легко сказать, да трудно сделать. Бедная женщина старалась не показываться никому на глаза, уходила в дальний кешк сада, сидела там, слушая рассказы флорентийки о великих людях ее родины. С каждым днем Хуррем все лучше понимала речь Марии и все легче складывала сложные фразы сама.
Изабелла не присутствовала, она вообще не желала говорить, словно замкнув свои уста на замок, молча двигалась, что-то делала, но будто отсутствовала в этом мире. Зейнаб сказала, что у нее больна душа, и было принято решение удалить женщину от беремен-ной Хуррем Султан. Хуррем хватало и Марии, та действительно была образованна, знала многих и многих, часами могла рассказывать об итальянских городах, об их красивых зданиях, фресках, о картинах, поэтах, часами читать стихи.
– Хуррем, мне кажется, судьба нарочно привела меня в этот дивный сад, чтобы я могла рассказать вам о не менее прекрасной земле – Италии.
Странная дружба кадины и рабыни тоже мало кому нравилась, но Повелитель не возражал, и остальные терпели, даже валиде и кизляр-ага, правда, не забывавший напомнить, что покупка второй рабыни оказалась просто потерей денег. Да и эта чем занимается – непонятно. Только языком мелет, как сорока, а еще говорят, что Хуррем не любит болтовню! Послушали бы…

Жизнь на грани смерти

В яркий день 23 джумада-аль-ахира 928 года хиджры (20 мая 1522 года) Хуррем вдруг почувствовала себя совсем плохо. В последние дни ее мучили сильные боли внутри, по-нять причину которых Зейнаб никак не могла. Вернее, догадывалась, но боялась озву-чить.
Дав госпоже успокоительное, она присела в стороне, сокрушенно качая головой. Хуррем лежала, закрыв глаза и прислушиваясь, как боль хотя бы на время затихает. Она предпочитала терпеть, только не пить средства, от которых будущий ребенок мог стать дурным. Но иногда становилось невыносимо, тогда Зейнаб со вздохами давала что-то выпить.
К старой лекарке подошла Фатима, видно, решив, что измученная Хуррем заснула, ти-хонько поинтересовалась:
– Отравили?
– Да.
– Выдержит?
– Она, может, и да, а вот ребенок…
Хуррем вдруг распахнула глаза:
– Ребенок может не вынести?
– Госпожа…
– Если вызвать роды сейчас, он может выжить?
– Это опасно для вас.
– А если я вот так день за днем еще два месяца буду пить опий, это не опасно разве? Я же привыкну.
– Опасно.
– Ты знала, что я отравлена, и ничего не делала?
Зейнаб со вздохом пересела ближе:
– Госпожа, ничего нельзя поделать, у вас ребенок. Если бы я дала вам сильное противо-ядие, то ребенок умер бы внутри, а если и родился, то уродцем.
– А так?
– Не знаю, – честно призналась старуха. – Может родиться здоровым, вы можете даже доносить, но может и нет.
В разговор вмешалась Мария, уже немного понимавшая по-турецки, но обратилась к Хуррем по-итальянски:
– Госпожа, я не повитуха, но моя сестра умерла при похожих обстоятельствах. А другую удалось спасти, вызвав преждевременные роды. Объясните своим лекаркам, что это лучше. Если ребенок родится через месяц, то он не выживет, лучше сейчас. Либо вовре-мя, либо сейчас.
Это подтвердила и Зейнаб, дети, рожденные за месяц до срока, выживают реже, чем за два месяца.
Все четверо понимали, что это опасно, служанки знали, что с них просто спустят шкуру, если ребенок не выживет, но знали и другое – еще два месяца Хуррем не вынесет: либо умрет, либо настолько привыкнет к опию, что превратится в безвольную куклу.
Дрожащая рука Хуррем протянулась в сторону Зейнаб:
– У тебя есть средство, вызывающее роды?

Гарем заволновался: Хуррем Султан рожает на два месяца раньше срока! Сама она в бреду, горит огнем, к ней в комнату никого не пускают. Эта наглая рабыня-итальянка захлопнула дверь даже перед хезнедар-уста, присланной валиде!
Сулейман узнал о том, что творится в гареме, сидя в своем кабинете во дворце. Негоже мужчине совать нос в такие дела, оставалось только переживать, дожидаясь выстрела пушки со стены. Это означало бы рождение еще одного наследника.
А если девочка? Никакого выстрела не будет, рождение дочерей не только не праздно-вали, но и вовсе не упоминали.
Но Сулеймана беспокоило не это, он не был готов, намеревался до рождения ребенка, неважно сына или дочери, сделать еще одно дело, но не успел. В последние дни он не бывал в гареме, уезжал, чтобы посмотреть за подготовкой к походу, вернулся только что и сразу получил сообщение, что роды начались преждевременно. Теперь идти в гарем поздно.
Попробовал читать присланные для доклада бумаги, понял, что не может сосредоточиться. Взял книгу, потом просто стихи, но снова ничего не получалось. Подошел к расставленным на маленьком столике шахматам, игра тоже не клеилась. А выстрела все не было.
В дверь постучали…
Это могло означать одно из двух – либо родилась девочка, либо… О втором думать не хотелось.
Но вошел Ибрагим:
– Повелитель, у Хуррем Султан…
– Я знаю!
И вдруг испугался, вдруг паша пришел сообщить о дочери или мертвом ребенке?!
– Что у Хуррем Султан?
Ибрагим недоуменно посмотрел на Повелителя:
– Начались раньше срока роды.
– Это я знаю. Распорядись, чтобы пришел кизляр-ага.
Кизляр-ага пришел довольно быстро, остановился у двери, повздыхал, прежде чем на-чать говорить. Он не выдавливал из себя слезу в знак скорби, это значило, что Хуррем жива.
– Бисмиллах! Госпожа сильно мучается…
– Отправляйся обратно, как только будут какие-то вести, немедленно сообщи. Слышишь, немедленно. Там есть врач?
– Ее служанки никого не пускают.
Сулейман помнил, что Хуррем говорила о служанке-повитухе, причем опытной и доб-рой, если не пускают, значит, так нужно. Махнул рукой:
– Пусть так. Иди…

На следующий день, намучившись и почти в бреду, Хуррем родила девочку, но ребенок оказался на редкость живучим. Малышка взяла грудь кормилицы, которую пришлось срочно разыскать, поела и спокойно уснула.
А вот ее мать все металась в бреду. Временами Зейнаб казалось, что Хуррем не справится, она огнем горела, стремилась куда-то вверх, просила воздуха и света, хотя в комнате были зажжены все светильники, а окна открыты настежь.
Вдруг к постели подошла Мария, женщина почти знаками попросила Зейнаб, чтобы та позволила подержать Хуррем за руку. Решив, что хуже уже не будет, повитуха уступила итальянке место.
Та принялась шептать молитву, но не отходную, хотя лоб Хуррем покрывал уже пред-смертный пот, а прося за нее прощения у Господа за смену веры, за то, что не может по-молиться сама, умоляя не сиротить детей, которых не уберечь без матери. Мария сидела долго, чувствуя, как постепенно успокаивается Хуррем. Роженица притихла, ее перестала бить дрожь, немного ровнее стало дыхание…
К утру следующего дня жар еще не спал, но Хуррем открыла глаза:
– Кто?
– Девочка. Живая, крепенькая, грудь у кормилицы взяла, жить будет.
– А… Повелитель?
Ей было бы достаточно одного слова о том, что Сулейман знает, что рад рождению де-вочки, ведь сам столько раз твердил, что Хуррем должна родить дочь.
Но обрадовать свою госпожу служанкам было нечем, от Повелителя никто не приходил даже поинтересоваться делами роженицы. Хуррем закусила губу, чтобы не расплакаться. Что это, Сулейман зол за преждевременные роды или просто не желает видеть дочь? И все же непрошеные слезы хлынули из глаз.
Чтобы успокоить Хуррем, Гюль поспешила принести девочку. Та спокойно спала, и даже сейчас, когда личико не пришло в нормальное состояние после рождения, все еще красное и подпухшее, девочка была красива.
– Красавица будет! – Гюль демонстрировала дочь матери так, словно сама произвела на свет этого ребенка.
– Почему будет, уже есть, – засмеялась Зейнаб.
– Ее надо покормить…
– Госпожа, ее уже покормили, девочка сыта. А вам нельзя, ваше молоко будет вредным для малышки.
Хуррем, полюбовавшись сладко посапывающей дочерью, позволила унести малышку и расплакалась снова. Никто не пришел поинтересоваться не только от султана, но и от ва-лиде. Только евнух сунул нос в комнату, наверняка прислал кизляр-ага. Было больно и обидно, неужели Сулейман и правда вычеркнул ее из своей жизни, как это положено по закону?
– Госпожа, выпейте лекарство, вам не стоит плакать, девочка может это почувствовать.
– Я не буду пить, это вредно для малышки, для молока.
– Вам нельзя кормить ребенка, совсем нельзя, яд уже мог попасть в молоко.
Хуррем позволила напоить себя успокаивающим и лежала, беззвучно рыдая, пока не сморил сон.
В комнате стояла гнетущая тишина. Никого в гареме, кроме собственных служанок, не интересовала судьба Хуррем Султан, Хасеки Хуррем, всесильной еще вчера Хуррем. По-чему? Да потому что не интересовался Повелитель!
В этом дворце, в гареме всё равнялось на него, не присылает султан слугу узнать, как дела, значит, сердит на Хасеки, значит, она уже больше не Хасеки, не милая сердцу. Кисмет, судьба, что поделать, сегодня ты на вершине, а где завтра? В гареме это чувствуется особенно.
Многие приободрились, особенно те одалиски, что в последние месяцы бывали на ложе Повелителя. Может, вспомнит и позовет? А там и до положения икбал недалеко… На Хасеки никто не замахивался, но не потому, что жива прежняя, а потому, что судьба Хуррем слишком ярко показала, как опасно заноситься высоко – падать потом приходит-ся низко.
Хуррем почти похоронили, во всяком случае, открыто обсуждали, отправит ли ее Пове-литель в Старый летний дворец, где не так давно отсиживалась после провинности Ма-хидевран, или все же оставит в гареме. Мнения разделились, но никто не желал неудачнице, родившей дочь вместо сына, выздоровления, говорили только о ее несчастной судьбе.
Это не потому, что гарем столь жесток, хотя, конечно, жесток, просто все привыкли к час-той смене фавориток, к борьбе за внимание Повелителя, здесь уважали сильных, беспощадных, потому что знали – случись им самим бороться за свое место, не пожалеют никого так же, как не жалеют их самих. Здесь нельзя проиграть, проигрыш равносилен забвению, а это равносильно гибели. Сколько красивых молодых женщин, надоевших или просто провинившихся, было утоплено в водах Босфора, сколько превратилось в старух в полузаброшенном дворце, куда ссылали надоевших и неугодных.
О проигравшей забывали тут же, потому что нельзя терять времени в попытке вернуть себе пошатнувшееся положение или в попытке положение завоевать. Жалеть больную некогда, лить слезы по ее судьбе глупо, всех ждет такое же. Это так и было, следующему султану не нужны наложницы предыдущего, придя к власти, он легко отправлял красавиц или бывших красавиц либо доживать свой век в забвении, либо вообще в дар чиновникам подальше от столицы. Тем вовсе не нужны избалованные красавицы, да и собственные жены не жаловали новеньких, участь подаренных тоже не была завидной.
Время возможностей коротко, терять его даже на жалость, на раздумья о другой нельзя. И хотя в гареме бывала дружба, одна наложница помогала другой, они сбивались в группки, переходили из одной в другую, сплетничали, враждовали группами, но это все забывалось, стоило только мелькнуть надежде завоевать место себе. Стоило забрезжить такой надежде, как вся старая дружба и вражда забывалась, каждая боролась только за себя, прежних подруг готовы утопить, только чтобы выплыть, показаться повыше самим.
Когда много красивых женщин борются за внимание одного-единственного мужчины безо всякой надежды получить кого-то другого, ничего хорошего ждать не стоит. А уж если кому-то главный приз достается надолго, да еще и, по общему мнению, совершенно незаслуженно, тут вообще держись! Чего же, как не злорадства, ждать, когда выскочка получает по заслугам?
О… гарем злорадствовал от души, прикрываясь горестными вздохами о несчастной судьбе роксоланки. Но в каждом вздохе слышалось:
– Так ей и надо!
Она могла не сделать никому ничего плохого, могла, напротив, дарить и дарить подарки, разбрасывать золото горстями, это вызывало бы только бо´льшую зависть, потому что известно: мало дарят и жертвуют от души, много от богатства. Богатство всегда вызывает зависть, а у тех, кто сам мог получить это богатство, тем более.
Гарем наслаждался бедой, болезнью Хуррем и невниманием к ней Повелителя. Так ей и надо! – просто висело в воздухе, слышалось в каждом вздохе, в шелесте, в шуршании шелков, тихих шагах…
Сама Хуррем с трудом приходила в себя. Повелитель так и не прислал никого с поздрав-лениями по поводу рождения дочери, потому служанки, жалея госпожу, давали ей сно-творное, чтобы спала, чтобы не задавала вопросов ни им, ни себе.

А Сулейман сидел в своих покоях, причем не в гареме, а во дворце, закрывшись и не пуская никого, кроме одного из слуг. Он не желал никого видеть и слышать. И во дворце тоже перешептывались, тоже злословили, и там звучало:
– Так ей и надо!
Словно рождение дочери вместо сына было самым страшным преступлением. Казалось, все забыли, что рождены матерями, каждая из которых в свою очередь была вот такой новорожденной девочкой. Но представить себе проклятия со стороны родителей по отношению к их собственным матерям не мог никто.
Повелитель приказал пустить к нему только улема, ученого богослова Махмуда по про-звищу Адил – «законный». Прозвище улем получил не зря, лучше него никто в Осман-ской империи не знал весь свод законов, написанных со дня, когда их вообще начали писать. Зачем султану Махмуд Адил, не знал никто, говорили, что три дня назад он уже призывал к себе улема, но потом почему-то отпустил. А потом началась суета с Хуррем и об улеме просто забыли.
На четвертый день улем пришел снова, помня приказ Повелителя, Махмуда Адила спешно провели к султану в кабинет. Сулейман шагнул навстречу, приветствуя, поцеловал улему руки, пригласил присесть, дождался, пока слуга принесет кальяны и удалится, и только потом поинтересовался:
– С чем вы пришли, уважаемый?
Улем развел руками:
– Боюсь, должен огорчить вас, Повелитель. Сколько ни искал, ничего не нашел. Я перечел заново весь свод законов, но такого нет.
И с удивлением отметил, как посветлело лицо Сулеймана. Султан уточнил:
– Вы утверждаете, что во всем своде наших законов нет запрещающего оставлять наложницу подле себя и в качестве Хасеки, сколько и каких бы детей она ни родила?
– Такого закона нет, Повелитель, это неписаное правило. Но вы вправе сделать его зако-ном, любое ваше слово может стать законом.
Сулейман сделал отвращающий жест:
– Нет, я вовсе не намерен издавать такой закон и бросать свою Хасеки тоже не намерен. Мне просто нужно знать, что я не нарушаю написанный дедами закон.
Улем облегченно выдохнул:
– Повелитель, если бы вы сразу сказали… я бы давно подтвердил, что такого закона не существует.
– Нет, я поступил правильно. Если бы я сказал, что он мне не нужен, вы легко бы под-твердили, что его нет. Но разве у вас самого не осталось бы хоть малейшее сомнение, что такой закон не забыт? А вы искали его, но не нашли, значит, не пропустили и не забыли.
Махмуд Адил рассмеялся:
– Вы правы, Повелитель, так честней.
– Да, теперь не сомневаетесь ни вы, ни я.
Проводив с почестями и подарками улема, Сулейман позвал секретаря:
– Пиши…
Немного погодя, полюбовавшись на красиво написанный фирман (снова золотые чернила и красная сургучная печать), Сулейман вдруг приказал:
– Ну-ка, сверни мне фирман и перевяжи красивой лентой.
В дверь постучали. Слуга сообщил, что войти просит валиде. Хотя Повелитель приказал никого не пускать, но слуги не знали, касается ли этот запрет матери султана. К тому же у самого Повелителя явно изменилось настроение:
– Входите, валиде, я рад вас видеть.
Но на лице у Хафсы почти скорбь. Сулейман ужаснулся:
– Что?!
И почти сразу понял, что скорбь немного притворная.
– Мой сын, ваша Хасеки родила дочь.
– Я знаю. Как чувствуют себя мать и дочь?
– Девочка хорошо, она даже живей сына, – не сумела соврать валиде. – А Хуррем лежит в беспамятстве почти все время. Я не знала, что вам уже известно о рождении девочки, не то не стала бы беспокоить…
– Вы так огорчены болезнью Хуррем?
– Я огорчена тем, что она не смогла родить вам сына, пусть даже раньше срока…
– Валиде… вы полагаете, что я не рад дочери?
– Неужели рады?
– Вы меньше любите Хатидже, чем меня, потому что сын? – Глаза Сулеймана почти смеялись.
Хафса невольно возмутилась:
– Как вы можете так говорить?! Мать любит всех детей одинаково. Разве можно сказать, какой из пяти пальцев руки жальче, если они пострадают?
– А почему вы думаете, что для отца не так? Я просил Хуррем родить дочку, она выпол-нила мою просьбу.
Встретился взглядом с матерью и понял ее невысказанный вопрос: что же ты до сих пор тянул, что же не высказал своей радости? И тут Сулейман понял, что творится в гареме. Почему-то именно об этом не думал, пока ждал улема. Конечно, Хуррем родила дочь, и Повелитель от нее отвернулся! Какой же он черствый, совсем не задумался над тем, каково Хуррем, да еще больной!
– Валиде, я только что приложил свой перстень к фирману, в котором сообщаю всем о счастливом рождении принцессы и ее имени – Михримах. Она станет первой красавицей Османской империи. А еще утверждаю, что ее мать Хуррем Султан была и остается моей Хасеки. Можете объявить об этом в гареме. Улем Махмуд Адил несколько дней по моей просьбе изучал законы и объявил, что закона, запрещающего мне так поступать, нет. Я не преступаю закон и не меняю его. Четыре дня я ждал, пока улемы изучат все написанное в поисках такого закона, и теперь знаю, что прав.
Он дал понять, что желает идти:
– Валиде, вы возвращаетесь в гарем? Я иду к Хасеки, хочу сам прочесть ей фирман, а вы сообщите остальным.
Хафса вздохнула:
– Надеюсь, вы не совершаете ошибку, сын мой.
– Вы не рады рождению внучки? Но если бы не было дочерей, не было бы вообще никого, это дочери становятся потом матерями. Радуйтесь красивой внучке, валиде, внуки у вас уже есть и еще будут. Ведь внучка красива?
Хафса растерялась:
– Не знаю, не видела…
– За три дня не видели собственную внучку?! Хорошо, я посмотрю сам.
Гарем даже не шипел, он гудел, как растревоженное осиное гнездо. Ничего эту Хуррем не берет! Стекло подсыпали в постель – заметила, ядом травили – выжила и даже дочь родила, говорят, красивый ребенок. А теперь вот новый фирман Повелителя во славу Михримах…

Сама Хуррем лежала почти без чувств, когда увидела входящего в комнату Сулеймана, показалось, что это бред, но на всякий случай попросила прощения:
– Повелитель, простите, я родила вам дочь, а не сына… Но она красивая…
– Я уже видел. Спасибо, ты выполнила мою просьбу, я все время просил, чтобы ты родила дочь. Следующие будут сыновья, много сыновей…
Она только слабо улыбнулась и прикрыла глаза, не в силах бороться с дремой из-за слабости.
– Повелитель, простите, Хуррем Султан больна, она невольно засыпает… – Зейнаб гото-ва была на коленях умолять у султана прощение.
Сулейман кивнул:
– Я вижу, что она слаба. Когда проснется, покажите фирман и скажите, что я приходил. С ней все будет хорошо?
Зейнаб чуть не крикнула: теперь да!
Вот как гарем мог узнать все, что произносил султан в комнате Хуррем? Не мог, но слы-шал. Поистине в гареме и стены имеют уши, и потолки глаза.
Повелитель нарушил все возможные правила. Он сам явился к родившей женщине, прежде чем та очистится, объявил о рождении дочери на равных с сыновьями, произнес имя маленькой принцессы для всех: Михримах – красавица, сам пришел посмотреть на новорожденную. Но главное – он объявил, что Хуррем была, есть и будет Хасеки!
Махидевран рыдала в подушки, Гульфем прибежала к двери в комнату Хуррем с подар-ками, правда, ее не пустили. Словно получив какую-то команду, понесли подарки и ос-тальные. Прежде всего обитательницы гарема. Казалось, они только ждали возможно-сти выразить свое восхищение рождением девочки, радовались появлению на свет принцессы, почти мечтали об этом.
Если правда, то мечтали, ведь рождение девочки должно бы разлучить Хуррем с Пове-лителем, как и рождение сына, но этого не произошло, султан всем объявил, что рад дочери и по-прежнему любит ее мать. Можно ли найти лучший повод для злословия? В гареме было о чем почесать языки…
Меньше двух лет назад Хафса приняла роксоланку в гарем и назвала ее Хуррем за весе-лый нрав, приняла в расчете на то, что необычная новенькая на время завладеет вниманием султана и заставит Махидевран и Гульфем прекратить склоки друг против друга, объединившись против новенькой. Удалось чересчур, не только Махидевран с Гульфем, но и все остальные споры прекратили, казалось, теперь для всеобщего возмущения и осуждения существовала одна Хуррем. Почему? Никто из одалисок объяснить не смог бы. Слишком уж везло этой роксоланке, а везучим всегда завидуют….

Обижен был Ибрагим, Сулейман не звал к себе, даже не допускал, не желал видеть на-равне с остальными. Но грек уже привык чувствовать себя на особом положении, он не остальные, он второе «я» султана, как мог Повелитель советоваться о чем-то не с ним, всегдашним советчиком и почти наставником, а с кем-то другим?! Неважно, что этот другой старый улем.
Узнав, о чем вопрошал улема Махмуда Адила султан, Ибрагим и вовсе взбеленился. Снова эта женщина! Как удалось ей родить здоровую дочь?! Казалось, и сама не доживет до рождения ребенка, но почему-то роды начались раньше времени, и девочка выжила, и сама Хуррем жива, и султан вдруг во всеуслышание объявил, что рад малышке, а Хасеки благодарит.
Ибрагим под предлогом срочных дел уехал из Стамбула, чтобы не выдать своих истин-ных мыслей, а Сулейману отправил письмо, в котором поздравлял, восторгался, желал… Грек умел красиво выражать мысли, особенно те, которых в действительности не было. Научился у венецианских купцов, с которыми с каждым днем общался все чаще.
Никто не должен знать, что Ибрагима связывали с венецианцами не только государст-венные, но и чисто финансовые связи. У него находилось все больше дел, приносивших выгоду обеим сторонам. Если можно выгодно продать венецианским купцам, то почему бы этого не сделать. Служба у султана, конечно, приносила доход, и немалый, но деньги никогда не бывают лишними, сколько бы их ни прибывало.
Вот и сейчас, чтобы не беситься от злости, Ибрагим поспешил на побережье, где у него дела с венецианцами: его занимала мысль использовать в своих купеческих целях флот Венеции. Казалось, посланцы Великолепной Синьоры Венеции вовсе не были против, понимая, что выгода будет обоюдной.
Но как ни старался Ибрагим, выбросить из головы мысли о Хуррем и поведении Сулей-мана из-за нее не получалось. Образ зеленоглазой колдуньи преследовал его всюду, во время похода, казалось, удалось выбросить ее из головы, но встречи в гареме невольно возвращали снова и снова.
В последние месяцы она старалась прятаться, уходила в дальние уголки сада, не показывалась, боясь сглаза… Но от этого не становилась менее красивой и менее желанной двум мужчинам сразу. На счастье Ибрагима, Сулейман не догадывался о его истинных чувствах и отношении к Хуррем. Сам грек каждый день давал клятву выбросить из головы красавицу, но не получалось. Он был готов проклясть Хуррем от отчаяния, и только какая-то тайная надежда не позволяла сделать это. В этой надежде грек не признавался даже сам себе.
Любил и ненавидел одновременно, все больше скатываясь к готовности погибнуть са-мому, только чтобы погубить ее. Это самая страшная смесь чувств, разрушительная, ги-бельная, но такая, против которой бессилен даже самый крепкий человек.

Венецианцы дружили с Османами с незапамятных времен, они не проникали в Черное море, как генуэзцы, основавшие Кафу, но упорно осваивали побережье Средиземномо-рья и саму Османскую империю. Еще сто лет назад Мехмед Фатих (Завоеватель) даже пригласил венецианского живописца Джентиле Беллини, чтобы тот изобразил его на холсте. Джентиле, перепоручив начатую роспись собора брату, немедленно отправился в Константинополь, ставший теперь Стамбулом. Личность султана показалась ему столь замечательной, что Беллини написал целых шесть портретов Мехмеда Фатиха. А еще разрисовал стены внутренних покоев его дворца весьма вольными картинами. Фрески откровенно эротического содержания потом замазал следующий султан Баязид, посчи-тавший, что гарем гаремом, а срамоту на стенах иметь вредно даже для евнухов. А может, возбуждения наложниц испугался?
Но главными были, конечно, не живописцы и даже не послы Венеции, а торговцы. Венецианские купцы вездесущи, они умели вовремя преподнести подарки, знали, кому и что именно, легко уловили особенности восточных традиций отдариваний и попросту взяток.
С территории Османской империи везли пшеницу, хлопок, пряности, шелк-сырец, медь, в больших количествах соду для производства муранского стекла (этим же стеклом по-том отдаривая) и многое другое, все сырье. Ввозили готовые изделия, прежде всего ткани, зеркала, тонкое стекло, хорошую бумагу, мыло, множество предметов роскоши. Венецианцы быстро приноровились к вкусам и запросам состоятельных оттоманов и научились их даже предвосхищать. Купцы сновали по морю туда-сюда, невзирая на то и дело обостряющиеся отношения.
Венецианский Совет Десяти во главе с дожем (Тайная полиция Венеции) время от вре-мени озадачивал своих послов улаживанием вопросов очередных стычек на море – пи-раты с обеих сторон не дремали, там, где есть корабли, перевозящие дорогие вещи, обязательно найдутся те, кто пожелает прибрать их к рукам.
Должность посла Венецианской республики не из завидных. Послу не полагалось много: например, он не мог брать с собой жену, не мог создавать себе особых условий пребывания. Это и неудивительно, потому что сначала послы назначались всего-то на три-четыре месяца, ни к чему возить за собой жену и большой штат слуг. Послами отправляли знатных граждан Венеции насильно, не просто не спрашивая их согласия, но и против него. Если человек отказывался, он вынужден платить большущий штраф, но через несколько месяцев его выбирали снова и штраф повторялся. Устав платить, богатые венецианцы невольно отправлялись в дальние земли, рискуя жизнью.
Легче, когда таковыми оказывались именитые купцы: у них и привычка к перемене мест уже была, и налаженные связи, и глаз наметанный. Не избежал участи и Андреа Гритти. Он торговал в Константинополе, который теперь называли Истанбулом, или Стамбулом. Мало того, османам просто надоела бесконечная смена венецианских послов, не успевали привыкнуть к одному и выучить его имя, как приезжал другой. Конечно, послы снова преподносили дары, но османы и сами достаточно богаты, чтобы не покупаться на эти крохи, они предпочли бы иметь дело с кем-то постоянно.
Особенно смена послов досаждала визирям, которые тоже менялись довольно часто, особенно при султане Селиме. Но был один, который уходил и неизменно возвращался – Херсекли Ахмед-паша, который пять раз назначался на эту должность: трижды султаном Баязидом и дважды неугомонным Селимом. У султана Селима визири менялись чуть реже, чем венецианские послы, – дважды в год.
Отсидев в Стамбульской тюрьме четыре года и выйдя оттуда только благодаря заступничеству Ахмед-паши и личной приязни султана Баязида, Гритти поспешил отбыть домой в Венецию. У Андреа в Стамбуле родились четверо сыновей и несколько дочерей (кто же их считает?), конечно, все от наложниц, но как иначе? На последней аудиенции у султана синьор Гритти клятвенно обещал пытаться стать следующим дожем Великолепной Синьоры Венеции и в этом качестве неизменно крепить дружбу с Османской империей, а также прислать в качестве поддержки в Стамбул собственных сыновей, во всяком случае, одного.
Возможно, это обещание и вытащило излишне любопытного венецианца из тюрьмы, – османам в подземельях Стамбула от него толку мало, все, что мог отдать, Адреа уже от-дал, а в качестве нового правителя Венеции он еще мог пригодиться.
Но выполнить обещанное сразу не получилось, дож Леонардо Лоредано оказался слиш-ком живучим и свой пост просто так уступать не собирался. Лоредано правил целых два-дцать лет, из которых Гритти пришлось ждать целых пятнадцать. Но и после того Андреа дожем не выбрали, несмотря на возраст и тюремное прошлое, он был слишком крепок физически, а дожей норовили выбрать постарше и поболезненней. Следующий дож правил недолго, всего два года.
Андреа Гритти доказал, что умеет ждать и выполнять обещания. Все эти годы он испод-воль готовил свое избрание, не забывая о связях со Стамбулом. Слишком большая выгода могла быть для венецианского купца у османов. Одно плохо: за время вынужденного ожидания на престоле сменились два султана, сначала Селим вынудил отца отречься в свою пользу, а потом и сам отправился к праотцам. Новый султан поглядывал в сторону

0

13

Средиземного моря несколько иначе, Сулейман, в отличие от его деда султана Баязида, воевавшего с южными и восточными соседями, обратил свой воинственный взор на север, в сторону Европы. Пока воевал на суше, но от венецианцев не могло укрыться ак-тивное строительство нового флота Османов. Зачем Османам флот? Черное море их ин-тересовало мало, они больше стремились на запад. Это могло принести Венеции много неприятностей.
Именно потому венецианцы усиленно обхаживали главного советчика нового султана – грека Ибрагима. Пока грек набивал себе цену, но все прекрасно понимали, что как толь-ко цена будет определена и удовлетворит обе стороны, Ибрагим может стать для Вели-колепной Синьоры весьма полезным приобретением.
Сам Ибрагим прекрасно понимал ведущиеся вокруг него игры, пока ничего не обещал, был осторожен и только прикидывал возможную выгоду. Казалось, он тоже ждет, когда Андреа Гритти станет новым дожем, и это было правильно, потому что договариваться со старым, едва живым Антонио Гримани почти бесполезно, он стал дожем совсем не-давно, всего год назад, но все понимали, что ненадолго. А вот будет ли следующим Андреа Гритти, еще вопрос. Как бы не прогадать…

Сейчас венецианцев интересовало только одно: для какого похода султан строит флот? Сулейман не строил новый флот, он просто завершал то, что начал отец. Султан Селим, осознав, что одними сухопутными войсками, живя на побережье, воевать просто глупо, да и невозможно, потребовал от визиря новый флот. Пришлось Пири-паше вникать в дела кораблестроения, пусть не самому, но подбирая толковых людей. Греки корабелы опытные, за неимением другой работы и ввиду хорошей оплаты взялись за строительство с чувством, и немного погодя силуэты новых кораблей уже вырисовывались в доках Стамбула.
Куда направит новый султан этот флот?
Ибрагим понимал, что вопрос будет задан, и прикидывал, стоит ли отвечать на него. К чему открывать секреты, не зная, будет ли от этого выгода?
Но и венецианцы тоже осторожничали. Кто такой этот Ибрагим? Да, ближайший друг султана, его правая рука, но он всего лишь сокольничий и смотритель внутренних поко-ев. Невелика должность, а визирем-то до сих пор Пири-паша, и султан Сулейман в лю-бую минуту может обойтись без советов давнего друга.
Ибрагиму предстояло понять, насколько серьезно можно рассчитывать на выгоду от со-трудничества с венецианцами, а также насколько далеко в этом сотрудничестве можно зайти без риска для собственной шеи. Хорошо давать советы султану, когда это ничем не грозит, хорошо наставлять шехзаде, понимая, что все наставления не больше чем советы одного молодого человека другому. Но теперь, когда Сулейман стал султаном, советы на вес золота в буквальном смысле, один неверный может стоить султану поражения, а советчику головы.
Ибрагим пытался найти для себя положение, при котором можно было бы продолжать давать советы без необходимости нести за них ответственность. Такое положение не находилось. Крутиться просто так становилось все труднее, тем более главный визирь Пири-паша старел и все меньше соответствовал растущим амбициям молодого султана. Перед Ибрагимом все острее стоял выбор – взяться за все дела рядом с Сулейманом и нести за это ответственность или отойти в сторону и потерять влияние на султана.
Ибрагим лукавил сам с собой, за восемь лет, проведенные рядом с Сулейманом, он так привык, что тот слушает и поступает, как подсказано, так привык быть наставником, не-смотря на то что старше всего лишь на год, что не мог представить султана поступаю-щим без подсказки. Ибрагим давно и прочно руководил Сулейманом и не собирался отказываться от этого впредь. Он желал власти и побаивался ее – слишком велика могла быть и власть, и цена тоже.
А тут еще эта женщина. Сначала пришла шальная мысль родить с ней сына и выдать за своего, то есть привести на престол своего сына под видом султанского. Но Ибрагим бы-стро понял, что придумать такое можно лишь в полном угаре, любовном или каком дру-гом, неважно. Однако к тому времени он уже успел подарить роксоланку султану, о чем тут же пожалел.
Словно нарочно сбылось то, чего он так желал сначала, – Хуррем покорила Сулеймана настолько, что стала настоящей помехой самому Ибрагиму. Никакие попытки отвратить сердце султана от зеленоглазой красавицы или очаровать его другой красоткой не уда-лись. Сулейман спал с подсунутыми ему красотками, но сердцем был дома со своей Хуррем.
Родила сына, стала кадиной, казалось, вот и предел, но Повелитель назвал ее Хасеки и тут же одарил еще одной беременностью.
Поняв, что Хуррем в сердце Сулеймана если не навсегда, то прочно и надолго, Ибрагим избрал другой путь, надеясь сделать юную женщину своей помощницей. Вдвоем они могли бы крутить султаном как пожелают, друг-советчик и возлюбленная вместе могли управлять империей от имени султана. А чтобы Хуррем поняла его силу, решил немного проучить.
Задумано было тонко, открой Хуррем книгу на нужной странице, она ненадолго, но ос-новательно покрылась бы сыпью и волдырями. Это нестрашно, со временем прошло бы, но Сулейман весьма осторожен и впечатлителен, он просто побоялся бы приближаться к Хуррем. И вот тогда помочь отчаявшейся красавице смог бы Ибрагим. И дело не в зелье для заживления болячек, его могли дать и лекарки, каких в гареме полно, и у самой Хуррем есть. Ибрагим рассчитывал помочь Хуррем вернуться в спальню к султану, посодействовав в этом и, следовательно, получив власть над самой красавицей.
Дергать за ниточки, чтобы послушные люди-куклы совершали нужные движения… О, это и есть настоящая власть. Только глупцы думают, что она на троне, в роскошных одеждах, в золотых цепях или венцах на голове. Нет, настоящая власть молчалива и внешне мало заметна. Только наметанный взгляд может определить, что она есть и в чем выражена. Не зря говорят: не смотри на того, кто говорит, смотри на того, кто заставляет говорить.
Ибрагим умел ценить именно эту настоящую, незаметную власть и получал удовольствие от нее. Даже обладание красивой женщиной и богатством не доставляло такого удовольствия.
И тут произошло неожиданное. Во-первых, Хуррем каким-то образом догадалась о под-сыпанном яде. Евнух, которого Ибрагим нарочно пристроил в гарем и даже к самой Хур-рем, клялся, что она ничего не заметила, даже решила, что это проделки Махидевран, и устроила той скандал. В результате заболела не Хуррем, а простая служанка.
Но Хасеки догадалась еще и о том, кто «заставлял говорить». Это было уже не просто по-разительно, а опасно. И все-таки не это испугало Ибрагима, а его собственное сердце. Грек не мог совладать сам с собой. Не видя Хуррем, он мог не вспоминать о ней. Но стоило попасть в гарем, как глаза сами искали ее невысокую фигурку, старались встре-титься с зелеными глазами. Это становилось наваждением, не поддавалось никакому лечению, с этим не удавалось справиться.
Ибрагим привык диктовать свою волю, не прямо, но упорно подчиняя себе, он привык быть хозяином положения, хозяином самому себе. Можно сколько угодно служить сул-тану, выполнять его волю и при этом знать, что сам султан выполняет твою.
Но то, что происходило с Ибрагимом при виде Хуррем, не нравилось ему совсем. При-надлежи женщина ему самому, ничего страшного, терять голову в объятиях красавицы, которая послушна тебе, все равно что служить султану, который поступает по твоему со-вету. Но Хуррем была чужой, опасно чужой, и не подчинялась. Хуже того, она любила Сулеймана, и как бы ни убеждал себя Ибрагим, что у роксоланки просто нет другого выхода, она обязана любить того, кому принадлежит, в глубине души он понимал, что Хуррем любит по-настоящему.
В такой капкан Ибрагим не попадал ни разу в жизни. Обидней всего было сознавать, что устроил его себе сам. И выхода не видно…
Звери, попав в капкан и не желая доставаться охотнику, иногда спасаются из ловушки страшной ценой. Известны случаи, когда лисы в капканах отгрызали себе лапы, чтобы освободиться, предпочитали оставаться калеками, гибнуть, но на воле, не становясь воротником или шубой.
Ибрагим был в похожем состоянии: не имея возможности и сил выбраться из капкана живым, он предпочел принести жертву. Только жертвой становилась Хуррем.
Венецианский купец очень удивился, услышав просьбу о яде:
– Это опасно, синьор Ибрагим, очень опасно.
– Никто не узнает, где я его взял, да и то, что это я, тоже не узнают.
– Но для кого?
– Синьор Марко, зачем вам подробности, это опасно.
Яд грек получил, даже сумел применить, но снова все пошло не так. Хуррем должна бы-ла погибнуть вместе с не родившимся ребенком, но родила раньше срока и осталась жива. И девочка жива и здорова. Обман со стороны венецианца?
– Синьор Марко, вы обещали результат, но ничего не вышло.
– Вы говорите о любимой наложнице султана? Просто кто-то догадался и применил про-тивоядие. В случае не мгновенной, а медленной смерти это не редкость.
Больше оправдания Ибрагима поразила осведомленность венецианца. Откуда он все знает о Хуррем? По спине снова полз холодок, как он мог так выдать себя?
– О какой наложнице вы говорите? При чем здесь женщина, тем более султана, я применял против мужчины.
– Ну да, ну да…
Но Ибрагим видел, что купец не поверил неуклюжему объяснению, и видел, что он ви-дит. Стало совсем не по себе, дать такой козырь в руки тех, перед кем набиваешь себе цену! Теперь у них есть чем пугать…
На душе было совсем гадко. И отравление не удалось, и венецианец теперь хозяин по-ложения. А что он может сделать, рассказать султану, что давал яд против его обожае-мой Хуррем? Нет, зря дрожать не стоит, ничего венецианец не сделает, самому дороже может обойтись.

Хуррем очнулась, чувствуя себя уже значительно лучше. Зейнаб не стала давать еще снотворное, наоборот, торопилась вернуть бодрость.
По просьбе матери принесли малышку. Михримах сладко посапывала, девочка оказа-лась спокойной и хлопот не доставляла. Налюбовавшись дочерью, Хуррем позволила унести ее. Вздохнула:
– Какой мне сон снился…
– Какой? – переглянулись Зейнаб и Фатима.
– Будто Повелитель приходил и даже принес фирман с именем дочери.
– И как же он назвал маленькую принцессу?
– Не помню…
– Михримах он ее назвал, Хуррем. Это был не сон, Повелитель действительно приходил и принес вот это! – Фатима подала свернутый в трубочку фирман.
Хуррем не могла поверить своим глазам и ушам, даже руки дрожали, когда принимала свиток. Буквы прыгали перед глазами, их застилали слезы счастья. Сулейман объявлял о рождении дочери так, как обычно делали только о сыновьях, давал ей имя, а саму Хуррем снова называл Хасеки.
Оставался вопрос, почему Повелитель сделал это не сразу, почему принес столько горя, не приняв дочь в первый же день?
Уже все разузнавшая Фатима шепотом сообщила:
– Повелитель советовался с улемами, те объяснили, что нет такого закона, чтобы бросать наложницу после рождения ребенка, если султан этого не хочет. Повелитель решил оставить тебя Хасеки.
– А как Мехмед?
– Тоже хорошо, он даже не капризничал все эти дни, словно чувствовал, что вам тяжело. И грудь у кормилицы тоже взял.
Это ли не счастье – дети здоровы, любимый назвал Хасеки…
Оставался вопрос: кто же отравил, ведь она едва не умерла.
Фатима и Зейнаб в один голос советовали не вспоминать, но Хуррем все равно думала. Ответ пришел посреди ночи, вернее, просто приснился. Она увидела… Ибрагима и, не просыпаясь, поняла, что это сделано по его воле. Почему? Не знала сама, просто была убеждена, что это так.

Во дворце снова праздник, конечно, не такой, как при рождении сына, но, почуяв отно-шение султана к маленькой принцессе, многие поспешили засвидетельствовать свое почтение ей и ее матери. Хуррем принимала поздравления и выслушивала пожелания здоровья, красоты, счастья, богатства своей дочери, лежа за занавеской: чтобы никто не мог заглянуть за нее, по обеим сторонам стояли два дюжих евнуха, а у стены еще…
Но никто заглянуть не пытался, подходили, произносили речи, складывали подарки, кланялись и уходили.
Валиде морщилась:
– К чему было устраивать такой праздник в честь дочери?
– Это моя любимая принцесса. У меня же нет дочерей. Я буду баловать и задаривать маленькую Михримах.
Хуррем счастливо улыбалась.
У одного из евнухов, стоящих на страже подле занавеси, она заметила лишний палец. Стало чуть не по себе, к чему брать шестипалого евнуха? Евнух заметил ее взгляд, сму-щенно спрятал руку. Хуррем старалась не смотреть в сторону шестипалого евнуха, но не-вольно возвращалась взглядом к его руке.
Пришел поздравить и Ибрагим. Ему трудно далось такое решение, все же не так просто смотреть в глаза человеку, который выжил случайно…
Неожиданно для себя, когда Ибрагим подошел близко, чтобы произнести слова по-здравления (ему как близкому человеку было разрешено сделать это в комнате счастли-вой матери и даже посмотреть на новорожденную), Хуррем вдруг отчетливо произнесла:
– Я знаю, что это ты.
– Что?
– Ибрагим-паша, не пытайтесь отравить меня, в следующий раз пострадаете сами, а Повелитель все узнает.
Он сделал вид, что не понял, о чем речь, только недоуменно пожал плечами. Их не слы-шал никто, кроме Гюль, да и та делала вид, что занята разбором многочисленных подарков. Ибрагим постарался сделать непроницаемый вид, но на мгновение, всего на мгновение в темных глазах мелькнул испуг. Этого хватило, чтобы понять, что подозрения верные.
Но что могла поделать Хуррем, как доказать? Никак. Оставалось молчать.

И снова Сулейман нарушил все правила, в том числе толковые. Он так истосковался по своей Хуррем за время ее беременности, так желал ее, что вызвал в спальню, не дож-давшись окончания очистительного срока. Валиде, услышав о столь вопиющем наруше-нии, обиженно поджала губы, с трудом сдержав рвущееся изнутри ругательство:
– Сучка!
Она во всем винила Хуррем. А кто еще мог быть виновен, как не эта зеленоглазая ведь-ма? Околдовала Повелителя, не иначе.
Так решили все, обитательницы гарема снова шипели на Хуррем, словно это не они всего несколько дней назад несли подарки и говорили поздравления со счастливым разрешением от бремени и рождением красивой дочери.
А им было безразлично, если эти двое и были околдованы, то вместе. В объятиях друг друга они забывали обо всем, наслаждаясь новизной ощущений, словно наверстывали упущенное за время вынужденной разлуки.
Результат не замедлил сказаться: когда к осени Сулейман все же собрался в поход на Родос, Хуррем точно могла сказать, что беременна в третий раз.
Услышав такую новость, валиде схватилась за сердце:
– Да что же творится?! Неужели кроме нее рожать некому?
Третий ребенок за три года, в то время, когда Повелитель и не смотрит на остальных! Почему одной всё, а другим ничего? Где же справедливость?
На Хуррем снова смотрели волками, снова провожали завистливыми, даже ненавидя-щими взглядами.
А Повелитель отправился в поход, – таков удел всех правителей, недаром отец Сулейма-на султан Селим говорил сыну, что султан, который предпочтет седлу шелковые подуш-ки гарема, быстро потеряет все. Янычары тоже были наслышаны о странностях в гареме, Сулейман просто не мог оставаться в объятиях Хуррем, он должен воевать. К тому же по поводу Родоса у него были свои мысли…

Из послов европейских стран в Османской Турции только венецианский. Остальные мо-нархи предпочитали делать вид, что не подозревают о такой стране и исходящей от нее угрозе. И хотя в первый же год своего правления Сулейман сумел сделать то, чего не сделали до него прадед, дед и отец, – взять Белград, европейские монархи не считали его себе равным.
Сулеймана это бесило, его тянуло к Европе, вопреки советам своих визирей и особенно Пири-паши он стремился завоевывать земли на западе, а не на востоке. А на западе и севере лежала Европа, еще не подозревавшая, что ей предстоит испытать силу турецкого оружия сполна. Европа была страшно раздроблена, каждый монарх, чуть посильней соседей, норовил перетянуть одеяло на себя, а тех, кто врозь, бить легко, во всяком случае, возможно. И все-таки Сулейман начал не с европейских стран. Взяв в первый год Белград, на следующий в ту же сторону не пошел. Агенты европейских государств гадали, куда направит своих янычар и сипагов (конницу) молодой султан, к чему ему хороший флот, что задумал этот высокий, мертвенно-бледный человек?
А он решил подчинить себе Родос. К чему султану небольшой остров, да еще и в стороне от европейского побережья? Но Сулейман был прав: засевшие на острове рыцари не давали покоя кораблям, перевозившим товары из Европы в Стамбул и из Стамбула в Европу. Обидно дорого купить в Венеции отменные зеркала или дорогое оружие, тонкое стекло или прекрасные ткани и все это потерять из-за нападения пиратских кораблей.
Сулейман решил, что море от Босфора до итальянского сапожка принадлежит Османам и потому никто другой там хозяйничать не должен. Конечно, это не совпадало с интересами Венеции, но защищать Родос венецианцы не стали, никто другой, кроме самих рыцарей в крепости, тоже. К Рождеству Родос был взят турками…

Мирный год

Пока султан выживал с Родоса рыцарей, Хуррем вынашивала и рожала третьего ребенка. Снова стреляла пушка со стен Стамбула – у Повелителя родился сын! Второй сын Хуррем и третий из живущих. Сулейман назвал мальчика Абдуллой, что значит «раб Бога». Почему именно так, не знал никто.
Снова несли и везли подарки. Из Московии прибыли роскошные собольи шкурки, Хур-рем даже всплакнула, проводя рукой по мягкому, шелковистому меху. Хорош соболь на Руси, что и говорить, хорош. Но себе не оставила, заметив чуть завистливый взгляд Хаф-сы, подарила ей, мол, пусть подарок с далекого севера греет валиде.
929 год хиджры (1523 год) был счастливым. Все складывалось хорошо, третий ребенок родился здоровым, никто Хуррем и ее детей не травил, а султан впервые за много лет не повел никого в поход и даже к нему не готовился.
Сначала никто не поверил в миролюбие Османского правителя, считали, что снова хит-рит, наступит осень и Сулейман двинется… только вот куда? Никто не мог угадать. Ко всем дворам Европы летели сообщения агентов, гадавших, словно дети или воины, вы-брасывающие кости ради забавы. То казалось, что пойдут еще раз на Венгрию, но проходили недели, а большой барабан, собиравший войско в поход, молчал. Значит, поход начнется осенью? Тогда на север и запад не пойдут. Оставался восток. Неужели Персия?
Но султан и не собирался никуда идти. Этого не понимали многие, в том числе близкие к Сулейману люди. Поддерживал Ибрагим и, конечно, Хуррем. Так невольно эти двое, бывшие уже врагами, советовали одно и то же.
Почему, ведь Ибрагиму было бы выгодно ходить с Сулейманом в походы? Но выгодно только на первый взгляд. Грека больше устраивала мирная жизнь, он тяготел к купече-ским делам и предпочитал зарабатывать на торговле, а не на грабеже завоеванных го-родов.
Сам Сулейман размышлял здраво. Походы ради расширения территории не всегда оп-равданны, всему свое время, будут и походы…
Но для себя он усвоил другое: не только для завоеваний, но и для того, чтобы держать огромные территории в узде и просто в повиновении, нужна хорошая армия. Чтобы со-держать армию, нужны деньги. Чтобы были деньги, нужно, чтобы богател сам народ, а значит, заботиться нужно прежде всего о тех, кто засевает поля и собирает урожай, кто пасет скот и кормит тот же Стамбул.
Султан вовсе не был народным защитником, он просто трезво оценивал положение дел. Можно ходить в походы и привозить из них добычу, но эта добыча сделает богатыми только военачальников, на время янычар и других воинов, но не обогатит народ. Землепашец не может покинуть свое поле на полгода ради военной славы Повелителя, иначе ему нечего будет есть зимой.
Да и что такое военная слава, завоевания? Большую территорию легче завоевать, чем потом удержать, да и к чему чужие земли? Для их удержания нужны воины, чиновники, много людей, которые через некоторое время начнут жить своей жизнью, им будет не нужен султан и Стамбул. Стоит ли забираться далеко от дома, чтобы потом даже не знать, что происходит в самых дальних провинциях? Не проще ли получать дань, пусть не такую большую, как от покоренных земель, но зато не тратя даже на сбор ничего. Он сам предпочел бы получать дань только за то, что не нападает.
Но Сулейман хорошо понимал, что либо он завоевывает, либо его. Пока была передыш-ка, Европе не до завоеваний и крестовых походов, она едва дышит сама, без конца перекраивая собственные крошечные территории. Этим следовало воспользоваться и навести порядок в своей стране.

Многие начали ворчать, в первую очередь янычары, которым сидеть в городе все равно что тигру в клетке. Душа янычар, воспитанных в готовности к войне, ее и требовала.
Ворчал и Пири-паша. Старик говорил, что он устал, что пора на покой, но в то же время выговаривал Сулейману за бездеятельность, мол, растерять завоевания дедов и отцов легко, а попробуй что-то свое добавить… И при этом настойчиво звал на юг и восток, там много добычи, там не пустые европейские безделушки, а проверенное веками – бога-тая земля, богатые народы…
Сулейман на Персию идти не желал, его тянуло в Европу, и все чаще приходила мысль заменить Пири-пашу кем-то другим. Султан прекрасно знал, кем хотел бы заменить, но выгодное и приятное для него решение могло вызвать настоящий скандал, а потому Су-лейман никак не мог решиться. Смешно, человек, бросавший на штурм крепостей десятки тысяч воинов, легко отдававший приказ о начале смертоносной атаки, не мог решиться назначить человека, которому бесконечно доверял, своим визирем.
А еще он не хотел обижать отставкой верного Пири-пашу. Пусть старик уже мало что мог, пусть жил старыми реалиями, не понимал и не принимал новое, но он был разумен и давным-давно служил потомкам Османа.

Хуррем (она уже и сама себя называла теперь так, слишком много всего пережито под этим именем за столь короткое время) всегда тонко чувствовала настроение любимого, понимала, когда его нужно развеселить, а когда просто поддержать. Она умудрялась давать советы именно такие, каких ждал сам Сулейман, угадывая его собственные мысли. Чаще всего получалось, что повторяла то, что было в голове у самого султана, а он воспринимал это как поддержку.
Наверное, так и должно быть. Хуррем пока еще плохо разбиралась в политике, не так много знала, потому умение просто поддержать в нужный момент было ценней ее соб-ственных размышлений. Придет время, и она будет диктовать многое, но тогда еще бы-ло рано. Женское чутье помогало не говорить глупостей, не лезть со своими советами в то, в чем не разбиралась совсем. А там, где могла подсказать, Хуррем делала это так ловко, что Сулейману казалось, будто это он сам додумался.
Вот и сейчас, каким-то чутьем уловив, что Сулейман размышляет о замене Пири-паши и связанных с этим проблемах, Хуррем живо откликнулась:
– Совсем стар стал Пири-паша…
Она начала этот разговор неожиданно даже для себя, а уж для Сулеймана и вовсе не-жданно. Обернулся, вскинул на Хуррем глаза:
– Почему ты о нем?
Она присела у ног на ковер, удобней пристраивая свой уже большой живот, коснулась его ступни, потом колена, чуть улыбнулась:
– Сегодня видела, как он ковылял. На покой бы старику…
– А кого взамен поставлю?
Сказал и подумал: хорошо, что не слышит валиде, хотя ей все равно передадут, в гареме у стен есть уши, кизляр-ага все слышит. Где это видано, чтобы султан что-то обсуждал с наложницей, пусть даже хасеки?
– Ибрагим-пашу, кого же еще?
– Кого?
– Вы доверяете больше всего ему, больше, чем любому другому человеку на свете. Он умен, хорошо знает положение дел, у Ибрагим-паши налажены отношения с купцами, его любят в армии…
После таких слов кто мог бы обвинить Хуррем во враждебном отношении к Ибрагиму? На время все действительно затихло, после рождения Михримах Хуррем больше не пы-тались убить, во всяком случае, пока не пытались. А теперь Хуррем носила уже четвертого ребенка, и Зейнаб говорила, что снова будет мальчик. Счастливый Сулейман чувствовал себя именинником.
– Но Ибрагим не согласится…
Хуррем хотелось закричать, что спрашивать необязательно, любой был бы счастлив та-ким назначением, но она сдержалась, ни к чему выдавать истинное отношение к греку.
В ее совете кроме понимания реального положения дел и того, что по совету или без Сулейман все равно назначит Ибрагима визирем, был еще и расчет, что при новой должности греку будет некогда задумываться о доставлении неприятностей ей и детям. Ибрагим подчеркнуто выделял Мустафу, чем весьма радовал Махидевран. Если станет визирем, то баш-кадина и вовсе почувствует поддержку.
Но Хуррем была готова и на это, только бы отстали от нее и детей. Она сама тоже при-тихла, ни с кем не спорила, не ссорилась, стараясь держаться от всех подальше, а к детям поближе. Трое малышей даже при служанках и няньках требовали внимания, а тут еще очередная беременность. Хуррем носила детей легко и рожала так же. Михримах не в счет, если бы не отравили, девочка тоже родилась вовремя. Она действительно была очень хорошенькой, живой и быстро привыкла к всеобщему вниманию. Султан, как и обещал, принцессу баловал. Валиде поджимала губы:
– Вырастет капризной.
Мехмед уже в таком маленьком возрасте показывал недюжинный ум и способности, он легко схватывал итальянские слова, которые учила мать, и с Марией разговаривал по-итальянски. Это была просьба Хуррем, которую Мария с удовольствием выполняла. Она ежедневно подолгу беседовала с малышом, чтоб тот привыкал к разным языкам.
И снова валиде ворчала, потому что мальчик часто говорил на смеси турецкого и италь-янского, это приводило Хафсу просто в ужас, а у Мустафы вызывало зависть:
– Я тоже хочу учить итальянский!
Мустафе восемь, вполне взрослый мальчик. Махидевран тут же объявила, что Ибрагим найдет для шехзаде настоящего учителя, не то что эта нищая итальянка.
«Нищая итальянка» посмеялась:
– Дворец моих родителей немногим меньше султанского, об остальном я говорить не буду.
Сама Мария по-прежнему много времени проводила за разговорами с Хуррем. Она не сразу поверила, что женщина ничего за пределами дворца не видела и не знает:
– А как же родители?
– Рогатин маленький город, в нем нет огромных зданий и соборов. Но большой собор я однажды видела, когда ездила с отцом во Львов. Но тогда я была слишком мала, чтобы что-то понимать. А потом налетели татары и взяли меня в плен. Дальше была Кафа, но тоже за высоким забором в школе наложниц, а потом Стамбул и гарем.
Мария пыталась рассказывать о дворцах Рима и Флоренции, о живописи, скульптуре, о музыке… Она действительно оказалась высокообразованной женщиной, к тому же лю-бящей искусство и историю, Хуррем раскрыв рот слушала ее рассказы о Лоренцо Вели-колепном, о прекрасной Италии, о древнеримских императорах, о Цезаре, Августе, Алек-сандре Македонском… Рядом, так же раскрыв рот, слушал маленький Мехмед. Он мало что понимал, но стоял, завороженный плавной речью флорентийки.
Слушала Гюль. У нее появилась возможность выйти замуж за весьма состоятельного чиновника, даже Сулейман давал согласие, но Гюль на коленях умоляла Хуррем не отдавать ее:
– Мне так хорошо рядом с вами!
Хуррем не просто слушала, она училась. Занимательные истории рассказывались не только ради забавы или итальянского языка, они развивали мышление. Конечно, все двигалось очень медленно, иногда настолько, что Мария приходила в отчаяние, чтобы объяснить одно, ей приходилось долго рассказывать предысторию, она плохо знала ту-рецкий, Хуррем немного лучше итальянский, приходилось повторять и повторять… Но все же двигалось. В то время как другие обитательницы гарема пересказывали друг дружке сплетни или попросту сочиняли их, Хуррем либо возилась с детьми, либо чему-то училась.
Зато Сулейману становилось все интересней с ней беседовать и все менее интересно это делать с другими. Даже когда с Хуррем уже нельзя было спать рядом, он предпочитал не брать наложниц. Валиде выговаривала, Сулейман пожимал плечами:
– О чем с ними говорить?
– О любви!
– Валиде, о любви я могу говорить с одной женщиной – Хуррем, вы же знаете.
– Имея такой гарем, быть привязанным к одной!..
Хафса не зря злилась, третий год Сулейман и впрямь знал одну Хуррем, даже если брал кого-то на ночь, то только на ночь, выпроваживая немедленно. А наутро уже забывал, как зовут ту, с которой провел часть ночи.
Третий год Хуррем властвовала в душе Повелителя. Никто не мог поверить, что это про-длится долго, все ждали падения Хасеки, но его все не было. Хуррем, даже будучи беременной, умудрялась оставаться для султана самой красивой, самой лучшей, самой интересной. Все вокруг пожимали плечами:
– Околдовала, не иначе.

Сулейман назвал Ибрагим-пашу главным визирем. Скандал! Все понимали, что рано или поздно это произойдет, ждали этого. Но, как всегда, то, чего не желаешь, как бы ни ждал, происходит неожиданно.
Назначение сродни пощечине многим, тем, кто считал себя вправе рассчитывать на эту должность. Понимали, что Ибрагим самый достойный по деловым своим качествам, но родовитые, те, чьи отцы, деды и даже прадеды служили отцу, деду и даже прадеду Су-леймана, оскорбились возвышением безродного грека, вчерашнего раба. Что будет, если султан начет забывать прежние заслуги родов, саму родовитость? Это означало, что никакого заступничества, никакой надежды на достигнутое предками, самому нужно добывать положение при Повелителе. Могло ли такое понравиться? Нет.
Но Сулейман был готов к недовольству. Для назначения Ибрагима на место старого Пи-ри-паши ему требовался всего толчок. Этот толчок сделала Хуррем.
То, что Ибрагима ценит и валиде, Сулейман знал.
Все совпало: вопреки недовольству знатных пашей вчерашний раб Ибрагим-паша стал визирем. Он и раньше был правой рукой султана, а теперь стал таковым и официально.
Умный Пири-паша, делая наставления перед передачей власти, советовал только одно: набраться терпения и служить Повелителю не за страх, а на совесть. Ибрагим мысленно усмехнулся, но вслух ничего не сказал.
Перед назначением Сулейман беседовал с другом, Ибрагим пытался отказаться от на-значения, помня, каково было визирям при прежнем султане.
– Клянусь, я не сниму тебя с должности просто так, по капризу. Или вообще не сниму, пока сам не попросишься.
Ибрагим знал, что Сулейман свои клятвы держит, относится к произнесенным словам трепетно, но он не хотел навешивать на себя такой груз власти, а на султана такое недо-вольство пашой. Сулейман, поняв, в чем дело, махнул рукой:
– Всем хорош не будешь, пусть привыкают, что в милости у меня будут за заслуги, а не по родству или заслугам отцов. И сам не отказывайся, потому что кому, как не тебе, вместе со мной во все впрягаться? Я же все равно с тобой по всем вопросам советуюсь.
Ибрагим хотел сказать, что не по всем, но промолчал. Не все следует произносить, что подумалось, даже самому большому другу не все, что просится на язык, можно говорить. А уж то, что просилось на язык у Ибрагима, вовсе стоило от Сулеймана припрятать.

Тот год действительно был примечательным, в Венеции синьор Андреа Гритти все-таки дождался своей очереди и стал дожем. Ему было шестьдесят восемь, но новый дож от-личался отменным здоровьем, любовью к власти, женщинам и богатству. Власть он по-лучил, богатства хватало, а женщины все еще боготворили статного красавца с орлиным профилем. Гритти в таком возрасте умудрился соблазнить монахиню, которая произвела на свет очередного незаконнорожденного отпрыска Гритти. Венеция была в восторге!
Андреа Гритти обещал Османам вечный мир, впрочем, прекрасно понимая, что воевать просто не сможет. Но и турки воевать с Великолепной Синьорой тоже не желали, они с большим удовольствием получали оттуда зеркала, ткани, ковры, разные красивые без-делушки, в том числе изделия из цветного стекла.
Ибрагим был готов развивать торговые отношения с Венецией особенно активно. Нового визиря, как и нового дожа, вполне устраивал мир между странами и взаимовыгодная торговля. К тому же венецианцы умели благодарить тех, от кого что-то зависело. Однажды они преподнесли Ибрагиму перстень стоимостью в 4000 дукатов при годовом доходе дожа в 1800 дукатов, а простого венецианского чиновника в 100 дукатов.
Ибрагим, видно, умел использовать свое положение не во вред себе самому, ну и Тур-ции тоже. Бедестан наводнили товары из Венеции, а по Мраморному морю, так неза-метно переходящему в Средиземное, снова засновали венецианские корабли, тем более рыцари-пираты больше не мешали. Оставалось привести в чувство своих собственных, но это было еще впереди. Во всяком случае, венецианские корабли даже турецкие пираты старались не тратить. Вот как выгодно дарить дорогие подарки визирю!

Но к чести Ибрагима, он с головой погрузился в работу, которая требовала не только много времени, но и частого присутствия в самых разных местах и регионах. Голова Иб-рагима теперь постоянно была занята делами империи, ему оказалось не до душевных страданий. Но это не мешало ему мечтать о реванше и унижении Хуррем.
Сама же Хуррем искала, чем еще отвлечь опасного противника, чтобы тот больше ничего не замышлял против нее самой.
Искала и ведь нашла!
В гареме очень мало развлечений, ну сколько можно сплетничать, слушать птичек, раз-глядывать рыбок в бассейнах или прудах, просто прогуливаться по дорожкам сада? Еще был хамам, очень редкие поездки в каретах и иногда цирковые представления.
Когда султан или валиде вдруг решали порадовать обитательниц гарема каким-то пред-ставлением, это выливалось в настоящий праздник. Казалось, чем можно удивить тех, кто наряжается ежедневно? Но наложницы умудрялись и тут поразить друг дружку. Один наряд лучше другого, ярче, богаче, заметней. На представление собирались задолго до его начала, это время требовалось, чтобы обсудить и взаимно осудить вкусы, умение подобрать украшения, их богатство и блеск, решить, кому уже пора переселяться в Старый летний дворец, а кто еще может привлечь внимание.
Валиде нарочно оставляла время для таких разговоров, иначе и представление смотреть не будут, отвлекаясь на чужие наряды. В гареме не принято говорить громко, девушки словно шелестели, шепотком обмениваясь фразами и кивками – осуждением.
Сегодня предстояло выступление труппы, в которой есть мужчины, поэтому большин-ство девушек прикрыли лица. Вряд ли у воздушных гимнастов, делающих одно за другим сальто, была возможность хотя бы просто скосить глаза на обитательниц гарема, но понимание того, что рядом чужой мужчина, заставляло женщин прятать лица.

Хуррем исподтишка оглядывала собравшихся. Все-таки даже у закрытого лица есть свои преимущества. Накинутая на голову вуаль позволяла осторожно наблюдать, не выдавая себя.
За три года она привыкла быть одна, смеялась, старалась выглядеть и быть веселой, словно смех и улыбка защищали от дурного глаза, от чужой нелюбви и даже ненависти. Может, так и было?
По положению, имея троих детей от султана и будучи кадиной, она должна быть рядом с Гульфем, однако не стремилась к этим женщинам, понимая, что те постараются продемонстрировать, что она ниже по положению.
У кресла султана на ступеньке лежала большая подушка, все делали вид, что не знают, для кого она. Раньше это место предназначалось матери наследника баш-кадине, но в последние месяцы подушки на месте не оказывалось, а вошедший султан демонстра-тивно кивал Хуррем, и кизляр-ага быстро приносил на что сесть Хасеки. Сегодня подушка лежала, но ни Махидевран, ни Хуррем не решались занять место. Все ждали султана.
Первым пришел Ибрагим. И вдруг… нет, Хуррем была готова поклясться, что ей не почу-дилось. Глаза Хатидже Султан явно блеснули радостью при взгляде на нового визиря! Хуррем осторожно скосила глаза на сестру султана еще раз. Нет, не показалось, Хатидже действительно чуть смущенно потупилась, когда взгляд Ибрагима скользнул по ней.
Хатидже Султан сидела не в накинутой на голову вуали, а закрыв только нижнюю часть лица, глаза оставались на виду.
Размышлять долго не пришлось, вошел Повелитель, оглядел зал, нашел взглядом саму Хуррем и сделал ей знак, чтобы подошла. Женщина выполнила, склонившись перед Су-лейманом. Тот так же молча показал на подушку у своего кресла. Хуррем почувствовала, как полоснул по ней взгляд Махидевран. Было от чего, ее, мать наследника, лишали за-конного места, и кто – рабыня!
Зато Гульфем поглядывала на баш-кадину почти злорадно. Тоже было от чего, давно ли ее саму вот так же вытеснила отовсюду – из постели Сулеймана, а потом с этой подушки сама Махидевран? Фюлане, родившая самого первого сына Махмуда еще в Кафе, ни на что претендовать не могла, ее век оказался совсем коротким. Но в Манисе Гульфем и Махидевран сцепились не на шутку. Когда хитрой и умной Махидевран удалось оттес-нить соперницу и все же занять заветное место на подушке и в сердце Сулеймана, никто не сомневался, что она никому его не уступит. И вот тебе!..
Но Хуррем так привыкла к ненависти баш-кадины, что почти не обращала на нее внимания, ее занимало другое.
Началось представление. Акробаты, вернее, акробатки, выбежавшие на середину зала, принялись выделывать такие трюки, что казалось, у них вовсе нет костей, зато руки и ноги, как у сильных мужчин. Под музыку старшие подбрасывали и гнули младших, словно те были куклами, а не живыми девочками.
Хуррем почувствовала даже зависть, ведь сама была снова круглой, как шарик.
Уже со своего места, с подушки у ног султана, она снова пригляделась к Хатидже Сул-тан. Нет, не показалось, сестра Сулеймана явно благоволила к греку, она то и дело косила в его сторону взглядом, поймав ответный взгляд, почти вспыхивала, быстро отворачивалась, но почти сразу поворачивалась снова.
Для себя Хуррем уже решила, что будет делать. Хатидже понравился Ибрагим, сестричка Повелителя просто влюбилась. Ей давно пора замуж, извелась вся, а за кого? Просто паша не устроит, а у тех, кто постарше, есть гаремы.
У Османов не один закон, регулирующий жизнь султанской семьи, законов много. Есть такой, что запрещает мужьям султанских жен иметь гаремы. Верно, это оскорбление для сестры Повелителя – делить мужа с другой и быть одной из жен, пусть даже первой.

В тот же день Хуррем осторожно завела разговор о том, что Хатидже замуж давно пора.
– Знаю, – нахмурился Сулейман, – только за кого ее выдашь?
– За того, кто ей самой нравится.
– Кто это ей нравится? – У Сулеймана даже дрему как рукой сняло.
Хуррем тихонько рассмеялась:
– Тот же, кто и вам.
– Хуррем, говори, что знаешь, не люблю ваши женские штучки.
– Да вы слепой, что ли? Неужели не видели, как Хатидже на Ибрагим-пашу смотрит? А он на нее, – тут же на всякий случай добавила Хуррем.
Султан приподнялся на локте, он лежал после сытного обеда, честно борясь с дремотой, Хуррем сидела рядом.
– Ты уверена?
– Конечно. У Ибрагим-паши жены нет, детей тоже, он красив, умен, достойный муж для вашей сестры.
– А вдруг она против?
– А вы спросите и увидите сами.
Хуррем обратила внимание, что о согласии Ибрагима речь не идет, да и кому пришло бы в голову отказаться, если предложат жениться на сестре Повелителя, к тому же молодой, красивой и неглупой?
– Поговорите с валиде, только не говорите, что это я сказала.
Сулейман так и поступил. Когда он озадачил валиде вопросом об отношении Хатидже к Ибрагиму, Хафса даже чуть растерялась:
– Никогда бы не подумала, что вы способны такое заметить.
– Ну почему же? – чуть смутился Сулейман, мысленно благодаря наблюдательную Хур-рем. – Как вы полагаете, согласится ли Хатидже стать женой Ибрагим-паши?
– Она согласится, а вот согласитесь ли вы взять в родственники вчерашнего раба?
Сулейман поморщился, он никогда не считал Ибрагима рабом, даже тогда, когда тот им был.
– Я не считаю Ибрагима рабом.
– А сам Ибрагим?
Повелитель не ответил, он вдруг сообразил, что жениха-то не спросили. Согласится, куда он денется.
– Я поговорю с Ибрагимом. А вы с Хатидже.

Поговорить с Ибрагимом оказалось не так-то просто. Выход снова подсказала Хуррем:
– Предложите ему породниться. Он поймет.
– Ты уверена?
– Не Михримах же вы ему предлагаете? Ясно, что Хатидже.
Ибрагим согласился, он действительно умен и прекрасно понимал, что, отказавшись, просто закроет себе все пути. Сулейман хоть и не злопамятен, но отказа жениться на се-стре не простит. Хатидже не вызывала у Ибрагима ни приступов страсти, но и отторже-ния.

Свадьбу сыграли очень шумную, несколько дней проходили гуляния и состязания на Ипподроме. Султан подарил другу большой дворец возле Ипподрома, Ибрагиму понравилось, потому что это район, где издавна селились посланники разных стран, ведь даже не имея постоянных послов, монархи всегда держали немало агентов. Также рядом жили многие состоятельные купцы, в том числе венецианские…
Хуррем отдыхала душой. Казалось, в Стамбуле, а главное, в гареме наступил долгожданный мир. Сначала прошел праздник возрождения новой жизни, стамбульцы радовались, султан пожертвовал на празднование огромные деньги, ели от пуза, всюду неумолчно звучали зурны, сазы, били большие барабаны, раздавались голоса певцов, зазывал, крики приветствия и иногда отчаяния тех, кого ограбила рука нечестивца…
Сулейман все правильно понял: если нет войны, должен быть праздник. Разница только в том, что на войну уходят надолго, а праздник через несколько дней забудут и снова примутся злословить. На всех не угодишь, да это и не нужно. Если станешь экономно расходовать казну, скажут, что скуп, примешься часто устраивать праздники – сначала отпразднуют, а потом немедленно назовут транжирой. Ибрагим не советовал обращать внимание на злословие. Он прав…
Сорок раз по утрам совершали утреннюю молитву – сабах – в Айя-Софии. Все посты со-блюли, все положенные намазы отстояли, потом праздновали истово, чтобы Аллах ви-дел, что живут по правилам.
А в месяц раджаб падишах объявил, что выдает свою сестру за визиря Ибрагим-пашу и дарит молодым дворец Ипподрома.
Многих возмущало возвышение грека, давно возмущало, но понимали, что Повелитель слишком доверяет его советам, слишком привязан, готов во всем слушать до сих пор. Разумом понимали, что Ибрагим-паша самый достойный, действительно умен и разумен, что не одно и то же, что он хорошо разбирается в делах государства и польза будет большая.
Но визирь – это одно, а зять – другое. Отдавая Хатидже Султан Сулейману, падишах роднился с рабом! Пусть бывшим, пусть вчерашним, но все равно рабом. И хотя среди высокородных пашей нашлось бы мало желающих жениться на сестре Сулеймана (все помнили о законе, запрещающем иметь других женщин), выбор именно Ибрагима оскорбил многих. Получалось странное недовольство: на его место не хочу, но почему он, а не я?!
Никто не спрашивал Ибрагима, каково ему самому. Хатидже хороша собой, умна, моло-да, но ведь сердце может не лежать даже к самой красивой и умной женщине. На сча-стье Ибрагима, пока его сердце было отдано той, которая была для него недоступна, вернее, из-за невозможности обладания любовь быстро перерастала в ненависть. Так бывает, говорят, от ненависти до любви один шаг, но ведь и обратно тоже.
Ибрагим пока еще сам не осознал, что ненавидит Хуррем с каждым днем все сильнее, ему казалось, что он равнодушен, а сердечное волнение объяснял опасениями, как бы глупая женщина их не выдала. Видел, что этого никогда не будет, знал, что она будет молчать, но себе внушил, что боится этого.
Плохое внушение, того, кого опасаются или с чьей стороны боятся предательства, даже невольного, начинают ненавидеть. И удивительно, что чем больше получают доказа-тельств, что страх напрасен, тем сильнее боятся и сильнее ненавидят. Все кажется, будто человек обязательно предаст, обязательно погубит.
Гибели Ибрагим не боялся, в слишком жестоком мире он жил, чтобы не понимать, что жизнь человеческая мало что стоит, даже жизнь визиря и зятя падишаха. Куда сильнее он боялся падения, унижения, потому не желал быть главным визирем, малейшее по-нижение, уменьшение доверия, малейшая ошибка, и его просто затопчут, растерзают, заплюют его противники. Нет, не противники – враги, потому что противников у тех, кто рядом с троном, кто поднялся так высоко, особенно с самого низа, из нищеты, нет, все вокруг враги, даже те, кто улыбается по-дружески, заверяет в своей верности и дружбе. Каждый, кто не дополз до вершины, не достиг, не сумел, ненавидит того, кому удалось.
Если бы он понял, что единственным его настоящим союзником, для которого важен, прежде всего, султан, могла бы стать Хуррем, они вместе составили бы несокрушимую пару. Но как раз этого оба не могли, никогда, ни за что Хуррем бы не поверила Ибраги-му, а Ибрагим ей. Они были судьбой обречены ненавидеть друг друга и бояться. Два талантливых и сильных человека уже потратили и еще потратят много сил на противостояние.
Но сейчас им обоим предстояло радоваться.

Никто не знает, что именно испытывал Ибрагим во время свадьбы и после нее, но улы-бался он довольно убедительно. А если от улыбки сводило скулы, то все понимали – это от усталости. Восемь дней он развлекал тех, кто попроще, – янычар, сипахов, дворцовую челядь, потом пришла пора везти невесту в дом жениха, и очередь приниматься за за-столье дошла до знатных.
Гарем совсем опустел, потому что женщины, от валиде и баш-кадины до простых ра-бынь, отправились, кто готовить невесту к свадебной церемонии, а кто просто поглазеть. Хуррем не полагалось быть там, хотя она очень хотела хоть бы посмотреть. Но не пошла не только потому, что лезть со своим большим животом слишком опасно, но и потому, что в 24-й день месяца раджаб 930 года хиджры (28 мая 1524 года) у нее с самого утра начались схватки! То ли она ошиблась и повитухи тоже, то ли ребенок намеревался родиться раньше срока, но у Хасеки Хуррем начались роды.
– Вах, госпожа! Нужно немедленно сообщить валиде-султан!
– Нет, ничего не нужно. Пусть свадьба идет своим чередом. Я Аллах!
– Инш Аллах! – Зейнаб уже принялась распоряжаться, чтобы принесли побольше горячей воды.
Они видели, как хочется рабыням тоже посмотреть на счастливую Хатидже, а потому Фатиме пришлось даже раздать несколько пощечин, чтобы привести рабынь в чувство:
– Ваша госпожа рожает, а вы куда-то в сторону смотрите?!
Хуррем тихонько заплакала, но не от боли, а от обиды. Даже здесь она позади. Ну поче-му роды начались именно в этот день, не вчера, не завтра, не через неделю. В результате вокруг нее остались только самые верные: Зейнаб, Фатима и Гюль с Марией.
Тужась, Хуррем стискивала кулачки и клялась себе, что станет главной женщиной гаре-ма, станет во что бы то ни стало! Такой, легкое недомогание которой заставит прерваться любой праздник, а Повелителя сидеть у ее постели, а не в золотой карете рядом с сестрой на празднике!
Как она могла на такое рассчитывать, ведь не она мать первого шехзаде, у нее столько врагов, столько тех, кто говорит гадости, даже ни разу не видя и не слыша ее голоса, да-же таких, кому она что-то пожертвовала, чем-то помогла… Почему? Потому что стала лю-бимой женщиной Повелителя, не расталкивая других, никого не уничтожая, не губя ни-чьи жизни? Нужно было подкупать, злословить, делать гадости, а то и травить, убивать, клеветать? Тогда бы сплетни и слухи хоть были не зря.
На этой волне злости, обиды на всех, на свою судьбу, не позволившую ей просто любить мужчину, а ввергнувшую в ненависть и зависть гарема, где просто невозможно сохранить душу незапятнанной, заставившую сменить веру, забыть свое имя, свою родину, Хуррем родила быстро, хотя и довольно тяжело.

Сулейман сидел на празднике, ждал, пока произнесут все заготовленные поздравитель-ные речи, пока поэты прочитают сочиненные ими стихи, среди которых не нашлось дос-тойных, только слабое подражание былым поэтам, пока прозвучат все пожелания пло-довитости и счастья молодым… Праздник казался бесконечным…
И вдруг…
Даже гром барабанов и голоса многочисленных зурн, приветственные возгласы гостей и шум на улице не смогли скрыть выстрела пушки на стене.
– Пушка?!
К поднявшемуся во весь рост султану подскочил присланный кизляр-агой евнух:
– Повелитель, Хасеки Хуррем Султан родила вам сына.
Точно так же, как пушечный выстрел пробился сквозь свадебный шум, этот тихий голос евнуха был услышан гостями.
Теперь поздравления слышались уже в его адрес.
Махидевран просто перекосило от злости:
– Нашла время рожать! Не могла до завтра дотерпеть, даже свадьбу Хатидже умудри-лась испортить.
Валиде, видя счастливые глаза сына, тихонько возразила:
– Да ведь роды не ждут и не спрашивают, когда можно, а когда нет.
– Это она нарочно вызвала их сегодня!
Сам Сулейман гордо провозгласил:
– Сын Хасеки Хуррем, названный в честь моего прославленного прадеда Мехмеда Фатиха, уже есть, теперь нужно назвать в честь моего отца. Называю сына, рожденного Хасеки Хуррем, Селимом. А уж будет ли он Явузом или Хаяли (Мечтателем), покажет время. Бисмиллах!
Он снял с руки перстень с огромным рубином и протянул гонцу:
– Передай это в дар Хасеки. А это тебе, – в руку принесшего хорошую весть перекочевал еще один перстень поменьше. – А еще скажи, что я велю сделать ступеньки из золота, чтобы она могла садиться в седло, как она хотела.
Слова потонули в гуле одобрения, словно то, как станет султанша взбираться на коня, было самым важным.
Махидевран снова не сдержалась:
– Ступеньки ей из золота? Чтобы на шею Повелителю удобней взбираться!
– Замолчи, ты с ума сошла?! – Хафса стиснула руку Махидевран так, что остались следы пальцев.
Хорошо, что женщины сидели отдельно за решеткой, чтобы не быть видными мужчинам, но все слышать. Ажурная косая решетка позволяла видеть только силуэты и слышать их нежные голоса, волнуя воображение гостей.
Хафса молила Бога, чтобы Сулейман не слышал ничего из сказанного Махидевран, иначе завтра баш-кадина может вернуться в Летний дворец. Ей самой тоже вовсе не понравилось такое совпадение, но валиде понимала, что Хуррем не нарочно подгадала роды.

0

14

У несчастной Махидевран улыбка перекошена так, что остальные стараются в ее сторону не смотреть. Есть от чего кривиться, у Повелителя четвертый сын, у Хуррем уже третий… Сколько же эта сучка будет приносить потомство? И ведь какое живучее! Первый щенок грудь не брал, девчонка родилась до срока, этот, кажется, тоже, но прибежавшая из гарема рабыня подтвердила: да, Хуррем родила здоровенького мальчика. Махидевран едва не плакала. Она поняла бы султана, если бы соперница обладала выдающейся красотой, а так… Ведьма, не иначе.
Конечно, ведьма! – твердо решила для себя Махидевран. Сердце несчастной женщины обливалось кровью. Она вовсе не была злой или такой уж коварной и искренне любила султана, но провела рядом с ним совсем немного времени. Сначала между ней и Пове-лителем влезла наглая Гульфем, а потом вот эта зеленоглазая ведьма.
Молодая женщина, любившая и не так давно любимая, чувствовала себя ненужной и от этого несчастной. Махидевран сильно похудела, хотя и не стала гибким стебельком, каким была когда-то, она применяла разные средства, чтобы улучшить цвет лица и свою кожу, чтобы не допустить морщинки, тщательно следила за своим телом, чтобы на нем не было ни единой лишней волосинки, делала все, чтобы быть привлекательной. Темные глаза баш-кадины сверкали, встречаясь с глазами Повелителя, светились радостью, стоило ей увидеть Сулеймана…
Но все напрасно, его сердце похитила эта ведьма…
Что оставалось Махидевран? Только бороться за свою власть в гареме, за то, чтобы ее сын стал следующим султаном, чтобы проклятая ведьма не внушила Повелителю мысль сделать шехзаде ее щенка. Да-да, Махидевран уже боялась даже этого.
Но у нее оставалась надежда, что Хуррем все же надоест Повелителю, баш-кадина уже не надеялась вернуться в спальню султана, она хотела только того, чтобы из этой спальни ушла соперница. Пусть там будет кто угодно другой, только не эта Хуррем!
Подумав об этом, Махидевран даже обернулась к валиде, но прикусила язык, не время сейчас о таком. Валиде заметила ее порыв, как и то, что невестка сдержала себя. Мыс-ленно похвалила Махидевран за сдержанность, не время проявлять к Хуррем какую-то злобу, Повелитель счастлив не только свадьбой сестры и любимого друга, но и рождением еще одного сына. Всему свое время, спадет с глаз Повелителя пелена, и Хуррем не вечна в его спальне.
Вымученно улыбаясь, Махидевран делала вид, что радуется празднику Хатидже. У нее такого не было, султаны уже давно не женились, а просто держали наложниц в гареме. Можно стать кадиной, даже баш-кадиной, но это все равно не венчанная жена, все равно рабыня, даже если не купленная. Кроме того, Ибрагим обречен быть верным жене, у него не будет гарема, а значит, у Хатидже не будет соперниц. Счастливая… А всего лишь надо было родиться сестрой султана.
Хафса с тревогой наблюдала за Махидевран. Она понимала все, что чувствовала баш-кадина, сама когда-то испытывала подобное. Счастливая соперница, невнимание мужа, страх перед будущим… Правда, Хафсе в свое время было еще хуже. Махидевран хотя бы какое-то время была любима, а она сама и того не испытала, очень красивая и сознающая это Хафса была вынуждена мириться с откровенным пренебрежением Селима. Мало того, Селим не был султаном и едва ли мог им стать, тогда никто не знал, что будет.
Но мудрая Хафса все равно понимала чувства брошенной женщины. У Хафсы тогда хва-тило ума не восстановить сына против отца, никогда не сказать ни единого дурного сло-ва, ни взглядом, ни вздохом не дать понять Сулейману, что презирает Селима, что не держит на него обиду, не показать, насколько несчастна. Понял ли Сулейман? Если и понял, то только сейчас, при жизни отца она удержала сына от протеста, даже от негодных мыслей об этом.
Сумеет ли это сделать Махидевран, не внушит ли, пусть даже невольно, Мустафе чув-ство досады, злости на отца из-за несчастья матери? Не может же мальчик не видеть, что творится? Этого Хафса боялась больше всего, она решила после свадьбы поговорить с матерью Мустафы, объяснить ей опасность такого внушения. Мустафа не должен возненавидеть братьев, чувствовать опасность, исходящую от них, стать им врагом.

Конечно, все в гареме заметили недовольство и даже несчастье Махидевран. И правда, почему мать Мустафы после его рождения Повелитель удалил из своей спальни, радо-вался растущему сыну, но Махидевран к себе не брал, может, потому, что ее заменила Гульфем? А вот Хуррем берет к себе, и та снова рожает ему детей. Уже четверо за непол-ные четыре года!
На следующий день Хафса позвала к себе Махидевран:
– Как Мустафа? Мальчик здоров после праздников?
– Здоров, благодарю вас, валиде-султан.
– А ты здорова ли?
– Здорова.
– Не похоже.
– Голова болит от шума и криков. Мы не привыкли к такому. Это мужчины, которые хо-дят в походы, могут терпеть барабаны, а для слабых женщин тяжело.
Она пыталась делать вид, что все хорошо. Вечером долго не могла заснуть, все пыталась понять, как ей быть, как вести себя. Разум подсказывал, что Повелителя не вернуть, а глупое сердце продолжало надеяться. Но как об этом скажешь кому-то, даже валиде? Махидевран продолжала вымученно улыбаться, ссылаясь на головную боль из-за шума.
– Махидевран, я хочу с тобой поговорить. Никогда раньше не рассказывала, хотя, думаю, ты все знаешь сама. Садись, послушай.
Конечно, им лучше бы выйти в кешк, чтобы кто-то хоть ненароком не услышал, но, с од-ной стороны, Хафса действительно собиралась говорить то, что известно всем, с другой – была уверена, что не подслушают, покои валиде так расположены, что подслушивать некому.
– Все знают, как трудно мне было рядом с султаном Селимом, каково пришлось. Но я все вытерпела, когда наступили трудные времена, – Хафса не стала говорить, что других просто не было, – я перестала думать о собственном счастье или несчастье, я думала только о Сулеймане.
– Вы воспитали прекрасного сына, валиде-султан…
– Знаю, но сейчас не о том. Главное, я сумела не внушить ему ненависть к отцу, это спасло Сулейману жизнь. Понимаешь? Что бы ни было с тобой, постарайся, чтобы этого не заметил Мустафа. Он должен знать, что любим отцом, и сам должен любить Повелителя. А для этого не должен видеть несчастья матери. Ты меня слышишь? Понимаешь ли?
Как ни сдерживалась Махидевран, а слезы на глазах выступили.
– Понимаю, только смогу ли? Повелитель без конца возится с Мехмедом и Михримах. Нянчится с ними, восхищается.
– Они совсем маленькие. Мехмед толковый мальчик, но не толковей Мустафы. А Михримах просто девочка, Повелитель мечтал о дочери, тем более, она хорошенькая. Они дети и твоему сыну не угроза.
Махидевран даже возражать не стала, она прекрасно понимала, что валиде лжет сама себе. Как могут братья не быть угрозой? Султан Селим был младшим, да и Сулейман тоже…
Хафса долго еще убеждала Махидевран, та кивала, постепенно разговор пошел просто о делах в гареме, о вчерашней свадьбе. Уже перед уходом баш-кадина вспомнила:
– А вы видели новорожденного, каков он?
Хафса заметно смутилась, вчера она не стала заходить к Хуррем, все размышляла, как станет разговаривать с Махидевран, а сегодня прямо с утра этим и занялась, да вот заговорились… Уже полуденная молитва прошла, а она до сих пор не навестила роженицу.
Постаралась ответить как можно безразличней:
– Нет, я еще не была. Сейчас схожу…
Махидевран очень понравился ответ валиде, отмахнулась:
– Она, наверное, спит. Или разглядывает перстень Повелителя.

Нет, Хуррем не спала и перстень не рассматривала. Она кормила маленького Селима, решив кормить самой, как делала с другими сыновьями. Так надежней.
Женщину никто до сих пор не навестил. Хуррем знала, что пушка выстрелила, Повели-тель прислал подарки, добавив к перстню еще много всего. Но мужчине нельзя прихо-дить к рожавшей женщине целых сорок дней, значит, его ждать не стоило. Хуррем и не ждала, но почему же не зашла ни валиде, никто из одалисок, даже те, кто только вчера подлизывались на всякий случай?
Хотя с одалисками понятно, они ждут, как поведет себя валиде. Сейчас весь гарем ждет, притихнув. А валиде словно и не догадывается, что у нее новый внук. Хуррем старалась не плакать, она знала, что должна выглядеть довольной и счастливой, когда к ней придут. Покормила Селима, отдала, чтобы уложили спать. Потом покормила маленького Абдуллу. Михримах уже не сосала грудь, да если бы и так, у нее есть кормилица.
Хуррем приласкала дочку и старшего сынишку…
Напряженно ждала, но никто не появлялся. Отдав малышей Гюль и Марии, чтобы погу-ляли, вдруг села к столу и попросила писчие принадлежности. На лист легли строчки:

Счастливцы вы, ведь вас не разлучить,
Аллах соединил навеки ваши души.
Теперь любовью предстоит вам жить,
Ее прекрасный голос только слушать.

Хуррем извинялась за то, что не смогла поздравить сама и передать приготовленные подарки.
Она задумалась, не отправить ли подарки с евнухом, но потом решила подождать, что-то подсказывало не торопиться. Женщина снова вскинула перо. Обещала сказать пожелания счастья лично и подарки преподнести тоже.

Немного погодя раздался стук в дверь.
– Валиде! – вскинулась Хуррем. Фатима как-то странно покачала головой.
Вошел кизляр-ага, он не мужчина, ему можно входить даже к только что родившей женщине. Произносил слова поздравления, желал здоровья Хасеки Хуррем и новорожденному, но как-то странно отводил глаза. Кизляр-аге не привыкать, у него глаза редко поднимаются от пола, и как только видит все вокруг? Но смотрел как-то не так, словно не собирался и в то же время жаждал что-то сказать.
– Здоров ли Повелитель?
– Инш Аллах!
– Как молодые?
– Все хорошо.
Тогда кто же и что произошло?
– Я хотела передать Хатидже Султан и Ибрагим-паше письмо с извинением, – Хуррем протянула незапечатанный лист кизляр-аге, тот взял лист и снова опустил глаза, но не уходил. Значит, есть что сказать.
– Как здоровье валиде-султан?
– Она приболела…
– Что с ней?! – Хуррем испугалась по-настоящему. Вот почему нет валиде, а она-то дума-ла, что та просто не желает видеть внука!
Но то, как именно прятал глаза кизляр-ага, заставляло подозревать, что не все так просто. Евнух говорил о недуге как-то так, словно валиде всего лишь прикусила губу или ударилась локтем. Ах, вы так?!
Хуррем взволнованно просила передать пожелания здоровья и долголетия валиде, из-винялась за то, что не может прийти и пожелать лично, ведь ей нельзя выходить.
– Если бы было можно, я поползла бы на четвереньках или побрела, держась за стену. Может, мне все-таки разрешат выйти? Кизляр-ага, вечером, когда никто не видит? – А глаза смотрели насмешливо.
– Нет-нет, не стоит, ей уже лучше, намного лучше.
И снова Хуррем передавала приветы и свои пожелания. Кизляр-ага поторопился уйти. Вот теперь он не лгал.
Хуррем повернулась к Фатиме:
– Это будет большим нарушением, если я выйду из комнаты?
– Женщине нельзя видеть мужчину до конца очистительных дней, вернее, мужчине ее.
– Мужчин в гареме нет. Я чувствую себя достаточно хорошо. Ну-ка, одеваться!
– Госпожа, стоит ли?
– Это к Хатидже я не могу поехать, чтобы ненароком не увидел Ибрагим-паша, хотя и там можно скрыться. А что мешает сходить к валиде и пожелать здоровья больной?

– Ничего, это для нее будет уроком. Совсем зазналась, завладела сердцем Повелителя, не допуская никого, – в голосе Махидевран горечь и боль, но губы привычно улыбаются.
Хафса же сидела как на иголках, когда она вдруг решила не идти к Хуррем и новорож-денному внуку, делая вид, что больна, все казалось правильным. Не пошла сразу, хотя надо бы, теперь стоит сделать вид, что это из-за недуга. У валиде давно больно сердце, после стольких дней волнений праздника неудивительно, что оно снова прихватило.
Но у гарема чуткие уши и глаза, они все слышат и видят, кизляр-ага не зря смотрел в сторону, в гареме знали, что валиде не больна, а притворяется.
Стук в дверь раздался неожиданно, и одновременно с евнухом почти вбежала взволно-ванная Хуррем. Хафса не успела не только прилечь, изображая нездоровье, но и выпус-тить из рук кусочек пахлавы. Насмешливый взгляд Хасеки окинул стол, полный яств, си-дящих явно за приятной беседой валиде и баш-кадину, и опустился вниз:
– Валиде… Махидевран… Кизляр-ага сказал, что вы больны, иначе я не посмела бы прийти без зова. Валиде-султан, как ваше здоровье? Примите мои поздравления со вчерашним событием и позвольте сообщить о рождении внука. Повелитель решил назвать его в честь своего отца Селимом.
Она все рассчитала верно, Хафса отмахнулась от невестки:
– Я знаю.
И тем самым выдала свою осведомленность и то, что не пришла навестить намеренно. Это граничило с оскорблением, но Хуррем сумела сдержаться, напротив, принялась с особенным волнением расспрашивать валиде о ее недуге, словно важнее недомогания Хафсы не было ничего.
– Валиде, простите мою настойчивость. Мне очень хотелось расспросить о свадьбе Ха-тидже Султан и Ибрагим-паши, на которой я не смогла побывать, и показать вам внука, но, узнав, что вы больны, я поспешила навестить, чтобы пожелать здоровья. Надеюсь, вам вскоре станет лучше, и вы сможете увидеть сына Повелителя, которого падишах на-звал в честь своего отца Селимом. Еще раз прошу простить.
Хуррем поклонилась, как положено, и прежде чем Хафса успела ответить, вышла из ее покоев. Она не стала пятиться и выходить спиной, как полагалось бы наложнице и даже кадине, она бросала вызов, отворачиваясь от валиде, глаза Хасеки при этом сверкнули, словно этот вызов подтверждая.
Служанки Хуррем пятились, как положено…
Своим появлением и словами Хуррем поставила Хафсу в неловкое положение, вернее, в таковое валиде поставила себя сама. Если бы она действительно была больна или просто успела прилечь, болезнь изображая, все выглядело бы прилично, но Хуррем застала валиде врасплох, теперь все будут знать, что ее болезнь ложная.
Хафса решила не обращать внимания на болтовню гарема, ясно, что никто не осудит валиде, все дурные слова достанутся Хуррем. То, что валиде не стала немедленно наве-щать родившую невестку, давало всем понять, что валиде не одобряет увлечение своего сына этой женщиной.

Вызов

Хуррем действительно бросила вызов. Если раньше она норовила уходить от любых столкновений, отвечать смехом на любые выпады против себя, то теперь вдруг почувст-вовала настоящую злость. Конечно, свадьба Хатидже куда важней, но свадьба была вчера, сегодня можно бы вспомнить, что родился внук? Пусть далеко не первый, даже у самой Хуррем четвертый ребенок, но ведь и Сулейман далеко не старший из сыновей, и сама Айше Хафса не старшая и не любимая дочь.
Неужели так будет всегда, неужели ее, Хуррем, дети всегда будут на заднем плане? А впереди кто, только Мустафа. Разве рождение одного сына, тоже ведь не первенца, дает право Махидевран чувствовать себя хозяйкой не меньшей, чем валиде? Даже на-звав Хуррем Хасеки, то есть особо любимой и приближенной к себе, Повелитель не смог поставить ее выше баш-кадины – матери наследника.
Она кормила малышей, кусая губы от досады, когда мудрая Фатима вдруг начала гово-рить:
– Госпожа сердится из-за того, что валиде не пришла посмотреть внука? Но ведь кизляр-ага сказал, что она больна?
– Не больна, и даже плохо делает вид, что больна! Ей не нужны мои дети, у нее есть Мустафа!
– Хуррем Султан, позвольте мне сказать…
– Говори. И не разговаривай со мной так, словно я недоступна. Мне очень тошно, Фати-ма. Сына родила, а поздравлений не слышу, никто даже не поинтересовался ни моим здоровьем, ни новорожденным принцем. Неужели так будет всегда?
– Я об этом и хочу поговорить. Махидевран Султан долго ждала своего часа, очень дол-го.
– Да она давно баш-кадина!
– Давно, но только потому, что не было матери Махмуда. И пока был жив сам шехзаде Махмуд, сила Махидевран не была настоящей. Только когда Мустафа стал первым шех-заде, Махидевран стала настоящей баш-кадиной. Шехзаде Мустафа родился еще в прежние дни, когда и сам Повелитель не был султаном, это очень важно. Потому для валиде и самого падишаха этот сын так важен.
– Я понимаю, что он наследник, и даже думать не хочу ни о чем плохом для шехзаде Мустафы. Но что же делать мне? Почему мои дети не интересны, не нужны валиде?
– Они просто еще совсем малы. Их никто не воспринимает как настоящих принцев и принцессу. И у них нет другой защиты, кроме их матери. Пока дети в гареме с матерью, даже их отец султан им не защита. Нужно, чтобы вы это поняли, и пока они не подрас-тут, не делали и не говорили ничего, что могло бы повредить детям.
Некоторое время Хуррем молча смотрела на Фатиму, пытаясь осознать то, что услышала. Старая рабыня права, пока дети в гареме, пока сыновья не ушли под опеку отца и других мужчин, им защитой только мать.
– Что мне делать, как удержать Повелителя?
– Вспомните, чем вы славились всегда? Смехом, весельем, приветливостью. Хуррем, вот вы кто. Не стоит забывать об этом сейчас.
– Но смеяться совсем не хочется.
– Нужно. Мужчины не любят женщин, в чем-то их упрекающих. Махидевран допустила в этом ошибку, не повторяйте. Только приветливость, только ласка и веселье.
– Но как можно быть приветливой, если мужчина провел ночь с другой?
– Вы можете что-то изменить? Запретить?
– Нет.
– Тогда зачем морщить лоб, чтобы на нем легла ненужная складка? К приветливому лицу хочется возвращаться, к хмурому и недовольному, к упрекам и слезам никому возвращаться не хочется. Запомните это.
Хуррем только вздохнула в ответ. Фатима, ободренная тем, что Хасеки слушает, продол-жила наставления:
– Вы не должны отвлекаться на валиде и Махидевран, не они главное.
– А кто, Повелитель?
– Конечно, Повелитель и ваши дети, прежде всего, Мехмед. Он умный и красивый мальчик, Повелитель очень любит этого сына, если Аллаху будет угодно, то Мехмед вырастет красивым и умным мужчиной.
– Инш Аллах!
– Инш Аллах! – отозвалась Фатима. – Но пока он мал, вы должны сделать все, чтобы мальчик рос таким. Махидевран допускает главную ошибку: она старается внушить Мустафе, что он самый лучший, что остальные ничего не стоят. И это вместо того, чтобы делать сына лучшим. Шехзаде Мустафа всем хорош, но из-за матери все больше зазнается. Ему будет очень трудно признать кого-то из братьев равным. Я пока не буду говорить дальше, но вы подумайте над тем, что уже сказано. Привлекайте Повелителя тем, чем привлекли с самого начала, – улыбкой и умом, в этом вам нет равной. И Мехмеда старайтесь воспитать таким же, все время подчеркивая, что Мустафа старший и что его нужно любить.
– Это зачем?
– Госпожа, вы молоды, и хотя многое повидали, жизнь еще многому научит. Она не за-канчивается завтра и бывает совсем не такой, как хотелось бы или как ожидали.
– Хочешь сказать, что Мустафа и сам не так давно стал наследником?
– И это верно, но сказать я хочу иное. Брату трудно ненавидеть брата в ответ на его лю-бовь, пока оба дети. А к тому времени, когда оба повзрослеют, войдет в привычку и много воды утечет… К тому же, если Повелитель увидит, что Махидевран настраивает своего сына на ненависть и презрение, а вы своих на любовь, он не сможет не оценить вашу мудрость.
Она еще долго внушала Хуррем, что ненавистью в гареме вызовешь только ненависть.
– Но что бы я ни делала, меня все равно ненавидят.
– Это зависть, ее не избежать.
После разговора Хуррем решила написать Сулейману письмо, сообщить, что родила еще одного сына. Думать о возможной судьбе этого ребенка не хотелось. Хуррем помнила, что пришедший к власти султан уничтожает все мужское потомство, могущее претендовать на трон, кроме него самого.
Нужно изменить этот страшный закон! Почему брат должен убивать братьев?
Она вдруг усмехнулась: задумалась об изменении закона, данного Мехмедом Фатихом… Самой бы выжить и детей вырастить…

Сулейман отправился в гости к молодым. На свадьбе Ибрагим сказал, что такого пира не может быть ни у кого на свете, когда задетый падишах возразил, грек рассмеялся:
– Повелитель, ты можешь устроить любой пир, пригласив хоть всех османов, но у тебя никогда не будет на пиру в гостях Повелителя, Тени Аллаха на земле!
Сулейман рассмеялся шутке друга, но его чуть задело обращение на «ты», все же не стоило этого делать при таком количестве чужих людей вокруг. Постарался тут же забыть об этой неловкости, даже забыл, но внутри осела маленькая песчинка недовольства.
Это была не первая песчинка, уже не раз, даже не замечая того, Ибрагим демонстриро-вал свое превосходство над Сулейманом. Не нарочно, так получалось. Они давно вместе, очень давно, с того самого времени, как Селим стал султаном, отправив Сулеймана бейлербеем в Манису. Грек всегда был на полшага впереди, демонстрируя свои знания и способность очень быстро схватывать новое. Нет, Сулейман не отставал, но пока он в Трапезунде, а потом Кафе просто жил, Ибрагим учился в дворцовой школе, а учили там серьезно.
Ибрагим знал больше шехзаде Сулеймана, был умен и любил верховодить. Это и нравилось, и не нравилось Сулейману, но у него больше не было друзей, его наставник Ахмед-паша мудр, слагал великолепные стихи, но он был стар, а потому для дружбы не годился. Может, потому Сулейман столь сильно попал под влияние друга…
Но время шло, недостаток образования Сулейман успешно наверстывал, добавляя и собственные размышления, стихи он слагал уже куда лучше грека, книг прочел не меньше, но все же большую часть сведений и советов получал от друга. После смерти Ахмед-паши и вовсе беседовал в основном с Ибрагимом. И снова грек демонстрировал свое превосходство, не явно, не прямо, замечанием, сделанным вскользь, брошенным словом, насмешливым взглядом…
Как ни был умен Ибрагим, он не понимал, что из миллионов малых песчинок состоит огромная пустыня, из крохотных капелек воды море, из мгновений вечность. Так рано или поздно, накопившись, эти крохотные обиды и унижения превратятся в большой ка-мень, который потопит их с Сулейманом дружбу. Тем более, Сулейман быстро наверстывал упущенное и во многом даже ушел вперед своего друга.
Когда стал султаном, даже не подумал оставить друга в стороне. Сначала сделал сокольничим, потом смотрителем внутренних покоев, чтобы всегда был рядом, чтобы иметь возможность посоветоваться, чувствовать опору и поддержку.
Они оба были совершенно неопытны, когда в первый год пошли на Белград, но именно неопытность и непредвзятость помогли иначе посмотреть на проблему, и та разреши-лась, Белград, который не смогли одолеть предки, пал к ногам Сулеймана.
И Родосом тоже овладели не воинским умением, а разумом, осаждать можно было еще долго, но Сулейман правильно выбрал время и, пусть ценой немалых потерь в войсках, одолел рыцарей.
Султан набирался опыта, и вместе с тем крепла его уверенность в себе, подсказывать ему прямо становилось все трудней. Но Ибрагим не беспокоился, у него было не просто средство влияния на султана, умный грек знал, что есть то, в чем он во много раз сильнее Повелителя. Дело в том, что Ибрагим был гораздо свободней султана, даже будучи рабом, он мог свободно передвигаться, беседовать с людьми, он мог видеть жизнь за пределами дворца и знал о ней в тысячу раз больше Сулеймана. Султан поневоле был ограничен теми сведениями, которые находили нужным докладывать, пересказывать, доносить ему. Это было далеко не все, что следовало знать. Манипулируя этими сведениями, можно было серьезно влиять на решения Повелителя.
Несмотря на свою молодость Сулейман прекрасно понимал, что им могут и будут пы-таться манипулировать. Он знал, что большинству доверять просто нельзя, что каждый при дворе будет пытаться перетянуть все на себя, а потому верил, прежде всего, старому другу, то есть Ибрагиму. В этом доверии и была главная сила Ибрагима.
В гареме Сулейман был, словно в лесу ночью, всем распоряжались и обо всем ему рас-сказывали валиде и кизляр-ага, дополняя друг друга, они довольно успешно управляли беспокойным хозяйством из сотен женщин, детей и евнухов. Это сильно облегчало жизнь султану. Конечно, он знал лишь малую часть того, что происходило в гареме, ему доносили только самое важное, старательно скрывая очень и очень многое.
А о жизни вне дворца рассказывал Ибрагим. Конечно, были и те, кто доносил по долгу службы, но это была все та же обрывочная информация. К чести Ибрагима, он действи-тельно разбирался в том, что творится в Стамбуле и стране, наладил отношения со мно-гими купцами и дипломатами. Официально в Стамбуле почти не было постоянных ино-странных послов, только от Венецианской республики, да еще пара посланников, ос-тальные прибывали и убывали по мере необходимости.
Доклады глав самых разных служб, доклады бейлербеев с мест, доклады янычарских пашей и даже имамов теперь стекались к Ибрагиму. И в основном от него теперь полу-чал нужные сведения Сулейман. Понимал ли султан, в какую зависимость попадал от старого друга? Понимал, но что он мог поделать? Ибрагим даже советовал султану в пе-реодетом виде гулять по рынкам и улицам Стамбула, чтобы своими глазами видеть, чем живет столица. Но Сулейман счел это неуместным, а вернее, боялся увидеть то, за что просто прикажет казнить виновных и выдаст себя в первый же день.
И снова Ибрагим был на шаг впереди, снова Сулейман поступал по его если не подсказ-ке, то наводке. Нельзя сказать, что Сулейман не понимал зависимости, скорее просто не желал ее замечать. Эта власть очень нравилась греку и вовсе не нравилась султану. Снова было превосходство раба над господином, и снова откладывались крохотные песчинки, готовые когда-нибудь погрести под песчаной горой старую дружбу и доверие.
Но пока это не грозило, султан еще только набирал силу, советовать все равно было не-кому, да и рассказывать о мире за пределами дворца тоже. Сулейман правил четвертый год из предстоящих ему сорока шести, все еще было впереди.

А потом между ними словно встала Хуррем. Сначала казалось, Ибрагим счастлив счастьем Повелителя, потом даже пытался найти Хуррем замену, но поняв, что это не получится, просто не обращал на Хасеки внимания. Но для Сулеймана Хуррем была важна не просто как необычная женщина, он был влюблен не в одни ее зеленые глаза или золотые волосы, Сулейман любил и ее схватчивый ум. Удивительно, но рядом с Хуррем Сулейман начинал играть ту же роль, которую при нем играл Ибрагим. Султан вдруг почувствовал вкус не только к получению новых знаний, но и к их передаче.
Конечно, их разговоры с Хуррем не могли сравниться с беседами, которые велись с Иб-рагимом, но Сулейман не просто читал стихи, он учил. Учил мыслить, рассказывал что-то новое, о чем она не знала, даже спорил. О чем можно спорить с женщиной, кроме безделушек или ссор в гареме? Но с Хуррем можно, она больше любила обсуждать прочитанное в книгах или разбирать философские стихи любимых поэтов Сулеймана, чем даже слушать газели о любви.
Конечно, Ибрагим ревновал, даже не осознавая этого. Во всяком случае, так считал сул-тан. Это верно, женщина, даже умная, никогда не должна вставать между мужчинами.
Сулейман и заподозрить не мог, насколько прав в этом убеждении. Хуррем отвоевывала все больше места не только в сердце влюбленного султана, но и в его разуме. Если с первым Ибрагим вполне мог мириться (должен же султан кого-то любить), то второе не нравилось греку совсем. Место женщины на ложе, а лезть в серьезные занятия мужчин ей не пристало совсем, не говоря уже о том, чтобы философствовать.
Но если бы это была просто женщина, а то ведь та, которую никак не удавалось забыть самому Ибрагиму, которая знала тайну, способную уничтожить его самого. Наблюдая за тем, как Хуррем становится все дороже Сулейману, грек волновался, потому что, если султан и впрямь полюбит женщину всей душой, он простит ей невольное прегрешение. Ее прегрешение действительно было невольным, ведь она, рабыня, не могла противиться воле купившего ее мужчины. А вот Ибрагим… Конечно, он мог взять рабыню, мог делать с ней все, что пожелал, но только не имел права скрывать это от Повелителя.
Ее помыслы были чисты, а не его. Ибрагим понимал, что Хуррем тоже невыгодно откры-вать Повелителю тайну, но понимал и другое: если ее доведут до края, то она это сдела-ет. А погибая сама, обязательно утопит и виновника.
Люди устроены одинаково, независимо от того, султан или простой пахарь, визирь или дервиш, улем или янычар… Все любят тех, кому сделали что-то хорошее, и не любят тех, кто сделал хорошее им самим, особенно ненавидят тех, от кого зависят, кому не смогли вернуть за их дары, а должны бы сделать это. Но всего сильней ненавидят тех, кто может погубить в любую минуту. Только если этот человек сильней и выше по положению, то пресмыкаются, а если равен или ниже, то ненавидят черной ненавистью.
Ибрагиму впору ненавидеть Хуррем именно так, ведь одно ее слово могло погубить уже почти всесильного пашу. Но ненависть грека была особенной, самой страшной. У сильного человека желание обладать женщиной, натыкаясь на невозможность делать это, превращается в ярость, а если к этому добавить понимание, что собственными руками такую возможность разрушил, и угрозу падения, связанную все с той же женщиной, получалась ненависть, выход у которой только один – гибель Хуррем. Ибрагиму было легче задушить ее собственными руками, чем каждый день видеть рядом с Повелителем, знать, что они друг друга любят, и знать, что Хуррем может погубить его в любую минуту.
Она не знала, за что именно ненавидит ее грек, он даже не подавал вида, что ненавидит, но чувствовала это всем сердцем. Стоило Ибрагиму появиться рядом, как возникало ощущение страшной опасности. Хуррем посоветовала сделать Ибрагима визирем, надеясь, что, получив печать и огромную власть, грек просто забудет о ней. Не вышло. Теперь оставалась надежда на то, что в качестве султанского зятя Ибрагим станет спокойней.
Неприятие греком Хуррем заметили все. Сулейман решил, что это просто ревность друга, которому стали уделять меньше времени. Султан тоже надеялся, что, женившись, Ибрагим станет мягче и тоже будет занят…
Зато Хафса и Махидевран, нежданно получив столь сильного единомышленника, обра-довались. А если вспомнить и Хатидже… Правда, пока было неясно, как можно объеди-нить усилия.

Хуррем просто не догадывалась, что натворила, посоветовав султану отдать свою сестру в жены Ибрагиму. А если бы узнала? Наверное, даже порадовалась злой радостью.
Она не ошиблась, заметив интерес Хатидже к греку. Это неудивительно, Ибрагим был хорош собой, статен, умел окружить себя богатством и даже поклонением. Его свита росла и грозила стать большей, чем у самого Повелителя, одет Ибрагим был едва ли не богаче султана, а уж драгоценностей на визире куда больше, чем на Сулеймане. Любил Ибрагим золото и камни, любил роскошно одетую свиту, рослых телохранителей, хоро-ших лошадей, согбенные спины. В этом он был султаном куда больше, чем сам султан.
Любил красивых женщин… О султанской сестре Хатидже никогда и не думал. Не была Хатидже Султан столь неотразима, чтоб глаз с нее не спускать, к тому же Ибрагим не мог видеть ее лицо, наполовину прикрытое яшмаком, а свободная одежда не позволяла заметить стройность фигуры. Даже получив право постоянно бывать в гареме, он не вглядывался в лица женщин, опасаясь недовольства Повелителя. Конечно, женщины гарема стреляли в него глазками, но только глазками и только одалиски и рабыни, к тому же, несмотря на его новое положение, старались прикрыть низ лица. Это не свой гарем, в котором можно видеть всех женщин.
Мысли Ибрагима были заняты совсем другим, и даже не Хуррем. Он стал визирем, а это накладывало слишком много обязанностей и огромную ответственность. Одно дело давать султану советы из-за плеча или намекать на неверные решения, принятые Пири-пашой или другими визирями, совсем иное принимать эти решения самому, прекрасно понимая, что малейшей ошибки не простят.
Грек втайне мечтал о таком назначении и боялся его. Он чувствовал в себе силы и спо-собность справиться, но понимал, что ошибок не простят не только враги и завистники, но и сам Сулейман, боялся потерять не просто свое положение, но многолетнее доверие Повелителя. Ибрагиму было не до женщин и, тем более, не до сестры падишаха. Когда Сулейман намекнул, что может породниться, грек несколько мгновений, не понимая, смотрел на султана. Быстрый ум Ибрагима перебрал всех возможных дальних родственниц Повелителя, которых он знал, о Хатидже даже не вспомнил. Одно дело назначить визирем и потом снять за какую-то недоработку (а Сулейман даже поклялся, что не снимет с должности просто по капризу), но совсем другое отдать бывшему рабу свою сестру.
Пришлось Сулейману почти открыто говорить, чтоб сватал Хатидже. Когда в месяце рад-жаб Повелитель вдруг объявил, что отдает свою сестру Хатидже в жены Ибрагим-паше, остальные и удивились, и нет. Удивились тому, что Сулейман так быстро на это решился, а не удивились тому, что продолжилось возвышение Ибрагим-паши. Нашлись злые языки, которые прошептали, что и свой гарем Повелитель завещал греку. Болтунов не нашли, слишком многие не любили везучего Ибрагим-пашу, чтобы смельчаков можно было выловить. Ибрагим обещал себе, что наступит время, и он сумеет поквитаться со всеми болтунами. Он ничего не забывал и не прощал, но не имел силы противиться сплетням, пока его не боялись.
И в этом они были похожи с Хуррем, ее, как и Ибрагима, султан возвышал по своей воле и заслуженно, но простить этого возвышения двум рабам без рода и племени сановитые завистники не могли. Зато как бы порадовались их падению!..

Ибрагим до конца не понимал, в какую петлю попал, пока не пришлось клясться в любви Хатидже Султан. Нет, это не потребовало больших усилий, очаровывать женщин он умел всегда, а Хатидже была красива и умна, хотя и несколько в возрасте. Сестры давным-давно имели семьи и детей, а она все ждала, когда же найдется достойный претендент на ее руку. Уезжать куда-то далеко от родных не хотелось, а дома того, кому сначала Селим, а потом Сулейман могли бы отдать Хатидже, не находилось. Когда Хатидже впервые увидела Ибрагима уже не слугой, сопровождающим шехзаде Сулеймана, а визирем Повелителя, разодетым сановником с большой свитой, пред которым склонялись гордые паши, ее сердце дрогнуло. Многолетний друг Повелителя не женат, но рискнет ли султан возвысить Ибрагима до своего родственника? Рискнул, за что Хатидже была брату благодарна.
Она была влюблена, а проведя ночь в объятиях опытного любовника, окончательно по-теряла от него голову. Самому Ибрагиму Хатидже понравилась, но он головы не терял и был этим очень доволен. Лучше изображать любовь, чем действительно сходить с ума. Влюбленный мужчина не способен трезво рассуждать, любовь опьяняет сильней вина, может отравить безжалостней любого яда, связать по рукам и ногам крепче любых веревок, лишить воли, отнять разум… Пример тому султан, готовый нарушать ради своей зеленоглазой колдуньи любые правила приличия.
Нет, Ибрагим такого не желал, а потому был рад, что в его постели не Хуррем, а Хатидже, которая не противна, но и не сводит с ума. Влюбленную Хатидже легко под-чинить своей воле, она готова выполнить любую просьбу, она будет хорошей заступницей перед Повелителем в случае необходимости.

Приехавший с поздравлениями Сулейман поцеловал рдеющую от смущения и счастья Хатидже в лоб и тихонько поинтересовался:
– Ты довольна?
Сестра вскинула на брата блестящие глаза:
– Я счастлива!
– Я рад, – от ее счастья и смущения Сулейман смутился тоже.
Сердце сжалось, как там Хуррем? То, что она родила довольно быстро и сын здоров, султан знал, ему так хотелось увидеть обоих! Но нельзя, проклятые запреты и правила. Он нарушил однажды, когда позвал к себе Хуррем через несколько дней после рождения Михримах. Валиде потом долго укоряла, не явно, не открыто, но при каждом удобном случае напоминая, что родившая женщина сорок дней грязна, к ней не стоит подходить, что не все законы нанесены на бумагу, есть неписаные, которые соблюдаются обычно крепче написанных, именно потому их нет необходимости закреплять буквами…
Когда родился Абдулла, чтобы не давать повода для нового осуждения, пришлось тер-петь положенные сорок «грязных» дней. Сорок дней… это так долго! Хотя нет, уже три-дцать девять. Все равно долго!
Когда сидели с Ибрагимом и Хатидже, обсуждая прошедшую свадьбу (сами празднества еще не закончились, еще не съели все, приготовленное для пира, не выпили, не нарезвились), из гарема принесли письмо от Хуррем. От Сулеймана не укрылось, как дернул щекой Ибрагим, а вот Хатидже, светившаяся от счастья, послание взяла:
– Повелитель, можно мне открыть?
– Конечно.
Он видел, как читала, расцветая улыбкой, сестра, сдержанно улыбнулся тоже:
– Что в нем? Если, конечно, не секрет.
– Нет, Хуррем Султан просит прощения, что не смогла быть на свадьбе сама и сама по-здравить. Обещает обязательно сделать это лично и подарки подарить тоже.
Для Сулеймана было новостью, что Хуррем приготовила подарки для молодых от себя. Он даже бровь приподнял.
– Она и стихи прислала. Хотите, прочитаю?
– Конечно.
Хатидже читала стихи с явным удовольствием, а Ибрагим поспешил перевести разговор на другое:
– Повелитель, мы не поздравили вас с рождением еще одного сына. Вы назвали его Се-лимом в честь своего отца?
– Да, надеюсь, это принесет сыну счастье.
– Вы богатый отец, брат, четверо сыновей и дочка.
– Да, сестренка, – улыбнулся Сулейман Хатидже, назвав ее так, как звал в детстве. Ей захотелось прижаться к плечу брата и попросить почитать газели, он ведь так хорошо их читал в Трапезунде. А потом у брата появилась Фюлане, потом еще наложницы и дети, потом он стал султаном. Теперь, конечно, читать газели некогда… Или Сулейман их читает своей Хуррем?
Неожиданно Хатидже спросила это вслух. Теперь чуть смутился Сулейман:
– Читаю. Она любит поэзию и умеет красиво читать газели и даже писать стихи сама, – рука Повелителя повела в сторону листа, лежавшего на подушке рядом с сестрой. Та восхищенно кивнула:
– Я слышала стихи Хуррем, она хорошо пишет. Но вы, Повелитель, много лучше. Зави-дую Хуррем, ей достаются стихотворные строчки моего брата!
Хатидже и Сулейман рассмеялись. Они беседовали между собой так, словно рядом не было Ибрагима. Нет, это не нарочно и даже не случайно, просто сам грек не считал нужным участвовать в разговоре, но ему не понравилось такое единодушие по поводу Хуррем. Ибрагим снова перевел разговор на новорожденного сына султана:
– А маленький Селим здоров?
– Здоров, хвала Аллаху!
– Вы его видели?
Хатидже почти в ужасе посмотрела на мужа:
– Ибрагим-паша, как можно?! Еще не прошло сорок дней.
Тот натянуто рассмеялся:
– У меня нет детей и опыта в этом. Надеюсь, вы, госпожа, подскажете мне, что можно, а чего нельзя?
Хатидже зарделась:
– Подскажу. Женщинам известно многое, что непонятно мужчинам.
– Просто сами женщины это и придумали! – снова рассмеялся Ибрагим.
Что-то в его голосе и тоне не понравилось Сулейману, но султан решил, что это просто смущение молодого мужа перед женой, причем не просто женой, а сестрой Повелителя. Одно дело мужская дружба между господином и слугой, но совсем иное иметь дело с женщиной, принадлежащей к такому высокому роду.
Они еще долго сидели, пересмеиваясь, у Сулеймана было игривое настроение, он ре-шил, что завтра непременно сходит пусть не к Хуррем, если это нельзя, то хотя бы к ва-лиде и подробно расспросит о том, каков маленький Селим.

Из дворца Ипподром султан вернулся в свои покои в Топкапы почти вечером. Ему не хо-телось оставаться одному. Сулейман понимал, что верный Ибрагим теперь будет занят Хатидже, но не ревновал к сестре, слишком счастливые были у той глаза. А вот у Ибрагима не очень. Почему, он не слишком счастлив в браке или просто скрывает свою радость?
Сулейман даже посмеялся сам над собой: как можно судить о счастье или несчастье в браке, если тот продлился всего день? Конечно, Ибрагим старается не выдать своих чувств, считая, что мужчине это не к лицу. Он ласково смотрел на Хатидже, сестра до-вольна, если бы что-то было не так, она не сумела бы скрыть.
Мысленно пожелав им счастья в любви и много детей, Сулейман попробовал заняться украшениями. Султан, как и его отец Селим, был хорошим ювелиром. Просто так заведено, чтобы каждый из Повелителей учился делу, словно им предстояло кормить себя этим. Селим Явуз любил создавать украшения, его примеру последовал и Сулейман.
Для свадьбы сестры он сделал семь (так положено!) разных украшений, которые невеста надела на себя. Семь счастливое число, семь украшений на невесте символизировали будущее счастье в семейной жизни, любовь, благополучие и хорошее потомство. Султан постарался, но не все задумки успел воплотить, захотелось продолжить, тем более, заняться вес равно нечем. Идти к Хуррем или звать ее к себе нельзя, звать кого-то другого не хотелось, тем более, после вида счастливых глаз Хатидже.
Как же это долго – сорок дней! И тридцать восемь, которые остались, тоже безумно дол-го!
Султан со вздохом подумал о том, что остался на эти дни один, близкий друг женат и счастлив, его мысли заняты молодой женой, а собственная любимая недоступна. Стало грустно…
В дверь постучали, вошел евнух, доставивший письмо из гарема.
От Хуррем! Сулейман с трудом дождался, пока евнух, пятясь задом, покинет комнату, казалось, тот разучился двигаться быстро. Едва створки двери закрылись настолько, чтобы евнух уже не мог видеть Повелителя, Сулейман сломал печать Хуррем (сам учил ее капать воском и вдавливать в него перстень).
Благодарственное письмо Хуррем было полно любви и ласки. Она сообщала о том, что новорожденный Селим крепок, хорошо спит и ест, что от него не отстает и Абдулла, а Михримах не желала снимать новое платье, требуя, чтобы купали прямо в нем… что Мехмед не просто знает числа, но и научился складывать их на пальчиках, правда, пока в пределах одной своей ручки.
А еще писала, как любят они с детьми своего Повелителя и отца, как дети хотят его ви-деть, как она сама тоскует по глазам, голосу и любви своего Повелителя.

Пусть сердце, превратясь в голубку,
К тебе летит и сядет на окно.
И подсмотрев, пусть даже очень робко,
Мне о тебе расскажет все оно.
Завидую ему, летать я не умею,
Я снова в клетке, снова взаперти.
Без зова твоего раба твоя не смеет
К тебе лететь, идти и даже приползти.

Сердце сжалось от любви и желания увидеть всех их. Какое же счастье, что Аллах дал ему эту женщину!
Муэдзин прокричал призыв к вечерней молитве. Султан опустился на молитвенный ков-рик и в тот вечер долго и горячо благодарил Бога за такой подарок. Умная, красивая женщина, любящая, родившая ему сыновей и дочку… Он любит и любим удивительной, необычной женщиной, ради которой готов на все. Если многие не понимают эту необычность Хуррем, считают ее выскочкой, колдуньей, то бог им судья. Не стоит таких слушать, они же не знают настоящей Хуррем, той, которая умеет уловить любое движение души своего Повелителя, всегда найдет отклик на него, всегда поддержит и посоветует. Конечно, Хуррем не слишком сведуща, но она не теряет времени даром, откуда-то получает новые знания.
Сулейман вдруг понял, что Хуррем знает больше, чем могла бы узнать из книг и разговоров с ним. Да не просто больше, она знает то, чего не знает сам Повелитель.
От этой мысли султан даже замер. Почему-то раньше не задумывался, откуда его Хасеки знает о флорентийских и римских строителях и дворцах, которые те возвели. Кажется, она спрашивала, похожи ли римские дворцы на Айя-Софию… Хм… тридцать восемь дней действительно слишком большой срок, за это время он может забыть вопрос, а сейчас Сулейману очень хотелось поинтересоваться у Хуррем об источнике сведений.
Решив на следующий день обязательно навестить хотя бы валиде и поговорить о ново-рожденном Селиме, султан наконец улегся спать.
Заснуть сразу не удалось, еще долго думал, но не об осведомленности Хуррем, а о том, какой она стала после рождения уже четвертого ребенка. Очень хотелось обнять, хотя бы провести по золотистым волосам, коснуться щеки, услышать смех, утонуть в зелени ее глаз…

Утром он отправился в гарем к валиде не сразу, все же у султана были дела и помимо семейных. Хитрый кизляр-ага вчера сообщил, что валиде-султан немного устала на свадьбе, но уже к обеду хорошо себя чувствовала, поэтому у султана кроме собственного интереса был повод навестить Хафсу. Предупреждать о приходе не стал, но приказал нести за собой большую корзину отменных фруктов.
Движение Повелителя не может быть незаметным, султан еще только двинулся в сторо-ну ворот Баб-ус-сааде, а евнухи уже бежали к кизляр-аге с сообщением об этом. Главный евнух должен встречать господина у входа…
Он встречал. На вопрос, как чувствует себя валиде, скромно потупил глаза:
– Валиде здорова и спала хорошо.
Говорил так, словно это его личная заслуга, но оказанная из любви к султану безо всякого ожидания награды…
– А Хуррем Султан и принц Селим?
– Хвала Аллаху!
Еще на входе Сулейман сделал знак, чтобы не оповещали о его появлении. Не хотелось обычной шумихи, ведь шел не выбирать новую наложницу на ночь, а проведать валиде. Но, уловив его настроение, кизляр-ага не стал предупреждать и Хафсу тоже.
Потому, когда в открывшуюся дверь протиснулся евнух с сообщением, что идет Повели-тель, изображать болезнь было поздно, да Хафса и не собиралась. Да, чувствовала себя вчера плохо, потому что устала во время свадьбы, неудивительно, она часто прихвары-вает, сказываются годы волнений…
– Валиде… Позвольте узнать о вашем здоровье.
– Повелитель, как я рада видеть вас в добром здравии и хорошем настроении.
– Вчера я весь день провел у Ибрагим-паши и Хатидже. Кажется, они довольны друг другом.
Хафса была рада такому сообщению. Она принялась расспрашивать о том, как выглядит Хатидже, весела ли, как обращается с женой Ибрагим-паша…
Последнего вопроса Сулейман даже не понял. Как может обращаться с сестрой султана Ибрагим? Кто бы рискнул обижать Хатидже?
Когда он сказал, что глаза Хатидже светятся счастьем, на глазах валиде даже выступили слезы. Она хорошая мать и любила своих детей, какими бы взрослыми те ни были. А старший из детей и единственный сын Сулейман, а также младшая Хатидже были ее любимцами.
У Сулеймана действительно было хорошее настроение, он заботливо поинтересовался у присутствующей тут же Махидевран, как здоровье ее и Мустафы, как его занятия, понравились ли шехзаде выступления во время праздника. Махидевран была рада проявленному интересу, подробно рассказала о Мустафе, посетовала, что тот ушел к янычарам…
Все было хорошо, казалось, семья воссоединилась в прежнем составе, ведь когда-то они часто сидели именно в таком составе – Сулейман, тогда еще не Повелитель, а просто шехзаде, валиде и Махидевран, которая очень старалась быть как можно ближе к Хафсе, чтобы у нее видеть мужа. Тогда противостояние Махидевран и Гульфем еще не зашло далеко, а сама баш-кадина была стройной козочкой. Времена изменились, теперь все иначе…
– А Хасеки Хуррем, как она? Как маленький Селим, он похож на мать?
Валиде явно смутилась:
– Хуррем?.. Она здорова, и ваши дети тоже.
Что-то в ответе матери не понравилось Сулейману, он подозрительно поинтересовался:
– Вы видели Хуррем?
И тут валиде допустила ошибку:
– Да, она вполне здорова, вчера приходила проведать… Даже прибегала.
– А… вы внука?
– Пока не видела.
Он ничего не стал спрашивать дальше. По тому, как прятала глаза Махидевран, как почти с вызовом вскинула голову валиде, понял все: Хуррем одна, только с детьми и служанками, никто ее не проведал, не поинтересовался, как дела. Сама прибежала вчера, услышав, что валиде плохо себя чувствует, но потом никто не пришел к ней. Не нужно быть знатоком отношений в гареме, чтобы понять, как произошедшее, вернее, не произошедшее отразиться на Хуррем. Валиде пренебрегла тем, что она родила сына, следом за валиде будут пренебрегать и остальные. Сулейман не сомневался, что никто не посмел переступить порог покоев Хуррем, если этого не сделала Хафса.
– Эти внуки вас не интересуют, валиде? И внучка тоже?
– Повелитель, я сама была больна.
– Я знаю, – султан старался говорить как можно мягче, он любящий сын, по-настоящему любящий. И отец тоже. – Но сегодня вы здоровы? Почему вы не любите этих внуков, ва-лиде?
Не дождавшись ответа, вдруг развернулся и молча вышел прочь. Хафса обиженно под-жала губы. Снова эта Хуррем во всем виновата!
Валиде понимала, что это некрасиво, но поделать с собой ничего не могла, ну, не лежало сердце к этой зеленоглазой худышке и ее детям. Хафса любила Мустафу и умершего Махмуда, а детей Хуррем просто признавала своими внуками… Нет, она ничего не делала и не говорила против малышей, но не слишком жаловала их, возможно, просто потому, что еще слишком малы, в том возрасте, когда дети еще крикливы и мало что понимают. Валиде не желала признавать, что Мехмедик умен и быстро всему обучается, к тому же ему третий год – самый забавный возраст. Да и маленькая Михримах, которой два, тоже любопытная красивая девочка. Но Мехмед был пусть и не явной угрозой всеобщему любимцу Мустафе, к тому же он сын выскочки Хуррем, этим все сказано.
Но валиде понимала, что султан прав – сходить к Хуррем и внуку все же придется.
Она кивнула хезнедар-уста:
– Узнай, ушел ли Повелитель или еще в своей спальне?
Самира как-то странно пожала плечами:

0

15

– Повелитель из гарема не ушел, но он не в своей спальне.
– А где?
Где это мог быть султан без ведома матери? Куда смотрит кизляр-ага?!
– Он… Повелитель у Хуррем Султан.
– Что?!
Валиде вскочила и метнулась к двери. Снова нарушил все правила, сорок дней мужчине нельзя видеть родившую женщину, и младенца тоже, они некрасивы это время.
Но у двери остановилась, замерла, пытаясь понять, что ей делать. Несомненно, Сулей-ман отправился смотреть на сына и Хуррем, потому что она, валиде, этого не сделала. Хотелось проучить Хуррем, а наказала себя. Бежать следом за султаном глупо, не ходить значило почти наверняка вызвать недовольство сына.
Хафса решила, что стоит схватиться за сердце, но сделать этого не успела, вернулась только до середины комнаты, как дверь снова отворилась и в ней появился кизляр-ага. Валиде была готова почти наброситься на несчастного кастрата почти так, как когда-то Махидевран набросилась на Хуррем. Но даже сказать ничего не успела, следом за киз-ляр-агой евнух внес большую корзину, полную отборных фруктов.
– Повелитель просил передать вам с пожеланиями здоровья.
Кизляр-ага тоже отступал спиной, как все слуги, и глаз не поднимал, но никто не мог бы поклясться, что он не видит сквозь опущенные веки, да и спиной тоже. Отсутствие муж-ского достоинства у кизляр-аги с лихвой возмещалось умением видеть через стены и слышать даже движения паука в паутине.
Настроение было окончательно испорчено.

Хуррем никак не ожидала появления Сулеймана, она сидела на ковре, играя с малыша-ми. Селим лежал в люльке, Абдулла просто таращил глазки, еще не понимая, что проис-ходит, а Мехмед и Михримах пытались разгадать фокус с то пропадавшим, то появляв-шимся маминым большим пальцем. Детский смех сливался со смехом Хуррем, они были счастливы даже так – изгоями в гареме. И Хуррем знала, что сделает все, чтобы защитить этих четверых малышей, сумеет обмануть кого угодно, даже перегрызть горло, если понадобится.
Уже прошло время полуденной молитвы, скоро первая из вечерних, если бы валиде хо-тела, то уже пришла бы проведать. Но валиде не шла, не заглядывали и остальные, гарем твердо знал неписаные правила.
Ну и что! – тряхнула золотыми волосами Хуррем, – нам не нужна валиде, мы и сами справимся. Плохо, что гулять с детьми нельзя, ей хотелось бы порезвиться с малышней на лужайке сада, но придется подождать.
Вдруг ее осенило: сорок дней взаперти, конечно, несладко, но кто сказал, что она долж-на сидеть в своих комнатах? В гареме нет мужчин, Повелитель в Топкапы, Ибрагим-паша с молодой женой у себя во дворце Ипподром, евнухи не в счет… Значит, в сад-то выходить она может? Нужно просто делать это, не привлекая внимания. Решив так завтра и поступить, Хуррем даже рассмеялась счастливым смехом.
Мехмед сообразил заглянуть за руку матери.
– Э, нет, так не пойдет! Не подглядывай.
– Там пальчик, – малыш ткнул в ладонь Хуррем.
Ответить она не успела, потому что открылась дверь и…
На пороге стоял Повелитель. В комнате замерли все, сама Хуррем безмолвно раскрыв рот. Произошло невиданное, султан снова нарушил правила, явившись в комнату к не-давней роженице.
Первым опомнился Мехмед, мальчик бросился к Сулейману:
– Папа!
Повелитель подхватил своего любимца на руки. Следом подбежала Михримах, вцепи-лась в полу халата, закричала:
– Я!
Султан подхватил дочь второй рукой, счастливо рассмеялся:
– Рук не хватает.
Абдулла, перепуганный поднятым шумом, заплакал, его подхватить пришлось Хуррем. Но малыш тоже потянулся к отцу, он хоть и был совсем мал, но хорошо знал, что имеет право на этого бородатого человека в большущей чалме.
Хуррем шагнула к мужу как можно ближе, чтобы и Абдулла смог своими маленькими ручонками дотянуться до отцовской шеи. Конечно, обнять султана за шею тут же понадобилось Михримах и Мехмеду.
Сулейман стоял, облепленный тремя детьми, для которых он не Повелитель, не султан, а просто любимый отец, и старался сдержать слезы. В этом тоже была вся Хуррем – она внушала детям мысль о величии Повелителя, но старалась, чтобы они прежде всего ви-дели в нем отца, родного и близкого человека, которого можно вот обнять за шею. Ма-хидевран очень старалась, чтобы Мустафа видел в отце султана, которого предстоит за-менить, чтобы учился у того величию и сдержанности. Сдержанность, конечно, хорошо, но как Сулейману с самого детства не хватало вот такой простой человеческой близости, нехитрой ласки, бескорыстной любви.
Наобнимавшись вдоволь, дети запросились на пол. Мехмед стал рассказывать, что мама умеет отрывать себе большой палец и возвращать его обратно.
– Вот так? – Сулейман показал фокус.
Михримах завизжала от восторга, а хитрый Мехмед уже сообразил:
– А, ты тоже прячешь палец, прячешь!
Еще некоторое время заняло разоблачение родителей-фокусников. Потом, не выдержав, Сулейман тихонько поинтересовался:
– А Селим?
– Вон спит в колыбельке.
Селим был спокойным ребенком, малыш трех дней от роду спокойно спал, в то время как старшие галдели совсем рядом.
Пока Сулейман смотрел на пока еще красное личико Селима, Хуррем с тревогой вгляды-валась в его лицо. Правильно мужчинам не показывают ребенка целых сорок дней, это для матери ее дитя красиво в любом возрасте, даже если некрасиво вовсе, ведь говорят же, что для вороны ее птенец орел. Отцу могло не понравиться личико новорожденного сына.
Но Селим открыл глазки и невольно улыбнулся. Это не была осознанная улыбка, просто у младенца ходуном ходил ротик, но выглядело именно так. Селим хотел кушать и пытался сообщить это матери пока без крика. Хуррем поняла:
– Повелитель, он просит кушать. Можно, я покормлю его?
– Конечно.
Он сидел на диване, держа на одном колене маленького Абдуллу, а на втором Михри-мах.
– Паша Мехмед, садись рядом со мной.
Мехмед кивнул как взрослый и устроился рядом с отцом, елозя по подушкам.
Если что-то делал Мехмед, Михримах немедленно должна повторить.
– И я!
– Садись.
Но, устроившись по другую сторону от отца, девочка тут же взвыла:
– Мне не видно!
И тут Мехмед снова показал, что он старше и умней, мальчик подвинулся:
– Садись здесь.
Теперь Сулейман сидел, держа одного ребенка на колене, а двух других обнимая за ху-денькие плечики, и смотрел, как Хуррем кормит четвертого ребенка.
Подумалось: так ли нужна власть, если есть вот такое счастье?

Но он был султаном, Повелителем, а потому должен думать о последствии любого из поступков.
Уже через минуту после появления султана в комнате Хуррем гарем не просто знал, что он там, но и принялся горячо обсуждать это из ряда вон выходящее событие. Снова из-за этой Хуррем Повелитель нарушал правила!
Конечно, Сулейману и Хуррем вовсе не было все равно, что о них думают валиде и ос-тальные обитательницы гарема, но если Повелителя просто раздражало, то Хуррем по-нимала, что его появление вызовет новую волну зависти и ненависти. Так бывало все-гда прежде, она боялась этой ненависти, боялась, что не сможет защитить себя и детей.
Но на сей раз все было иначе. Глядя на счастливого султана, облепленного детьми, их детьми, она вдруг поверила, что сумеет справиться со всем, одолеть любую неприязнь, вернее, научится сама и научит детей не обращать на нее внимания. Поняла, что их в этом мире пятеро – Повелитель, четверо их детей и она, обязанная защитить сыновей и дочь, остальные просто не в счет.
Меньше четырех лет назад Настю привезли в гарем, называя уже Роксоланой, она долго сопротивлялась, но приняла это имя. В гареме назвали Хуррем, она приняла и это имя и до самого рождения дочери звала сама себя только так. Перед рождением первенца стала мусульманкой, постаралась верить искренне, старалась учиться, чтобы быть интересной Повелителю, как могла, не замечала зависти, боролась за свою жизнь. Уже была настоящей Хуррем, заставив себя не вспоминать прежнюю жизнь, забыть Настю, и даже Роксолану забыть.
Но сейчас рождалась новая Хуррем. У прежней в случае опасности было желание забиться в уголок, чтобы не видели, не косились вслед, не замечали. Новая Хуррем за своих детей, да и за себя тоже, могла любому перегрызть горло, она больше не боялась, опасалась, но не боялась.
Почему?
Когда Сулейман не отверг ее после рождения сына, казалось, что это просто потому, что до рождения они слишком мало были вместе. Когда после рождения дочери взял к себе почти сразу, думала, что это случайность, тем более, когда родился Абдулла, султан выдержал все положенные сроки.
А вот теперь он бросал вызов всем, ставя ее и детей выше любых правил и негласных законов, выше любого осуждения, недовольства, неважно, чье оно. Разве могла Хуррем при этом предать любимого? Она даже не стала клясться, что выдержит все, она это знала, словно раньше была в тумане и не понимала, куда ступать, как делать следующий шаг, а теперь вдруг нащупала верную дорогу. И туман еще не рассеялся, и дорога едва ощутима, но если по ней пойти, то из мрака выйдешь.
Сулейман удивился, заметив, каким вдруг спокойным, уверенным стал ее взгляд. Пока-залось, что эта юная женщина в сотни раз мудрее всех улемов, вместе взятых, что она знает что-то такое, чего не знает больше никто. А еще, что в мире существуют только они пятеро – он, его Хуррем и их дети.

Эту новую Хуррем почувствовали и все остальные. Когда на следующий день валиде все же решила навестить Хасеки и посмотреть на внука, оказалось, что Хуррем нет в ее покоях!
– Где она?!
– Повелитель разрешил Хуррем Султан гулять с детьми в саду. Там сейчас очень хорошо.
Разрешил… Да, Сулейман мог разрешить все, что угодно, но почему же он ничего не сказал валиде? Хотя после вчерашнего разговора едва ли хотел о чем-то спрашивать.
Сама Хуррем с каждым днем все меньше обращала внимание даже на валиде. Нет, она не скандалила, ничего не требовала, была вежлива и спокойна, она просто жила своей жизнью с детьми, но так, словно ни от кого больше не зависела. Наверное, так и было, уверовав в покровительство Повелителя, Хуррем совсем отгородилась от гарема, не допуская в свою жизнь никого, кроме самых верных служанок. Она купила еще двух девушек и двух личных евнухов. Султан не возражал, остальным в случае его согласия возражать просто не полагалось.
Да и кто мог возразить, если уже немного погодя Хуррем вернулась в спальню Повелителя, вернее, он каждую ночь снова проводил с ней в своей спальне в гареме, забыв о других наложницах.

Как пройти по краю

Казалось, для Хуррем наступили золотые дни, Повелитель снова подтвердил свою лю-бовь к ней и к детям, валиде поставлена на место и не смеет возразить, Махидевран тем более, Ибрагим-паша больше не присутствует в гареме, он занят делами и женой, дети здоровы, умны и красивы.
Но все хорошо долго не бывает, тем более в таком страшном месте, как гарем.
Кизляр-ага не перечил Хуррем, прекрасно понимая, что ночная кукушка дневную всегда перекукует, Повелитель выполнит любую просьбу и даже каприз своей Хасеки, если тот, конечно, не затрагивает государственных дел. Но туда Хуррем пока не лезла, а в гареме вела себя временами даже надменно.
Много ли женщине нужно, чтобы возомнить себя самой главной? Влюбленный мужчина, которому послушна половина мира, невольное поклонение остальных, ему подвластных. Многие смогли бы на ее месте заметить эту грань между просто послушанием и вынужденным подчинением, между просто завистью и откровенной ненавистью, спрятанной за угодливыми улыбками, а еще то, как сама переступает границу между просто независимостью и надменностью?
А если женщине всего девятнадцать и у ее ног Повелитель, Тень Аллаха на земле?
Хуррем зазналась, постепенно она перестала отличать правду от лести, нежелание всту-пать с ней в спор от поклонения, замечать явные признаки надвигающейся беды. К тому, что с ней не желают общаться остальные одалиски, Хуррем уже привыкла, да ей и не очень нужно общение, хватало султана и детей, для разговоров попроще были служанки, хотя у Марии она учиться почти перестала – некогда.
Первой от Хуррем ушла Зейнаб. Повитуха была вольной, а потому задержать ее невоз-можно. Сказала жестко:
– Хуррем, ты потеряла чувство меры. Если не станешь прежней, судьба тебя накажет.
Та только дернула плечом:
– Ничего я не потеряла! Повелитель любит меня, нас с детьми, вот и все. А остальные пусть сдохнут от зависти.
– Но живешь-то ты в гареме. Здесь нельзя заводить врагов, их и без того хватает. Я много раз об этом говорила. Можешь жестоко поплатиться. Ревность и зависть способны на все.
– Я не боюсь!
Зейнаб только сокрушенно покачала головой:
– Хуррем, тебя ждет беда, если не изменишься.
– Хватит пророчить беду!
– Я ухожу, вернусь, если станешь прежней.
Хуррем рассмеялась:
– Тогда уходишь навсегда, я не стану прежней, мне надоело всем кланяться и ждать, когда валиде скажет приветливое слово. Молчит, ну и пусть молчит!
Зейнаб ушла. Остальные уйти не могли, но почти не разговаривали, молча выполняя приказания госпожи. Хуррем потребовала объяснений от Марии:
– Что случилось, почему на меня злятся слуги? Я никому из них не сделала ничего плохого, наоборот…
– Госпожа, позвольте сказать. Зейнаб права, со своими слугами вы терпимы, но с остальными нет. Не только с вами, но и с нами никто в гареме не разговаривает, смотрят косо, делают вид, будто не слышат…
– Почему ты винишь меня, а не тех, кто это делает?
Мария вздохнула:
– Мы живем в гареме, и слугам трудно, если госпожа враждует со всеми. Но главное – вы почти перестали смеяться.
Хуррем в недоумении раскрыла глаза, ее смех каждый день слышен всему гарему, когда они резвятся с детьми. Мария подтвердила:
– Только с детьми, госпожа, только с детьми. Будьте так же веселы с остальными. Можно презирать людей и даже ненавидеть их, но если бы вы находили силы улыбаться даже тем, кого ненавидите, ненависть обязательно уменьшилась. В опасности не только слуги и вы сами, но прежде всего ваши дети.
Хуррем разозлилась:
– В гареме всегда опасно! А вы для того и есть, чтобы защитить моих детей даже ценой собственной жизни.
– Я помню, госпожа, что наши жизни ничего не стоят, но мы не всегда сможем защитить принцев и принцессу. А еще…
– Что еще, договаривай!
– Госпожа, это не мое дело, простите, что вмешиваюсь, но вы даже с Повелителем все чаще разговариваете так, словно он ваш слуга.
– Что?! Это действительно не твое дело! Пошла прочь!
– Простите…
Мария ушла, а Хуррем долго сидела одна в кешке, где они разговаривали. Нет, она не признавала правоту служанки, не желала признавать, но о ее словах про Повелителя за-думалась. Можно воевать с валиде, ненавидеть Махидевран, фыркать на кизляр-агу и презрительно не замечать остальных обитателей гарема, но с султаном так нельзя, он единственный защитник ее и детей в этом мире. Неужели она действительно позволяет себе и с Повелителем разговаривать свысока? Это плохо, очень плохо, нужно следить за собой.

Итальянка и Зейнаб были правы: объявив войну гарему, Хуррем невольно изменилась, раньше она старалась не замечать окружающую злобу, а если и отвечала, то весело, словно вся эта грязь, чернота ее не касалась, скатывалась как с гуся вода. А теперь слов-но бросала вызов, давала пощечину.
Ответ не замедлил явиться, с ней действительно не желали знаться. Валиде просила приводить внуков в свои покои и старалась, чтобы это делали служанки, либо звала слу-жанок с детьми к себе, когда сидела в саду. Если вместе с детьми была их мать, разговор быстро становился невыносимым, Хуррем поглядывала на валиде словно свысока, Хафса, ожидая резкости в ответ на свои слова, старалась как можно меньше говорить, Махидевран и вовсе находила предлог уйти, даже Мустафа стал реже играть с маленьким Мехмедом, которого очень любил.
Хуррем не раз перехватывала взгляды, которыми обменивались валиде с баш-кадиной, те словно жаловались друг дружке или подтверждали, мол, видели, смотрите какова! Женщина в ответ бросала вызывающий взгляд: да, такова, и ничего вы со мной не сде-лаете! Ей казалось, что это правильно.
Но Мария сказала верно: надменность и рождающееся высокомерие Хуррем стал заме-чать и Сулейман. Он любил эту женщину, очень любил, и то, что она становилась похо-жей на многих других обитательниц гарема, волновало и расстраивало султана больше, чем кого-либо. Сулейман понимал, что если Хуррем превратится в подобие Махидевран, то это будет равносильно ее потере. Она куда меньше интересовалась книгами и беседами даже с Марией, зато больше внимания стала уделять своей внешности. Хорошо хоть основное время проводила с детьми, стараясь чему-то научить Мехмеда и Михримах.
Но Сулейман не мог не чувствовать ненависть, окружающую Хуррем в гареме, и как ум-ный человек не мог не понимать истинную причину этой ненависти. В гареме такие от-ношения не редкость, но на сей раз во многом была виновата сама Хуррем, которая не желала замечать или делала вид, что не замечает растущей напряженности.
Рано или поздно все должно было плохо закончиться.
О Хуррем начали распускать дурные слухи. Никто не мог поверить, что, имея столько красавиц, султан довольствуется одной, к тому же не самой красивой и статной. Кому было дело до ума и обаяния Хуррем, одалиски видели другое: мала ростом, худа и над-менна. Губки маленькие, глаза тоже, а прочитанные книги… но не это же нужно для ло-жа. Конечно, плодовита, но родила четверых, можно бы и остальным уступить место.
В Стамбуле стали поговаривать, что без колдовства не обошлось. Конечно, эта роксоланка просто знает средство для удержания Повелителя подле себя. И пошло-поехало!..
Колдовство! Недаром в гарем зачастили самые разные странные особы, под прикрытием чадры они носят роксоланке снадобья, которые кидают в котлы с едой для султана, эти снадобья не имеют ни цвета, ни запаха, но навсегда привязывают Повелителя к колдунье.
Почему не привязываются остальные члены семьи и обитатели гарема, которые едят из тех же котлов, никто не задумывался.
Она сделала амулеты-украшения, которые зашептали тысячи колдунов, чтобы султан не мог отвести глаз от их обладательницы.
И никто не обращал внимания, что браслеты для своей возлюбленной сделал сам султан, который, конечно, ни к каким колдунам их не носил, тем более, к тысяче.
Она поет Повелителю какие-то особенные песни, от которых тот теряет волю. Это песни-привороты. Песни действительно были, Хуррем уже хорошо играла на струнных и хоро-шо пела, иногда на родном языке.
Но султан понимал язык, потому что для большинства янычар именно он был родным. Янычарами обычно становились славянские мальчики, еще в детстве забранные по обычаю девширме из семей в Румелии – европейской части империи. Они становились мусульманами, забывали свои семьи и обычаи, но язык оставался, даже зная турецкий, янычары часто разговаривали и пели на родных языках.
Но то, что позволительно воинам султана, непозволительно их наложнице, даже если она мать принцев.
Роксоланка не любит пауков, священных для всех мусульман!
Это была правда, Хуррем терпеть не могла пыль и паутину, и о том, что паук священен, узнала не сразу. Еще когда только попала в гарем, увидев большущего паука, вскочила и запустила в него туфлей, поражаясь тому, что остальные не принимают никаких мер. В паука попала, а потом ей рассказали о том, как паук спас от погони самого пророка, ко-гда тот прятался в пещере, за что и стал священным.
Пророку нужно было укрыться, когда тот покинул Мекку и бежал в Медину, преследуе-мый властями. Он со сподвижниками спрятался в пещере, не имея шансов на то, что не обнаружат. Но шустрый паучок, живший в пещере, моментально оплел вход в нее паутиной. Преследователи, увидев паутину, затянувшую вход, решили, что внутри никого быть не может, как могли люди проникнуть внутрь, не нарушив столь тонкую завесу, и отправились искать дальше. Так паук спас пророка, тем самым заслужив себе почет.
– Но как же бороться с самой паутиной? Если не сметать, то пауки затянут не только пе-щеру, но и жилища.
Фатима объясняла новенькой:
– Для этого существуют яйца страусов. Если такое яйцо поместить в доме или даже мечети, людям вреда не будет, а пауки найдут себе другое место.
Хуррем запомнила, а недоброжелатели запомнили ее давнишнюю ошибку. Прошло не-сколько лет, но ту туфлю, запущенную в паука, до сих пор припоминали.

Болтали многое, но пока болтали, было не страшно, потом начали действовать.
Те, кому мешала Хуррем, знали: главное, поколебать доверие к ней у султана, тогда сва-лить зеленоглазую колдунью можно будет легко. Просто шептать Повелителю о колдов-стве Хуррем бесполезно, он только посмеивался, требовалось что-то более действенное. Зная мнительность и опасения Сулеймана за свою жизнь, это нетрудно.
Недоброжелатели рассчитали все верно, если нападки на саму Хуррем, попытки отра-вить ее или изуродовать не удавались, значит, нужно сделать что-то для ссоры султана с ней.
Жарко с самого утра, словно не конец лета, а его середина, ветерок плохо проникал в помещения сераля, даже открытые настежь окна и двери не помогали. Легче в саду, куда устремились все обитательницы гарема. Хуррем тоже сидела в кешке с книгой, туда же должен прийти Повелитель. Она заставляла себя читать, но мысли были о другом. У маленького Селима всю ночь болел животик, Хуррем опасалась отравления. Но она кормила малыша грудью и сейчас прислушивалась к себе, пытаясь понять, не творится ли с ней самой что-то неладное. Нет, никаких плохих признаков не было.
Вздохнув, Хуррем отложила книгу в сторону, не читалось. На сердце почему-то росла тревога, предчувствие неприятностей. Так бывает, когда на небе ни облачка, но в воздухе уже веет бурей. Беспокойство не позволило ей сидеть, встала, вышла из кешка, немного постояла на дорожке сада, заметив в дальнем ее конце Повелителя, поспешила вернуться. Сделала шаг к дивану с лежащей на нем книгой и замерла, потому что из закрытой книги в качестве закладки торчала рукоять кинжала!
Мысли метались, как мыши, застигнутые котом врасплох. Откуда в кешке мог взяться кинжал?! Хуррем беспомощно огляделась вокруг. Ни одна ветка, ни один листик не ше-велились, если кто-то и проник в кешк, то невидимкой, сумев выбраться до ее возвращения. Стало страшно. Как объяснить султану наличие небольшого кинжала? Таким можно нанести смертельную рану. Зачем он здесь, как не для этого?
Хуррем уже поняла, что никого не собирались убивать, но, не заметь она кинжал, трудно было бы объяснить, кто его принес, когда и зачем. А теперь не трудно? Куда девать злосчастную находку?
Раздумья длились всего мгновение, уже в следующее она просто шагнула обратно к вы-ходу из кешка, на ходу закрепляя яшмак на нижней части лица. Полупрозрачная ткань хорошо защищала от солнца нескромных взглядов мужчин, мало ли кто рядом с Повелителем…
Нет, за ним шел только кизляр-ага и два евнуха, но Хуррем не стала опускать яшмак, солнце действительно жгло, нежной белой коже вовсе ни к чему покраснение, к тому же так легче скрыть волнение.
– Повелитель… Сегодня жарко, может, пройти в тот кешк, где фонтан?
– Хуррем, ты чем-то взволнована?
– Нет, просто жарко, тяжело дышать.
– Хорошо, пойдем.
На ходу осторожно метнув взгляд в сторону кустов вокруг кешка, Хуррем не заметила ничего подозрительного. Ну, не невидимка же этот злодей! Или злодейка? А может, показалось, и никакого кинжала не было? От жары чего только не бывает…
Однако на всякий случай Хуррем уводила султана как можно дальше от проклятого кеш-ка. Ей было бы трудно поддерживать простой разговор, не отвлекаясь на мысли о кин-жале, если бы не сетование Сулеймана:
– Хатидже Султан теперь будет скучно одной…
– Почему? Молодой муж уже сбежал?
Спросила, не подумав, потому что мысли заняты совсем другим, и невольно выдала свое отношение к Хатидже.
Сулейман нахмурился, ему совсем не нравилось то, как стала держать себя Хуррем, она словно озлобилась, все чаще улыбка выглядела фальшиво. Сулейман очень любил эту женщину и болезненно воспринимал изменения. Так не хотелось, чтобы зеленоглазая возлюбленная превратилась во вторую Махидевран. Неужели это удел всех женщин, почувствовавших власть над мужчиной?
– Нет, Ибрагим-паша уехал в Египет, исправлять ошибки Ахмед-паши.
Хуррем даже не сразу поняла, о чем говорит Повелитель. Последние дни и даже недели она была слишком занята своими собственными делами и мыслями, чтобы думать о других.
Ибрагим действительно помчался в Египет усмирять бунт.
Когда султан только назвал его главным визирем взамен Пири-паши, главным недовольным был именно Ахмед-паша, из него злоба, казалось, била фонтаном во все стороны. Тогда Сулейман даже подумал, что имя у паши одно и то же, что и у давнего наставника, но насколько добрым, умным и терпимым был Ахмед-паша, поэт и учитель тогдашнего шехзаде Сулеймана, настолько этот Ахмед-паша спесив и надменен.
Не желая и дня находиться рядом с Ибрагимом-визирем, Ахмед-паша сразу попросился бейлербеем в Египет. Сулейман согласился не задумываясь, и даже позже, получив из-вестие о том, что Ахмед-паша захватил всю власть и объявил себя султаном Египта, не подчиняющимся Османам, не сразу поверил в такое предательство.
Но поверить пришлось, Ахмед-паша действительно перебил в Каире янычар султана и взял власть. Средства оттуда в казну Стамбула поступать перестали. Но правил Ахмед-паша недолго, на всякого предателя найдется свой, не менее ловкий, таким стал один из его визирей – Мухаммед-бек, который решил, что лучше заслужить благосклонность Сулеймана, чем Ахмед-паши. Пришлось паше удирать в полуголом виде прямо из хамама, где его пытались схватить во время бритья.
Ахмед-паше удалось добраться до цитадели Каира в надежде пересидеть там, пока не подтянутся верные войска. Но ни верных войск, ни даже тех, кто пожелал защищать но-воявленного султана, в крепости не нашлось, воины не собирались складывать головы за того, в кого мало верили.
Ахмед-паша сумел сбежать и оттуда, призывая на помощь бедуинское племя и обещая золотые горы казны за помощь в новом захвате власти. Но через неделю, выяснив, что эти самые золотые горы уже растащили и казна попросту пуста, шейх племени выдал бунтовщика его бывшему визирю.
Чтобы не пришлось еще гоняться за беспокойным пашой, Мухаммед-бек предпочел от-делить голову от туловища, бросив туловище собакам, а голову на серебряном подносе отправив в Стамбул султану. Прославленный полководец, блестяще показавший себя при захвате Белграда и на Родосе, пожелав большей власти, закончил так бесславно.
Но пустая казна не только в Каире, казна самого Сулеймана тоже не радовала обилием золота. Его, конечно, было немало, но налоги ни с запада, ни с востока в последние ме-сяцы не поступали. В Египет отправлен зять султана Ибрагим-паша разбираться, а в Стамбул вызван бейлербей восточных провинций – другой зять султана Ферхад-паша, муж его сестры Сельджук.

Опомнившись, Хуррем обещала написать Хатидже и пригласить пожить в гареме. Сулейман смотрел на любимую с удивлением. Хатидже не требовалось приглашение Хуррем, чтобы погостить в доме матери. Неужели Хуррем настолько зазналась, что считает себя главной в гареме, забыв о валиде?
Это плохо, потому что означало, что все жалобы валиде на неподобающее поведение Хуррем не выдумки, а правда.
– Съезди к ней сама, повези детей, чтобы они тоже увидели что-то за пределами двор-цовых стен.
Хуррем не поверила своим ушам, неужели султан позволяет ей покинуть Бас-ус-сааде?
– А можно?
Сулейман рассмеялся, все же она девчонка, быстро забыла всю свою напыщенность.
– Можно.
Увлекшись мыслью о визите во дворец к Хатидже, Хуррем даже забыла о кинжале. Но после ухода султана в своих покоях вспомнила.
– Гюль, сходи в кешк, принеси оставленную мной книгу.
– Да, госпожа…
– Гюль…
Служанка смотрела на Хуррем, понимая, что та хочет сказать еще что-то, но боится.
– Да, госпожа…
– Будь осторожна и… Ничего, просто будь осторожна.
Служанка принесла книгу, но никакого кинжала в ней не было.
– Там ничего не было?
– Нет, книга лежала раскрытой на диване кешка, и все…
– Точно не было?
– Да нет же.
Хуррем решила, что все же показалось, перевела дух, но нехорошее чувство опасности осталось.

На следующий день она с детьми действительно отправилась во дворец Ибрагима. Ха-тидже, уже не первый день скучавшая в одиночестве, и вообще скучавшая без гарема (слишком привыкла к присутствию десятков женщин вокруг), принимала Хуррем с радо-стью.
Хасеки прибыла в плотно закрытой карете, под покрывалом, также старательно закрыв и детей. Боялась не столько, что увидят, сколько, что сглазят. В гареме дворца не сняла яшмак. Дети, не привыкшие видеть мать такой, с удивлением глазели на нее. Хуррем взяла с собой только двух старших, Абдулла и Селим еще слишком малы, чтобы нано-сить визиты.
Мехмед, помня, что он шехзаде, пусть и не первый, и вообще, почти мужчина, вел себя соответственно, держался важно, от попыток Хатидже расцеловать племянника в обе щеки уклонился. Он был одет, как маленький паша, стойко терпя неудобство.
А вот Михримах своего любопытства не скрывала, она совала нос во все щели, пыталась все разглядеть и разузнать. В свои два с половиной года девочка вела себя как взрослая принцесса, сказалось воспитание Хуррем, которая внушала дочери, что она единственная принцесса, а потому особенно любима отцом. Это так и было, Сулейман баловал любимицу, позволяя ей многое, но еще больше позволяла мать. Хатидже даже головой покачала:
– Ох, Хуррем, как бы потом вам не плакать с ней.
– Повелитель любит дочь и балует ее.
– Любить и баловать не одно и то же. Нужно сказать брату, чтобы был с принцессой по-строже.
Хуррем вовсе не понравилось такое намерение, и если сначала соскучившаяся по обще-нию Хатидже и не менее соскучившаяся по воле Хуррем болтали непринужденно и даже с удовольствием, то после замечания по поводу Михримах Хуррем словно подменили. Она словно испуганный еж свернулась клубком, выставив наружу все свои иголки. Хатидже очень хотелось сказать, что она не желает диктовать Повелителю и Хуррем, как воспитывать маленькую Михримах, что сама любит девочку, но Хуррем была так напряжена, что ничего хорошего не вышло.
– Хуррем, Михримах очень красивая девочка, и я ее люблю, но она капризна, это может потом породить много проблем.
– Мы с Повелителем сами знаем, как воспитывать своих детей!
– Я не хотела советовать, прости.
Но доверие было разрушено. Хатидже не чувствовала себя виноватой, ведь она не сказала ничего плохого, но Хуррем вела себя так, словно плохое услышала. Сестра Сулеймана подумала о том, как трудно с Хуррем валиде.

Когда вечером Сулейман поинтересовался, как прошел визит, Хуррем только плечом дернула:
– Они все лезут не в свои дела!
– Какие?
Взгляд Сулеймана стал жестким, не заметив этого, Хуррем снова дернула плечом:
– Учат, как воспитывать наших детей.
– Разве валиде не касается воспитание внуков, а Хатидже племянников? – султан пытался быть мягким, но Хуррем не могла остановиться.
– Валиде не любит моих детей, для нее прежде всего Мустафа.
– Хуррем, Мустафа старший, и он много времени вместе с Махидевран проводит рядом с валиде, конечно, он ближе.
– Но я же не могу приводить и приносить всех детей в покои валиде и сидеть там с ними. Да меня и не зовут!
Она была права, но как же Сулейману не нравилось вот это неприятие друг друга самы-ми дорогими ему женщинами – валиде и Хуррем. Их тихая война не могла привести ни к чему хорошему. Так недолго и до беды…

Беда разразилась раньше, чем он ожидал, причем не одна.

Сулейман сидел у валиде, в очередной раз выслушивая жалобы на Хуррем, на то, что она ведет себя вызывающе, ни с кем не считается, думает только о своих детях.
– Хуррем вытребовала себе еще одну комнату, пришлось пробить стену и присоединить к ее покоям соседнее помещение.
Повелитель попробовал мягко укорить мать:
– Валиде, но ведь у нее четверо детей, как можно жить в трех маленьких комнатках?
Хафса все прекрасно понимала и сама, она даже переселила бы Хуррем с детьми в дру-гие покои, более подходящие, но это если бы Хуррем попросила, а не требовала.
– Хуррем совсем забыла, что существуют просьбы, она знает только требования.
Это Сулейман уже испытал на себе. Он тоже чувствовал, что его возлюбленная попросту зазналась, но не видел, как можно все исправить. Чуть смущенно разведя руками, посе-товал:
– Что же мне, ее наказать?
Валиде смотрела на сына почти с жалостью, блестящий полководец и правитель (мать не сомневалась, что Сулейман себя еще не показал по-настоящему, все впереди), в гареме и особенно в присутствии этой колдуньи Сулейман становился если не беспомощным, то каким-то потерянным. Вот так женщина может лишить силы самого крепкого мужчину.
– Хуррем не мешало бы наказать. – Валиде была рада, что они беседуют наедине, верная хезнедар-уста, притаившаяся в уголке, не в счет, она и слова не скажет об услышанном. – Только я не знаю как.
– Она прекрасная мать, валиде.
– Да, как орлица над своими детьми, я не спорю, но их не нужно защищать в гареме, никто не обидит принцев и принцессу. А то, что Хуррем считает, что я меньше люблю ее детей, не верно, я люблю всех внуков одинаково, просто Мустафа старше и мне ближе. То, что я больше люблю мать Мустафы, чем мать Мехмеда, то тут уж сердцу не прикажешь. Зато вы больше.
Валиде попыталась улыбнуться собственной шутке, но услышать ответ сына не успела, евнух едва успел открыть дверь, как в нее просто ворвалась Хуррем.
– Хуррем, что случилось?!
Она была так возбуждена, что едва заметила самого Сулеймана, приведя того в неопи-суемое изумление. Но изумление длилось недолго, потому что взбешенная Хуррем при-нялась выкрикивать Хафсе:
– Это ваши люди убили мою служанку?! Это по вашему приказу?
– Что?!
– Я подарила новенькой служанке Сафие свою накидку. Хотели убить меня, а убили Са-фие, потому что та была в моей накидке!
– Хуррем, убийцу сейчас же найдут, только перестань кричать.
– Повелитель, как я могу не кричать, если боюсь за жизнь свою и наших с вами детей?
Сафие, новую служанку Хуррем, не убили, хотя серьезно ранили, кто и за что, пока неиз-вестно. Выговаривая валиде в присутствии султана, Хуррем рассчитывала на одно: что тот заберет ее с детьми из гарема в Топкапы, где проводит основное время сам. Конеч-но, в Новом дворце нет места для гарема, там проходят заседания дивана и никогда не слышали детских голосов. Но все когда-то бывает впервые, разве не нарушал Повелитель законы ради нее, почему бы не сделать это еще раз ради детей?
Это был дерзкий замысел – отделиться от гарема и стать единственной не просто наложницей Повелителя, но единственной его женщиной. Таким образом, она низводила гарем просто для места доживания ненужных женщин, включая валиде. Так доживали получившие отставку одалиски и старые богатые рабыни в прежнем дворце, почему бы и этому не стать таковым? А на новом месте она заведет свои правила, там не будет больше наложниц, Хуррем и только Хуррем!
Она так увлеклась своей идеей, что забыла всякую осторожность.
Увидев державшуюся за бок раненую Сафие, Хуррем решила действовать немедленно. Она уже знала, кто именно и за что ранил Сафие, девушка умудрилась заигрывать сразу с двумя евнухами, обещая свои ласки обоим. Евнухи не могли вступать с одалисками и рабынями в связь, но ласкать-то и получать ласки они умели.
Глупая Сафие слишком вольно вела себя и за это поплатилась, накидка Хуррем была ни при чем, но не использовать такой шанс Хуррем не могла.
Возможно, все и получилось бы так, как хотела Хуррем, но она перестаралась, не дож-давшись предложения Сулеймана поменять место жительства, она снова обвинила ва-лиде в нелюбви к своим детям и недосмотре. Хафса, наконец, пришла в себя и встала, возмущенно сверкая глазами.
– Хуррем, убийцу сейчас найдут и накажут, но научись вести себя прилично. Какой по-зор! Вбежала, как сумасшедшая, выкрикиваешь слова, о которых потом пожалеешь, не слушаешь Повелителя. Немедленно выйди вон!
И тут Хуррем допустила вторую ошибку, она не дождалась реакции Сулеймана, возмути-лась сама:
– Выйти вон?! А может, мне и вовсе покинуть гарем, если я вам мешаю?!
Скажи она это иначе, возможно, Сулейман и предложил бы переехать хотя бы на время в Топкапы, но они только что говорили с валиде, что Хуррем стала невыносима, а тут она сама подтверждала обоснованность жалобы Хафсы.
На мгновение замерли все трое. Первым пришел в себя Сулейман, Хуррем и правда пора наказать.
– Можешь покинуть дворец и отправиться в Летний, если тебе плохо в гареме.
И снова все замерло, мгновение, пока Хуррем пыталась переварить услышанное, дли-лось для нее вечно. Слова Повелителя, как ушат ледяной воды на голову базарной бабы, каковой в ту минуту Хуррем и была. Зарвавшись, она просто получила то, что заслужила.
– Да, Повелитель…
Даже уходила, не поворачиваясь спиной.
А вот к себе почти бежала.
Ей вслед смотрели со злорадством. Гарем все слышит и все знает, конечно, обитатели уже знали, почему и что кричала Хуррем в покоях валиде в присутствии Повелителя, и, конечно, знали, что Повелитель ответил! О, это был бальзам на измученные завистью души одалисок!..
Падение (и какое!) той, что так быстро и высоко вознеслась и слишком долго держалась на вершине, не могло не вызвать прилива радости у остальных. Гарем снова загудел, как растревоженное осиное гнездо. Каждая была готова с удовольствием пнуть поверженную фаворитку, сказать вслед гадкое слово, а если и посочувствовать, то так, чтобы вместе со словами из уст струился яд.

Некоторое время после ухода Хуррем Сулейман и Хафса молчали, приходя в себя. Сул-тан дал выход своему гневу, но об этом не жалел. Хуррем действительно зарвалась, и ее следовало проучить. Пусть немного посидит в Летнем дворце, там, конечно, зимой не слишком уютно, сыро и холодно, хотя можно протопить, но скоро конец зиме, к тому же Сулейман вовсе не собирался держать там наказанную долго. Через несколько дней, небось, запросится обратно. Вот и хорошо, иногда полезно…
Султан хлопнул в ладоши, тут же появился согнутый пополам евнух. Сулейман в очеред-ной раз удивился, как они умудряются видеть все вокруг, глядя только в пол?
– Позови кизляр-агу.
Главный евнух пришел не сразу, он также был согнут, также смотрел в пол, тем более, султану было за что гневаться.
– Что случилось со служанкой Хуррем, кто и за что ее убил?
– Убил? Нет, Повелитель, Сафие жива, хотя ранена.
Сулейман с Хафсой переглянулись. Узкие темные губы валиде тронула едва заметная усмешка. Султан вздохнул.
– Виноват евнух, он уже схвачен и ждет наказания. Твердит, что ударил ножом из ревности, Сафие изменила ему.
Изумление заставило султана замереть, он никогда не думал, что евнухи могут иметь отношения с кем-либо. Зачем же тогда их кастрировали?! Это означало опасность для гарема. Сулейман просто не знал, что спросить, выручила валиде.
– Он хотел ударить Хуррем Султан, ведь служанка была в ее накидке?
– Нет, то есть да, Сафие была в накидке, подаренной Хуррем Султан, но Ферхад видел, кого бил, они же разговаривали.
– Иди, – махнул рукой Сулейман, чувствуя, что у него идет кругом голова от проблем га-рема. Как хорошо, что заботу обо всех этих евнухах, которые почему-то соблазняют слу-жанок, и самих служанках, заигрывающих с евнухами, взяла на себя валиде.
Когда за кизляр-агой закрылась дверь, султан все же задал вопрос:
– Как это возможно?
Хафсе не нужно было объяснять, о чем идет речь. Она чуть улыбнулась:
– Повелитель спрашивает о евнухе и девушке? Евнухи безопасны, но ничто не мешает им целовать, обнимать и даже ласкать рабынь. У мужчины есть руки… К тому же ни одна из служанок, на которую обратил внимание какой-то евнух, никогда не попадет на глаза Повелителю, а та, которая попала, никогда не обратит внимание на евнуха.
Несколько мгновений Сулейман обдумывал услышанное, потом усмехнулся:
– А… кизляр-ага?..
– И у него есть возлюбленная, которая счастлива. К чему лишать счастья человека, уже лишенного многого? Несчастные люди озлоблены.
Сулейман вздохнул, валиде тоже, они вспомнили о Хуррем. Женщина использовала на-падение на служанку в своих целях, только вот в каких? Не ради же переезда в Летний дворец она это сделала?
Не в Летний, тогда куда? Эта мысль одновременно мелькнула и у сына, и у матери, их глаза встретились. Султан и валиде поняли, на что надеялась Хуррем. Глаза матери смотрели вопросительно, глаза сына твердо обещали: этого не будет.
– Повелитель, может, все-таки не стоило так с Хуррем, она виновата, но Летний дворец…
Сулейман усмехнулся:
– Пусть посидит там несколько дней. – Потом подумал и добавил: – Я с ней вечером по-говорю, чтоб поняла, за что наказана.

Султан едва дождался вечера, ему действительно очень хотелось поговорить с Хуррем уже спокойно, объяснить, что она ведет себя просто неподобающе, что в гареме всегда было подчинение старшей женщине, валиде нужно уважать и повышать на нее голос просто недопустимо. Ему было странно, что столь очевидные истины Хуррем нужно объ-яснять. Умная женщина, а не понимает простых вещей.
Закралась мысль, что понимает, но нарочно вызывает ссоры, чтобы добиться своего.
Сегодня она явно пыталась вынудить его под видом опасности для нее и детей в гареме переселить в Топкапы. Но чего добилась? Теперь несколько дней посидит в Летнем дворце, где если и есть кто-то, то только бывшие одалиски, давно получившие отставку и не сумевшие выгодно пристроиться.
Ничего, пусть побудет там, ей полезно, за пару дней сумеет осознать, куда можно упасть, если думать только о себе. Хуррем умна, она все поймет, к тому же Сулейман рассчитывал, что разлука с детьми тоже поможет строптивице осознать размеры возможных потерь.
Так же думала и Хафса. Устраивать позорные скандалы, да еще в то время, когда Повелителю и без того тяжело!.. Валиде решила завтра съездить к Хатидже и посоветоваться с дочерью, она не собиралась ничего рассказывать Махидевран, чтобы не вызывать лишних разговоров, хотя прекрасно понимала, что баш-кадина уже все знает и злорадствует.
Конечно, Махидевран, убедившись, что Повелитель ушел (чтобы не попасть под горячую руку), нашла повод прийти к валиде с какой-то мелочью, которая могла подождать не только до завтра, но и до следующего года. Но как ни старалась баш-кадина, вынудить валиде на разговор о Хуррем не смогла, Хафса, не желавшая перемывать косточки Хуррем просто потому, что пришлось бы признать неправоту сына, отговорилась недомоганием и избавилась от недовольной Махидевран.

– Кизляр-ага, приведи ко мне Хуррем. Не на ночь, я должен с ней поговорить.
Евнух в изумлении уставился на султана:
– Повелитель, она уехала. Сказала, что это ваш приказ, и отбыла в Летний дворец.
Сулейман почувствовал легкую досаду, воспитательная беседа срывалась. Но, в конце концов, это тоже неплохо, Хуррем желает посидеть пару дней и подумать? Пусть поси-дит и подумает. Вид несчастных позавчерашних фавориток и неудачниц ее образумит.
Но что-то заставило поинтересоваться:
– А как дети?
– Хуррем Султан забрала их с собой.
– Что?! Всех?
– Да, она сказала, что мать с детьми неразделима.
– Сумасшедшая! Взять детей в холодный Летний дворец! Служанок тоже?
– Да, и двух своих евнухов.
– Два евнуха для охраны мало. Хорошо, я подумаю.
Кизляр-ага покорно попятился к двери, а Сулейман действительно задумался. Хуррем решила показать свой гонор? Пусть показывает, ее саму он с удовольствием сейчас от-правил бы в Летний дворец надолго, был обижен за такую выходку, а вот дети…
Что теперь делать, распорядиться, чтобы привезли детей, но он понимал, что дети будут плакать без матери. Селим с Абдуллой маленькие, они не понимают, а вот Мехмед уже достаточно сообразителен, чтобы осознать, что их лишают мамы. А где Мехмед, там и Михримах, сестра повторяет брата настолько, что однажды Хуррем даже задавала во-прос: что будет, когда Мехмеду придет время делать обрезание. Они долго смеялись, представляя себе картину, как Михримах, не желающая отставать от Мехмеда, требует такое и себе тоже!
Вспомнив дочку и сына, которых любил особенно, Сулейман почувствовал, как сжало сердце. Хуррем знала, чем его уколоть, понимала, что любовь к ней самой – это одно, а любовь к детям во много раз более сильное средство давления. Но султан был вынужден признать, что сама Хуррем тоже прекрасная мать, это она позаботилась о настоящей учебе Мехмеда вместо просто изучения Корана.
Она права, Коран Кораном, а шехзаде, даже если никогда не станет султаном, должен знать многое.
Сердце Сулеймана сжало при следующей мысли. Он вдруг впервые задумался о судьбе Мехмеда. Мальчику пятый год, он многое знает, болтает по-итальянски так же легко, как по-турецки, умеет читать, считать и крайне любопытен. При этом у Мехмеда материнские золотистые волосы и отцовские темные глаза под черными ресницами. Волосы скорее всего потемнеют, но горящие глаза останутся.
Они похожи с Мустафой и непременно со временем станут соперниками. Мустафе деся-тый год, совсем большой. Он тоже умен и красив, шехзаде обожают янычары, которые видят в мальчике будущего султана. Да, а еще заранее стараются внушить ему, что цен-нее самих янычар для султана никого нет, разве только наследник – усмехнулся Сулей-ман.
О янычарах стоило подумать отдельно, но сейчас мысли отца занимали старшие сыно-вья. Они неизбежно станут соперниками, и что будет после его собственной смерти? Конечно, сам Сулейман еще молод, крепок и силен, но свою судьбу не может знать никто. Мустафа поступит по закону Мехмеда, то есть уничтожит братьев?
Стало не по себе, Сулейману не пришлось никого уничтожать, и он просто представить не мог, каково это – приказать убить братьев или племянников. Не об этом ли несколько раз заводила разговор Хуррем, пытаясь обсуждать закон Мехмеда Фатиха? Если так, то она мудрей, чем о ней думает валиде. А сейчас куда она увезла детей? Что это – простой каприз взбалмошной женщины или порыв матери, предчувствующей беду для своих детей?
Сулейман вдруг понял, что ни возвращать Хуррем, ни забирать от нее детей он не будет. Такова судьба, она мудрей самих людей, которым достается.
Но что делать одному, пока строптивая Хасеки показывает свой норов в Летнем дворце? А не съездить ли ему на охоту в Эдирне.
Султан усмехнулся: стоит съездить, пока это возможно, потом подрастет Мустафа и де-лать это станет опасно, можно будет уехать и… умереть в Чорлу от несварения желудка, чем раньше никогда не страдал.
Он решил так и поступить. Ибрагим в Египте наводит порядок и собирает новые налоги, в восточных провинциях безобразие творит Ферхад-паша, которого давно пора призвать к порядку, иначе либо станет тем, чем не сумел стать в Египте Ахмед-паша, либо разгра-бит земли так, что с них побегут люди, а казна при этом останется пустой.
У Сулеймана давно чесались руки самому потаскать за бороду Ферхад-пашу, невзирая на то что тот зять. Зарвался, заелся, обирает подвластные земли до нитки так, словно это вражеская территория, которую нужно пограбить и быстрее уйти. Не думает о том, что разоренные люди в следующем году не смогут дать вообще ничего. Жалобы на Ферхад-пашу не просто текут рекой, они накатывают лавиной.
Чем оправдается, если призвать к ответу? В казну от него не поступает ничего, а если спросить, почему, разведет руками, мол, население нищее, собранного едва хватает, чтобы содержать своих янычар и чиновников. Для Сулеймана было неважно, что у самого паши сундуки ломились от золота, а на пальцах столько колец, что и пальцев не видно.
Но он чувствовал, что Ферхад-пашу пора вызывать для разговора. Да, Ферхад-паша мно-го сделал для империи и даже лично для Сулеймана, но куда больше навредил. Он родственник, но вспоминал об этом только тогда, когда родство с султаном приносило доход. Так было до Сулеймана, ведь сестру нынешнего Повелителя Сельджук-султанию выдал за Ферхад-пашу еще прежний султан Селим. Сулейман понимал, почему пашу любили янычары, тот позволял грабить безжалостно, после него оставалась безжизнен-ная, выжженная пустыня, которая уже не могла прокормить ни победителей, ни побежденных.
Ради добычи Ферхад-паша мог не просто рискнуть, он был способен рискнуть бездумно, бессмысленно. Пока султан с остальным войском осаждал, а потом успешно брал Белград, Ферхед-паша с Бали-беем, даже не поставив в известность султана, со своим пятнадцатитысячным войском переправились через Саву и отправились грабить округу. Грабили бессмысленно, не подумав оставить хорошую охрану у кораблей, на которых переправлялись, и о разведке тоже. Ума не хватило узнать, где же основные силы венгров.
Результат был плачевным: венгры сначала попросту сожгли суда двух самонадеянных умников, а потом наголову разбили их войско. Из пятнадцати тысяч переправившихся ради грабежа обратно вернулись считаные единицы, но среди них оба зачинщика – Ферхад-паша и Бали-бей. Удаль двоих обернулась гибелью и рабством для тысяч. Турки потеряли пятнадцать тысяч воинов, коней, оружие, корабли…
Конечно, за Ферхад-пашу заступились Сельджук-султания и сама валиде. Сулейман вы-бросил пашу из дивана, назначив бейлербеем восточных провинций. Тому бы переси-деть тихонько, пока блистательный родственник не забудет его вины, но не таков зять Повелителя. Почувствовав возможность нажиться, он мгновенно забыл, что виноват, и пустился во все тяжкие. Да, он усмирил бунтовавших кызылбашей, но какой ценой? Бунтовать стало просто некому, как и некому платить налоги в казну. Разграбленная земля, вырезанные деревни, разоренные города… Когда Ферхад-паше не с кем было воевать на поле боя, в таковое превращалось все вокруг.
Сулейман задумался. Его зять – любимец янычар, насколько янычары не любили Ибра-гим-пашу, настолько же они обожали Ферхад-пашу. Причина ясна – попустительство грабежу, хотя, конечно, никто не мог гарантировать, что этим же не станет заниматься Ибрагим, ведь до сих пор у грека просто не было возможности что-то делать самостоя-тельно. Не ощиплет ли Ибрагим Египет, как это сделал с восточными провинциями Ферхад-паша?
Но пока на грека не жаловались, а вот на Ферхад-пашу жаловались, и даже очень.
Вызывать его в столицу опасно, он может запросто поднять на свою защиту недоволь-ным двухлетним бездействием (отсутствием приносящих грабительский доход походов) янычар. И Сулейман решился.
Он объявил, что уезжает охотиться в Эдирне, едет надолго, на несколько месяцев.
Услышав такую новость, валиде ужаснулась:
– Повелитель, Ибрагим-паша в Египте, а вы уезжаете в Эдирне. Кто останется в Стамбу-ле, кто защитит нас в случае необходимости?
– Я подумал об этом. Янычары ненадежны, я говорю об этом только вам, валиде, пре-красно зная, что мои слова останутся тайной. Охранять вас будет новая гвардия, уже отобранная среди янычар, еще не вкусивших удовольствий от грабежа и предательств, а также опытные воины. Это будут бостанджи – охрана сада.
– Но садом ведают либо слабые садовники, либо евнухи, не способные держать в руках оружие!
– У меня есть другие… Отныне нести охрану дворца снаружи будут именно они – бос-танджи.

0

16

Это мало успокоило валиде, но существовал еще один вопрос, который Хафса хотела бы прояснить:
– Вы приказали Хуррем отправиться в Летний дворец вместе с детьми?
– Нет, все, что я приказал, вы слышали. Когда вечером велел кизляр-аге позвать Хуррем для серьезного разговора, оказалось, что она уже уехала.
– Но сейчас еще зима, и держать детей там безумие.
– Они с матерью.
Хафса не успела крикнуть, что никакая хорошая мать не станет так мучить своих крошек, Сулейман продолжил:
– Хуррем хорошая мать, а я отец. Я уже отправил туда дополнительную охрану, деньги на содержание и слуг, но так, чтобы она об этом не догадывалась. А сама Хуррем распорядилась продать часть драгоценностей, чтобы сделать то же.
– Она продает ваши подарки?
– Да, но для детей. Пусть посидит и подумает, а я поохочусь. Если поймет свои ошибки, вернется во дворец.
– А если нет?..
Султан только нахмурился. Ему совсем не хотелось думать о такой возможности. Сулей-ман просто не мог жить без этой зеленоглазой колдуньи.
– Заодно и выяснится, привораживает ли она меня. Из Летнего дворца, в то время как я охочусь в Эдирне, делать это будет трудно.
– А откуда вам известно, что Хуррем продала драгоценности?
– Пока всего одну. Этот браслет мне принес ювелир, а я свою вещь отличу от любой другой. Пришлось бедолаге объяснять, откуда взял…

Сулейман был прав, Хуррем умчалась в Летний дворец, подхватив детей и самое необ-ходимое. Но у нее хватило ума забрать драгоценности.
Фатима и остальные служанки были в ужасе:
– Повелитель выгнал госпожу?!
– Нет, я сама так решила.
Ну кто же поверит, что кадина может себе такое позволить?
В Летнем дворце на другом берегу Босфора хорошо только весной и летом, зимой он мало приспособлен для роскошной жизни. Конечно, в старых постройках, оставшихся еще от прежнего владельца, в крохотных комнатушках жили отставные наложницы и рабыни прежних султанов, озлобленные на жизнь и тех, кто оказался удачливей старухи. Крохотные комнатки было легче отопить, а жить по несколько человек в одной большой женщины категорически не желали, памятуя прошлые обиды. Тяжелое соседство.
Главное здание зимой не отапливалось, и когда наступала весна, требовалось время, чтобы все проветрить и просушить. Каково же было изумление слуг Летнего дворца, ко-гда они увидели, что с барка высаживаются женщины. Женщины в зимнюю пору могли означать только одно: султан кого-то выставил вон из гарема.
Даже в таком заброшенном месте новости разносятся мгновенно. Хуррем с детьми и сопровождающими еще не успела выгрузиться на берег, а все население дворца собралось поглазеть. По богатству нарядов и обилию вещей стало ясно, что это кто-то очень важный. Ой-ё… что творится в этом Стамбуле!.. Давно ли здесь жила баш-кадина Махидевран? Султан не желает топить своих женщин, он их высылает в Летний дворец, чтобы перевоспитались?
Если бы только сплетницы с той стороны Босфора знали, как близки к истине.
Но им было некогда раздумывать, потому что оказалось: вновь прибывшая сама Хасеки Хуррем Султан! Если бы злорадство могло стекать лужей, все обитательницы Летнего дворца стояли бы по колено в собственной желчи. Это потом Хуррем начнут сочувство-вать, в первые минуты было только злорадство: еще одна, занесшаяся высоко, получила по заслугам!
Если бы спросили за что, ни одна не ответила бы, но все были уверены, что свершилась справедливость, тот, кто высоко возносится, обязательно должен низко и больно упасть.
Хорошо, что лицо Хуррем скрывали яшмак и вуаль, к тому же женщине было не до под-руг по несчастью, да и несчастной она себя не считала. Пока. Хуррем еще не осознала, куда попала и каково ей будет здесь. Мысли Хасеки занимали дети и их обустройство на новом месте. Она все еще верила, что это ненадолго, что уже завтра султан пришлет за ними кизляр-агу, а то и приедет сам. Однако драгоценности с собой взяла, потому что что-то внутри подсказывало, что нужно быть готовой к любым неожиданностям.
Смотрителю дворца Хуррем коротко объяснила, что пока поживет в Летнем дворце, По-велитель согласен. Это озадачило смотрителя. Что значит «пока» и «Повелитель согла-сен»? Но вопросы задавать не стал, тем более получив несколько золотых монет. Хуррем попросила купить еду на ближайшие дни, а также распорядиться о покупке дров и подготовке назавтра хамама.
– Мы так устали от переезда, хотелось бы пойти в хамам.
Поскольку Хуррем уезжала без предварительного распоряжения Повелителя, никто в Летнем дворце предупрежден не был, и хотя Хуррем Султан торопились создать условия (мало ли что, Махидевран Султан вон вернулась, и довольно быстро), эти условия были несравнимы с теми, что остались во дворце.
Нагреть удалось всего одну большую комнату, в которой и устроились пока. Перекусили тем, что Гюль сообразила взять с собой, уставшие дети начали капризничать, их при-шлось устраивать спать в первую очередь.
Наконец все было закончено: комната нагрелась, внесенные в нее матрасы тоже, дети и взрослые поели, Хуррем покормила самого маленького Селима, который еще не бросил грудь, и, уложив детей, вышла из комнаты.
Ей старались не мешать, потому все женщины вышли в коридор, вернее, на длинный балкон, тянущийся по всему периметру. Служанки стояли, зябко кутаясь в свои одеяла.
– Идите в комнату, не стоит мерзнуть, дети заснули. Если завтра не придется возвращаться, то постараемся протопить несколько комнат, чтобы жить по-человечески.
Когда все зашли внутрь и они остались вдвоем, Фатима вздохнула:
– Ой, боюсь, нам долго придется ждать приглашения вернуться.
– Это почему?
– Уж валиде с Махидевран постараются. У них появилась такая возможность от вас отделаться, вернее, вы сами ее дали.
– Ничего ты не понимаешь! Немного погодя султан сам примчится сюда или пришлет кизляр-агу. А я не вернусь в гарем, придется забирать нас в Топкапы.
– Куда?!
– Ты не ослышалась: в Топкапы.
– Там нет гарема, и женщине нельзя появляться там, где проходят заседания дивана.
– А приходить к только что родившей женщине можно? Повелитель уже не раз нарушал все правила, нарушит и еще одно!
Старая служанка снова качала головой:
– На сей раз вы перестарались, госпожа.
Хуррем и сама думала так же, но старалась не подавать вида. Если испугается она, плохо будет всем. Не может Повелитель бросить своих детей просто так, обязательно постарается вернуть хотя бы их, а уж как вернуться самой, Хуррем придумает! А вдруг и правда завтра следом приплывет кизляр-ага с приказом вернуться? Она решила немного покочевряжиться, прежде чем давать согласие на свое возвращение.

На следующий день никакого кизляр-аги или его посланника не было. Во дворце делали вид, что ничего не случилось, словно Хуррем никогда и не жила рядом с ними. Хуррем понимала, что в гареме праздник по поводу избавления от ненавистной Хасеки Султан, на это ей было наплевать, но почему так ведет себя Повелитель? Сулейман, так любящий своих малышей, не мог о них забыть за минуту.
Хуррем старалась не оставаться без дела по двум причинам: во-первых, это давало воз-можность не разговаривать с теми, кто жил в маленьких комнатках, не слышать их шипения, жалоб на тяжелую и скучную жизнь и друг на дружку, во-вторых, это позволяло не смотреть без конца на гладь Босфора в ожидании барки Повелителя. Второе было даже важнее.
Она присматривала за тем, как чистят и моют комнаты, как выносят негодную или поче-му-то не устраивавшую ее мебель, как вытирают светильники, вытряхивают старые по-душки, одеяла, уносят старые и приносят новые матрасы, беседовала с поваром, со смотрителем, распределяла работу между слугами и евнухами, кормила детей, следила за тем, чтобы были накормлены слуги… Она весь день была занята.
Уже к вечеру жизнь наладилась, пусть не такая, как была во дворце, но вполне сносная. Все сыты, пристроены, уложены…
И тогда настало время подумать, что же происходит. Хуррем ужаснулась сама себе. Во-первых, ей понравилось распоряжаться. Во-вторых, она делала это так, словно была уве-рена, что жить придется долго. Обманывая сама себя, твердила: да, так и есть, я не по-зволю быстро уговорить себя вернуться, я еще подумаю. А внутри билась страшная мысль: а если и уговаривать не станут?
Через два дня в Летнем дворце появилась Зейнаб. Пришла спокойно, словно никуда и не уходила, приветствовала, ни о чем не напоминая, и принялась распоряжаться, взяв на себя часть забот.
Со всеми, кто и раньше жил в Летнем дворце, Хуррем с первого дня старалась держаться приветливо, но не сближаться. Кто знает, что за женщины здесь собрались. Это был верный шаг, потому что, как и в большом гареме, здесь тоже были свои противницы, соперницы, ненавидящие друг дружку и старающиеся навредить. Просто у этих женщин больше ничего не осталось в жизни, кроме воспоминаний и взаимной ненависти.
Еще через несколько дней принесли очень неприятное известие: Повелитель отправился охотиться в Эдирне!
Хуррем не могла поверить своим ушам, Сулейман уехал в Эдирне на несколько месяцев, взяв с собой почти всех визирей дивана, но оставив детей в холодном Летнем дворце, даже не поинтересовавшись, как они там?! Пусть бы забыл ее, разлюбил, взял себе другую, но дети?! Что она должна отвечать Мехмеду и Михримах, которые уже вполне способны понять, что папа не приходит, а мама плачет по ночам?
Она действительно плакала, стараясь не тереть глаза, чтобы не краснели, но глаза подпухали… Все это замечали, однако никто не укорял, служанки видели, как заботится Хуррем о детях и о них тоже, как, забывая о себе, старается, чтобы все были сыты и спали в тепле.
Не смогла не пожаловаться верным Зейнаб и Фатиме:
– Повелитель забыл о детях? Пусть бы обо мне, но чем виноваты они?
Зейнаб очень хотелось сказать, что это ей урок, чтобы сначала думала, а потом делала, но она поняла, как несчастна Хуррем, и чуть коснулась ее руки:
– Хуррем, не забыл.
– Как же, если даже не узнал, как мы, и уехал в Эдирне?
– А на какие деньги, ты думаешь, смотритель делает все, что ты прикажешь, откуда в Летнем дворце столько слуг, новые повара, все, что мы едим, что горит в наших жаров-нях, даже сами жаровни?.. Повелитель распорядился выделить все, что нужно, чтобы вы жили достойно. А уж если уехал охотиться, значит, так нужно.
Хуррем слушала все с замиранием, но не смогла не возразить:
– Мог бы написать…
– Видно, ты его обидела.
Так и текла жизнь в Летнем дворце, отделенном от остального Стамбула Босфором. Ка-ждый день Хуррем видела купола Айя-Софии, слышала доносившийся с того берега призыв муэдзинов к молитве, представляя, что при этом происходит в гареме. О Сулей-мане она старалась не думать, потому что становилось тошно от одной мысли, что, добиваясь невиданного положения для себя, она погубила будущее детей. Махидевран и валиде только радуются, что она исчезла из гарема. Да кто там вообще жалеет? Никто.
Хуррем своими руками разрушила все, чего столько времени добивалась. Даже если не добивалась, то просто получила.
Но теперь она хотя бы смогла сказать Мехмеду, что отец уехал в Эдирне охотиться.
– Это надолго, когда он вернется, будет уже весна. Мехмед, ты должен многому научиться до его возвращения.
Она решила, что и в Летнем дворце обучение маленького шехзаде не должно преры-ваться. Пусть он совсем кроха – пятый год, но пальчики, камешки, веточки помогали учиться считать, а Мария по-прежнему разговаривала с ним и с Михримах только по-итальянски. Как и с самой Хуррем по ее просьбе. Это обманывало многих, слуги считали, что итальянка не знает турецкого, и свободно болтали при ней.
Когда жизнь наладилась, у Хуррем снова появилось время для долгих бесед с Марией, и не только с ней. Нашелся венецианский купец, который сообразил приносить в Летний дворец всякую всячину. Просьба приносить и книги купца не удивила, он уже знал, что здесь живет странная женщина, околдовавшая султана. Синьор Леон с удовольствием удовлетворял интерес султанши к знаниям. Конечно, ему мешало покрывало на ее голове, трудно беседовать с человеком, не видя глаз, но он был опытным купцом и легко привыкал ко всему.

Бунт

В первый день месяца джумада-аль-ахира 931 года хиджры Хафса проснулась с чувством неясной тревоги.
Подоспевшая хезнедар-уста сообщила, что ничего не случилось. В гареме после отъезда Хуррем все спокойно…
– Значит, случится, у меня дурное предчувствие.
С кем могло случиться что-то дурное, чтобы сердце валиде сжималось от тоски? Конеч-но, с Повелителем! Она даже сама себе не признавалась, что ни о ком другом и не подумала, для Хафсы важен только Сулейман, о нем и только о нем болело материнское сердце. Говорят, внуков любят больше, чем детей, но Хафса больше всех людей на свете любила Сулеймана! Она могла жалеть дочерей, могла ласкать внуков, но думала только о сыне.
Первый месяц весны этого года выдался теплым, солнышко пригревало почти по-летнему, а на сердце тревога и мрак. Сын далеко, ему может грозить опасность. Самира успокаивала:
– Валиде-султан, ну что может грозить султану не на войне?
– Падение с лошади!
– Но упасть с лошади можно и дома в Стамбуле. А Повелитель прекрасный наездник. Перестаньте думать о плохом, вы притянете несчастье на голову Повелителя.
Хезнедар-уста была права, Хафса приказала себе не думать о дурном, но сердце давило, а непрошеные мысли упорно возвращались.
Однако она не успела многого передумать.
Во дворце и в гареме всегда тихо, говорить полагается вполголоса, здесь даже празд-ничные зурны звучат тише обычного, а барабанов и вовсе не бывает. Откуда же этот страшный звук? Нет, это не барабаны, словно металлом по металлу бьют…
Хафса уже собралась послать за кизляр-агой, чтобы объяснил, что происходит, но тот явился сам, бледный, как лист бумаги.
– Что?!
В ответ евнух произнес только одно слово, объяснившее странные звуки:
– Янычары.

Янычары были основной воинской силой, квартирующей в Стамбуле. Они должны бы защищать султана, дворец и его обитателей, именно на янычар всегда полагались Повелители. Полагались и боялись. Султана Селима привели к власти разумные советы, деньги и янычары, перешедшие на его сторону.
В это войско попадали крепкие подростки с подвластных территорий, чаще всего Руме-лии, то есть они были славянами. Мальчиков набирали по девширме – особому виду «кровного налога», когда из семьи забирался здоровый подросток и на время переда-вался в турецкую семью на воспитание. Со временем становилось понятно, к чему скло-нен юноша, тогда самые сообразительные отправлялись в дворцовую школу, чтобы по-том стать чиновниками, советниками и даже визирями (такую школу окончил и Ибра-гим), а самые сильные любители драк и оружия становились янычарами.
Не имеющие родных, принявшие ислам, возвышенные из рабов волей султана, они были готовы сложить за Повелителя жизнь в бою или в случае опасности. Янычары славились яростью, иногда даже зверствами, были столь же бесстрашны, сколь и жестоки, и им было скучно без войны.
Пришедшему к власти султану полагалось щедро одарить янычар и обещать немалые доходы в будущем. Повседневная жизнь в казармах вовсе не была ни легкой, ни сытной, так себе. Янычары добывали средства при грабеже, а нынешний султан не слишком грабеж жаловал. Во время похода на Белград еще куда ни шло, там пограбили, не спрашивая разрешения Повелителя, а вот на Родосе и вовсе запретил…
У янычар были свои любимцы, например, Ферхад-паша, этот грабил сам и поощрял янычар. Под его руководством восточные провинции обобрали так, что и метлой больше не вымести. Но в прошлом году похода не было… Правда, султан организовал большой праздник по поводу замужества своей сестры. Но праздник это недолго и не так выгодно. К тому же злые языки болтали, что это все было ради ненавистного всем грека.
Вот уж выскочка так выскочка. Ведь из таких же – мальчишкой забран даже не по дев-ширме, а просто схвачен пиратами на берегу. Учился в дворцовой школе, потом попал на глаза шехзаде Сулейману, будущему султану, присосался к нему, как пиявка прилипает к ногам в болоте, с ним и во дворец Стамбула попал. И ведь не сидел тихо, все норовил вылезти повыше. Стал главным визирем, получив на хранение печать в обход многих знатных, женился на сестре Повелителя….
Нет, тому, что стал зятем султана, честно говоря, завидовали немногие, все помнили о запрете для зятьев султана иметь других жен и даже наложниц, жизнь с одной женщи-ной, да еще и сестрой султана… Вдруг она некрасива или еще что?..
А вот тому, что именно Ибрагим-пашу Повелитель отправил наводить порядок в Египте, завидовали. Все понимали, что там все кончено и без паши, Ахмед-пашу уже поймали, вернее, предательски выдали, головы лишили, его сторонники, которых и было-то не-много, разбежались кто куда и забились по норам, оставалось только взять свое и сул-танское и торжественно привезти в Стамбул.
Ибрагим-паша взял с собой янычар, но кто это был!.. Так, мальчишки, только что при-шедшие в войско, не видевшие ни одного сражения, ни разу не взмахнувшие саблей, чтобы отрубить голову врагу. И эти мальчишки, годные, скорее, для свиты, чем для боя, сумеют хорошенько обогатиться, в то время как опытные воины сиднем сидят в Стамбу-ле на голодном пайке. Жалованье султан не платил уже давно, ссылаясь на то, что казна пуста, в походы не водил и не собирался, а своим любимчикам позволял наживаться.
А потом пришло известие, что Повелитель казнил Ферхад-пашу, якобы за прегрешения под Белградом, когда по вине паши погибли пятнадцать тысяч воинов. Янычары в Стамбуле, конечно, в том поражении Ферхад-паши за рекой Сабой не бывали, оттуда почти никто не вернулся, зато они помнили, как паша позволял грабить восточные провинции. Хороший человек, не жадный… А справедливость, она хороша для своих, те, кого завоевали и поработили, требовать справедливости не могут. За что же казнить Ферхад-пашу?
Янычар не успокоило заверение, что никто пашу не казнил, он был убит в схватке с охраной султана, когда набросился на них.
Конечно, казнь Ферхад-паши была только поводом. Как же не возмутиться, если в столице никого нет, ненавистный янычарам грек в Египте, султан в Эдирне, в Стамбуле только шехзаде Мустафа, но он слишком мал, чтобы на него делать ставку, учитывая, что и у Ибрагим-паши, и у Повелителя войска.
Янычары не собирались никого свергать и приводить к власти нового султана, нет, они желали просто проучить нынешнего. Он должен заботиться о янычарах, как о своих де-тях, думать прежде всего об их благе, а уж потом об этом греке. Да, еще о колдунье, за-ставляющей Повелителя сидеть дома, держась за краешек своих шальвар. Конечно, не зря же весь Стамбул болтает о ее колдовстве, о том, как эта роксоланка завладела серд-цем султана, сделала его беспомощным и неспособным воевать.
Хороши любимцы у Повелителя – грек, который грабит (в этом никто не сомневался) и дает дурные советы, и роксоланка, колдовством удерживающая уже который год султана в своей постели и дома в Стамбуле. Разве может обычная женщина за четыре года родить четверых детей, если остальные наложницы не рожают вовсе? Конечно, колдовство!
Янычарам было все равно, виновны или нет Ибрагим и Хуррем, все, как обычно: султан хороший, но плохие советчики, советчиков следовало убить, а султана проучить, чтобы понимал, с кем стоит советоваться, а с кем нет, чтобы до конца жизни запомнил, что со-ветчики у него только они, янычары.
Но первый враг – Ибрагим-паша – был далеко и под защитой своего войска, а вот роксо-ланка близко и без защиты султана. Разве что колдовские чары применит…

Произошло то, чего больше всего боялись все султаны: в Стамбуле прозвучал клич «Ка-зан калдырмак!». Это означало, что янычары перевернули свои котлы и котелки для плова и принялись стучать по дну ложками. Когда несколько сотен тысяч человек вдруг принимаются со всей силы барабанить по своим котелкам, выкрикивая при этом «Казан калдырмак!», страшно от одного грохота. А если еще и знать, что станет продолжением?..
Именно этот звук – грохот тысяч ложек о тысячи днищ котелков – и привлек внимание валиде. Если бы янычары сразу кинулись к воротам гарема, они вполне могли бы застать охрану врасплох и перебить ее. Но верные себе янычары сначала кинулись грабить город. «Казан калдырмак!» выплеснулось на улицы Стамбула, жителям на себе пришлось испытать то, что испытывали побежденные во время разбоя янычар.
Кто не успел закрыть свои лавки, спрятать деньги и красивых родственниц и спрятаться сам, пострадали в первую очередь. Были разграблены Бедестан и базары попроще, ев-рейский квартал, дворцы многих пашей – сторонников Ибрагима. Разграбили и его дво-рец Ипподром, растащив все, что можно, а что унести не удалось, просто побили, рас-кромсали, испортили. Искали во дворце Хатидже, но не нашли.
Дворец султана громить не рискнули, хотя капиджи, что стояли на воротах снаружи, по-страдали.
Вот когда валиде мысленно поблагодарила Сулеймана за новых воинов-охранников – бостанджи, именно они взяли на себя защиту гарема от нападения. Сколько ни ярились янычары, сколько ни бросались на ворота, попасть в гарем не смогли. Если честно, то они и не пытались брать гарем штурмом, прекрасно понимая, что после этого доброго отношения султана не видать. Но кричали много, требуя выдачи Хуррем и ее детей.
Хафса удивлялась, почему янычары требуют выдачи именно Хуррем, чем им мешала эта наложница, не говоря уже о ее детях? Хуррем колдунья? Если бы просто болтали в гареме, было понятно, даже если на рынке, тоже понятно, но почему янычары, которые сплетен не слушают, им-то кто внушил или просто подсказал эту мысль?
В гареме, конечно, переполох, и успокоить тысячу перепуганных женщин непросто. Ни-кто внутрь не прорвался, бостанджи стояли крепко, не боясь нападок янычар, пока толь-ко словесных, но даже просто слышать эти крики и беспрестанный грохот ложек о днища котелков было страшно. Сколько пролито слез за эти дни…
Наложницы сбивались в группы, сидели тихо, как мыши, закрывая руками уши, умоляя Аллаха, чтобы янычары не сломали ворота и не проникли внутрь гарема.
А валиде, которой тоже приходилось несладко, вдруг сделала для себя страшное откры-тие: она заметила, как горят глаза Махидевран и что Мустафа повторяет гадкие слова янычар о Хуррем.
– Махидевран, откуда Мустафа знает такие вещи, почему он твердит, что Хуррем ведь-ма?
Баш-кадина смутилась, но ненадолго.
– Но об этом все знают.
– Я тебя спросила о Мустафе, а не обо всех. Ты сказала?
– Не помню.
– Значит, сказала. А Мустафа повторил твои слова янычарам.
Хафса была права, янычары воспринимали Мустафу как будущего султана и охотно учи-ли его. Если бы обучение касалось только умения владеть маленьким, игрушечным, сделанным специально для шехзаде оружием, все было бы хорошо, но янычары старались внушить мальчику, что они главная сила государства, что их надо слушать и им подчиняться. Воины заранее гнули будущего султана под себя, обещая поддерживать во всем.
Пока Мустафа мал, это влияло только на его отношение к младшим братьям, но мальчик рос, к чему могло привести такое воспитание? Обещание поддержки при захвате власти… у кого захватывать, у отца? Султан – игрушка в руках этих сумасшедших и угроза погрома в случае неповиновения? Так кто у власти, Повелитель или эта масса, звереющая при одной мысли о возможности грабежа? Они прекрасные воины во время битв и штурма крепостей, они сильны, когда соревнуются во время праздников, они великолепны, когда проходят по улицам Стамбула под бой своих барабанов, отправляясь на войну. Но они теряют человеческий облик и всю свою привлекательность, когда начинают грабить.
Подумав о том, что ждет Мустафу при такой поддержке, валиде ужаснулась. Нет, только не это!
Но когда поняла, что могут сделать с Хуррем и детьми янычары, если доберутся до Лет-него дворца, и вовсе схватилась за сердце.
– Только бы не узнали… Махидевран, не вздумай выдать.
Хафса беспокоилась о Хатидже, ведь сестра султана оставалась в своем дворце одна со слугами. На счастье валиде, они сидели в гареме взаперти безо всяких новостей. Сидели в осаде, янычары не могли проникнуть внутрь, но не мог и никто другой. Вскоре повара сообщили, что скоро готовить будет не из чего. Поскребли во всем углам, собрали все, что можно, но все равно скоро кухня перестала манить запахом готовящейся пищи.
Сколько раз за это время Хафса мысленно взывала к сыну:
– Сулейман, где ты?
Конечно, при первых стуках янычарских ложек и первых криках в Эдирне метнулся го-нец, и не один. Но султан не спешил выручать свою столицу, свой дворец и свой гарем. Почему?

Хуррем и остальные в Летнем дворце слышали шум на другом берегу Босфора, перепу-гались, а когда принесли известие о бунте янычар, Хуррем и вовсе стало плохо. Она помнила рассказы Сулеймана о бунте с перевернутыми котелками.
Немного погодя приплыл тот самый купец, что приносил книги, сокрушенно мотал голо-вой:
– Какое счастье, что у меня товар на этом берегу! Мои знакомые пострадали, у многих разграблены и разгромлены лавки, склады, кое-кто убит. В Стамбуле страшно и голодно, торговцы скотом и другими продуктами просто боятся везти товары туда, чтобы не быть ограбленными, горожане боятся выходить на улицы…
У них в Летнем дворце еда была, больше того, боясь переправлять свой скот в Стамбул и не желая уводить отары обратно, торговцы отдавали все за бесценок. Но Хуррем все равно распорядилась ввести строгую экономию, кто знает, как долго придется сидеть в осаде.
И осады тоже не было, они могли уйти или уехать в любую минуту, только вот куда? Сначала, услышав о том, что кричат янычары, требуя смерти ее и детей, Хуррем испугалась по-настоящему и задумала бежать, но потом опомнилась. Какая разница, если переправятся, то догнать будет нетрудно, у нее слишком много людей, чтобы можно было исчезнуть, раствориться, затеряться, даже переодевшись.
На вопрос, не собирается ли бежать, ответила решительно:
– Нет, останемся здесь. Скоро вернется из Эдирне Повелитель, он справится с бунтовщиками.
Мысль о том, что янычары могут переправиться и привести свои угрозы в исполнение, старательно гнала от себя и тоже мысленно молила-вопрошала:
– Сулейман, где же ты?!
Уже не ради себя, даже не ради только своих детей, ради Стамбула, его жителей, ради его спокойствия. А в самом Стамбуле в бунте янычар снова винили… Хуррем и Ибраги-ма. Горожане были убеждены, что, получи ненавистных людей на растерзание, янычары не стали бы громить сам город. Глупее не придумать, но на каждый роток не накинешь платок.

Тянулись страшные дни, ибо самое тяжелое для человека – неизвестность. Люди могут вынести многое, но они должны знать, ради чего мучения, и быть уверены, что они ко-гда-то закончатся.
У Хуррем такой уверенности быть не могло, оставалось только убеждать саму себя и ос-тальных. От ее спокойствия зависело спокойствие всех обитателей Летнего дворца. Все понимали, что Босфор не такая уж серьезная преграда для янычар, переплыть пролив можно легко. Хуррем с ужасом ждала проклятий и здесь, ведь уже стали известны тре-бования, выдвинутые янычарами в Стамбуле: выдать им Ибрагима и Хуррем с детьми.
Казалось, присутствие ненавистной янычарам Хасеки должно вызвать у остальных жен-щин возмущение и требование либо действительно выдать Хуррем, либо им покинуть дворец. Но произошло обратное: женщины, сами познавшие унижение и забвение, словно сплотились вокруг несчастной Хуррем. Теперь уже не было деления на своих и чужих, страх заставил обитательниц Летнего дворца забыть распри и переселиться в главное здание по несколько человек в комнату. От обитательниц не отставала и челядь.
Неожиданно для себя Хуррем оказалась во главе небольшого гарема, отличительной особенностью которого было отсутствие ревности, зависти и ненависти. Если такая и была, то только по отношению к тем, кто превратил их жизнь в кошмар бесконечного ожидания.
Фатима тронула за плечо дремавшую Хуррем, все эти ночи они спали вполглаза, лишь слегка прикрывая глаза, под которыми поневоле легли тени.
– Что?! – вскинулась Хуррем.
Фатима, сделав знак, чтобы та молчала, поманила за собой. У Хуррем всколыхнулась надежда: Повелитель?! Но в коридоре ее ждало нечто иное.
Позади двух закутанных в простые покрывала женщин стоял огромный черный евнух. Даже в ночном полумраке, который едва разгоняли два светильника, Хуррем легко узнала Бану – евнуха из дворца Ипподром. А женщины?..
Одна откинула покрывало, и Хуррем невольно вскрикнула:
– Хатидже!
Не в силах больше сдерживаться, сестра султана бросилась к ней в объятия:
– Да, это я.
Хуррем прижимала к себе ту, что совсем недавно ненавидела ее, а сейчас словно просила защиты, и уговаривала:
– Все будет хорошо, все будет хорошо.

Оказалось, что Хатидже удалось бежать из дворца уже тогда, когда янычары в него во-рвались. Два дня она скрывалась в мечети, но потом решила бежать сюда, надеясь двинуться дальше в Манису.
– Там есть где спрятаться, я знаю, в Манисе нет этих проклятых янычар.
– Они есть везде, но сейчас об этом лучше не думать, поговорим завтра. Сейчас вы должны отдохнуть.
Хатидже с ее служанкой устроили в маленькой комнате в покоях самой Хуррем. На этом настояла Хуррем, заметив, что Хатидже скоро рожать.
– Не беспокойтесь, госпожа, с нами Зейнаб, она хорошая повитуха и лекарка.
Хатидже еще долго рыдала, не в силах поверить, что уже почти в безопасности, убежда-ла Хуррем, что с рассветом нужно отправиться в путь.
– Да-да, конечно, а пока поспите, госпожа, нужно набраться сил.
Хуррем понимала, что ни о какой дороге не может быть и речи, измученная женщина вот-вот родит до срока. Но сама задумалась, может, Хатидже права и им следовало от-правиться в Манису? Но вспомнила о десятках женщин, которые доверились ей и для которых она была последней надеждой, и вздохнула: нет, она не сможет бросить всех этих несчастных.
На следующий день из-за усталости пропустившая не только утреннюю, но и полуден-ную молитву Хатидже рассказывала о том, что знала.
В Стамбуле ужас, янычары решили показать всему миру, и особенно султану, кто хозяин в столице и империи, они грабили и жгли дворцы и дома всех, как-то связанных с Ибрагим-пашой, а то и вовсе не связанных, просто чтобы показать свою силу. Многие купцы в ужасе бежали из города, клянясь больше не возвращаться. Разрушение ради разрушения, просто кураж, просто желание показать свою силушку. Грабить и убивать своих же, чтобы испугать султана…
Конечно, ни в тот день, ни на следующий никуда не поехали, потому что измученная Хатидже родила раньше срока. Ребенок прожил несколько часов, ни опытная Зейнаб, ни повитуха из живших во дворце помочь не смогли, слишком много перенесла в последние дни несчастная женщина.
Остались в Летнем дворце, вознося молитвы, чтобы никто не выдал их янычарам, чтобы эта озверевшая от собственной силы, как звереют от запаха крови животные, масса не перебралась через пролив.
Но янычары уже начали остывать. Они хозяйничали в Стамбуле целую неделю, громя то, что было легко взять. Капиджи, должные охранять ворота дворцов, сбежали, лишь завидев янычарские сотни, а потому во дворцы врывались легко. Но охрана гарема оказалась крепкой, и ворота даже не пробовали штурмовать, просто собирались рядом, кричали, угрожали, но не больше.
Янычары требовали своего: выплатить жалованье за три года и вести в поход, чтобы можно было обогатиться. Султан никаких требований не принимал, разговаривать с мя-тежниками не стал. Вот вернется из Египта Ибрагим-паша, который отправился туда за деньгами… Сулейман не был уверен, что Ибрагим привезет деньги, для этого следовало в самом Египте тряхнуть многих.
Примчись султан для расправы над мятежниками или на выручку своему гарему, боевой дух янычар снова поднялся бы, но Повелителя не было, он покинул Эдирне, однако в Стамбуле не появлялся. Было странно и тревожно. Все чаще раздавался ропот сомнения и сожаления. Одно дело пограбить и сжечь взятый чужой город даже без разрешения султана, но совсем иное Стамбул. В запале, пока жгли, разрушали и даже убивали, об этом не думали, со своими разбирались, как с врагами, а теперь начали приходить в себя и становилось страшно.
Теперь было уже не до Хуррем, хотя прошел слух, что она по ту сторону Босфора. Многие втайне даже радовались, что не удалось до нее добраться, это оправдание перед султа-ном, мол, погрозили, но не тронули же. А что дворцы пашей разграбили, так им и надо! Дурные у тебя советчики, султан, гони от себя этого грека и роксоланку, и янычары про-должат служить верой и правдой.
Но султан не возвращался в Стамбул, и никто не знал, где он. Теперь становилось страшно уже самим янычарам, неизвестность пугает…

Немного придя в себя после родов и плача по умершему ребенку, Хатидже рассказала, что за время отсутствия Хуррем в гареме произошло многое. Повелитель уехал в Эдирне, забрав с собой почти всех визирей. Почему – никто не мог понять, словно предчувствовал бунт. Оставшиеся визири непременно погибли бы.
Туда же он вызвал для объяснений и Ферхад-пашу. Зять приехал, уверенный, что за него заступятся жена и валиде, а потому прегрешения, как всегда, сойдут с рук. Возможно, так и было бы, отобрав власть, Сулейман сохранил бы Ферхад-паше жизнь, даже после того как тот принялся оскорблять самого султана. Но паша вступил в перепалку с охраной Повелителя, что было делом трудным, ведь Сулеймана охраняли немые, и был ими убит.
Конечно, говорили, что убит по приказу самого султана, которому надоело слушать гряз-ные слова, изрыгаемые зятем. Возможно, а может, было, как сказал султан: Ферхад-паша не пожелал добровольно покинуть покои султана и оказал сопротивление дильсизам – немым охранникам Повелителя. Те его и порешили.
Узнав о гибели мужа, Сельджук-султания пришла к Повелителю в черном одеянии и при всех объявила, что надеется скоро надеть такое же по самому султану! Сулейман прогнал ее прочь и приказал не появляться перед глазами до конца дней. Валиде, ездившая с дочерью к султану, совсем почернела. Одно дело, когда муж расправляется со своими братьями или сыновьями, рожденными другими женщинами, но совсем иное, когда брат расправляется с мужем сестры.
Известие об убийстве паши подлило масло в огонь, и янычары перевернули свои котел-ки…

Хуррем и сама не могла объяснить, почему вдруг бросилась на берег, сердце позвало. А навстречу уже спешил смотритель и оба евнуха:
– Там барк Повелителя!
Это действительно был султан, который приплыл, сделав порядочный крюк от Эдирне до побережья, но сразу в Стамбул не пошел, ждал, пока принесут известие о том, что творится в городе. Сулейман уже знал, что гарем не пострадал (хвала его предусмотрительности и бостанджи!), но сожжены дворцы многих пашей, в том числе и Ипподром. Где Хатидже, конечно, не знал.
– Приведи детей, – коротко бросила Хуррем Гюль, почти бегом направляясь к пирсу, ку-да уже подходил барк султана.
Сулейман увидел спешащую Хуррем издали, она была одета довольно просто, закутана в покрывало, потому что вокруг мужчины, но султан угадал сердцем. А потом увидел, как от дворца спешат служанки с детьми. Невольно посчитал: четверо, значит, с ними все в порядке.
– Повелитель… – склонили головы все встречавшие, но Сулейман видел только одну – свою Хуррем. Хотя видны только глаза в прорези яшмака, а в них слезы.
Султану не пристало обнимать женщину при всех, кроме того, эта женщина сбежала из гарема, хлопнув дверью. Сулейман сделал знак, чтобы следовали за ним, и отправился во дворец. Навстречу спешили служанки с детьми, Мехмед и Михримах не вытерпели и кинулись к отцу сами:
– Папа!
Наклониться в высоком тюрбане султана и не уронить его очень трудно, Сулейман про-сто взял детей за руки и прибавил шаг. Это выглядело странно: впереди быстрым шагом шел высокий, худой Сулейман, почти таща за руки притихших сына и дочь, а за ним следом спешили Хуррем, Гюль и Мария с Абдуллой и Селимом на руках и многочисленные сопровождающие.
Хуррем все поняла: султан не может ничего говорить при людях, наверное, случилось ужасное и им нужно бежать? Она готова, пусть только скажет куда. Хуррем знаком подо-звала Бану:
– Покажи Повелителю, где наши комнаты.
Да, это было то, что нужно Сулейману, он спешил оказаться только со своей семьей.
Знаком приказав слугам выйти, Гюль посадила Селима в его колыбельку и поспешила прочь, Мария передала Абдуллу Хуррем и тоже вышла. Дети стояли, молча глядя на мрачного отца.
Когда двери закрылись, Хуррем наконец смогла скинуть покрывало и убрать яшмак. Глаза впились в лицо султана с вопросом: «Что?!». А он почти без сил опустился на диван и привлек к себе Мехмеда и Михримах, показал, чтобы подошла Хуррем. Сулейману невыносимо хотелось обнять саму Хуррем, но сначала дети. Перецеловав всех четверых, он, наконец, обратился к их матери:
– Я все знаю. С янычарами разберусь. В гарем не проникли, но дворец Ибрагима сожгли. Хатидже…
– Она уже немного успокоилась, Повелитель.
– Кто?
– Хатидже.
– Откуда ты знаешь? Где Хатидже?
– Здесь. Она до срока родила сына, но мальчик умер.
– Хатидже здесь?! Как она сюда попала?
– Ей удалось выбраться из дворца, а приплыв сюда, Хатидже Султан уже никуда дальше не поехала.
Он спрашивал о Хатидже, расспрашивал о детях, говорил о бунте и скором возвращении Ибрагима и ни слова о ней самой. Сердце Хуррем сжалось от боли. Неужели она совсем не нужна Сулейману, неужели тем поступком оттолкнула его от себя навсегда? Ведь даже не прикоснулся, не заглянул в глаза…
Но она радовалась хотя бы за детей…
Султан решил пробыть во дворце до следующего дня. Хотелось спросить, не опасно ли это, но как она могла? Молчала…
Вечером Сулейман прислал за Хуррем евнуха Бану. Здесь не было таких условий, как во дворце Стамбула, хотя Повелителю тут же освободили лучшие комнаты, но какой сейчас спрос?
Хуррем шла, гадая, что скажет Сулейман, велит отправляться в ту же Манису вместе с детьми, ждать в Летнем дворце, пока он разберется с мятежниками, или вообще прого-нит, поблагодарив за спасение детей и сестры?
Шагнула за дверь, поклонилась:
– Повелитель…
Он сделал знак евнуху удалиться. Когда дверь закрылась, подошел совсем близко, как делал когда-то, поднял ее лицо за подбородок, тихо спросил:
– Ждала?
И словно прорвало плотину, которая столько времени держала, у Хуррем потоком хлы-нули слезы. Здесь она плакала от отчаяния только первые дни, вернее, ночи, когда стало по-настоящему опасно, о слезах было забыто. Сулейману рассказали о том, как толково распоряжалась во дворце Хуррем, как все организовала, как к ней потянулись остальные женщины, как приехала Хатидже… много рассказали такого, что вызывало восхищение его возлюбленной, но для султана было главным другое: ждала?
Она плакала, орошая слезами рубашку на любимой груди, а он стоял и просто гладил ее золотистые волосы. И не нужно никаких объяснений, никаких слов. Она сумела сберечь детей, она ждала… А он приехал.

Сулейман справился с янычарами быстро, он просто позволил им растерять пыл, вы-ждал, пока чуть остынут, когда ярость уступит место сомнениям, вернулся в Стамбул и приехал во дворец почти без охраны и вызвал к себе зачинщиков. Янычары воины, они оценили уверенность и бесстрашие султана, потому что их было во много раз больше, чем тех, с кем прибыл Повелитель.
Так приучают строптивого коня: если его сразу дергать за узду или тянуть на аркане, взбрыкнет, опытный укротитель умеет постепенно согнуть шею вольного животного, склоняя его голову до земли. Султан позволил янычарам растерять их ярость и спокойно гнул головы к земле.
Они уже были готовы покориться, но, собравшись вместе, снова почувствовали кураж и решили диктовать свою волю. Но Сулейман не растерялся, он выхватил саблю и просто снес голову оказавшемуся рядом янычару. Остальные склонили головы безропотно. Страшная, разрушительная сила была покорена, хотя успела многое натворить за время бунта.
И янычары, и султан получили хороший урок: янычары поняли, что у этого Повелителя рука хоть и холеная, но крепкая, саблю держать умеет и головы рубить тоже, а Сулейман – что дикой силе нужно давать выход, чтобы она не обратилась против него самого. Для этого янычар нужно просто водить в завоевательные походы, а еще посте-пенно, как шею норовистого коня, гнуть к земле.
В следующем году был обещан новый поход…
Куда? Конечно, в Европу. Предусмотрительные правители поспешили прислать в разо-ренный Стамбул послов с предложениями мира. Султан, справившийся с дикой силой янычар, перед которыми дрожала вся Европа, достоин уважения и пристального изуче-ния…

Тайны свои и чужие

– Госпожа! – Кейе была не просто взволнована, она почти вцепилась в Хуррем.
– Что случилось?! Мехмед? Михримах?
– Нет, госпожа. Умоляю, не выдавайте меня!
– Кому? Что ты натворила?
– Там… там эта страшная женщина. Не отдавайте ей меня, умоляю.
Поняв, что дело касается только Кейе, Хуррем слегка успокоилась. Для нее главное Су-лейман и дети, остальное уже не столь важно.
– Говори толком, кого ты так испугалась. Я никому тебя не отдам, если на тебе, конечно, нет большой вины.
– Там Исра, она… она колдунья, госпожа.
– Откуда ты знаешь?
Одновременно с Хуррем вопрос задала и Зейнаб:
– Откуда ты знаешь Исру?
Кейе опустила голову:
– Я была у нее служанкой, но сбежала.
Сбежавшая рабыня – это плохо, если ее захотят схватить, даже Хуррем заступиться будет трудно. Но Хуррем поразило то, как старательно расспрашивала Кейе Зейнаб:
– Что ты делала у Исры?
– Я ничего, только дом убирала и стирала. Но я видела, как она колдует. И она видела, что я увидела. Тогда я сбежала. Это страшно.
– Зейнаб, что это за Исра?
Старуха откровенно нахмурилась:
– Спрячьте девочку, госпожа. Только пусть сначала скажет, к кому пришла Исра. Я кое-что расскажу. Это плохо, что Исра здесь.

– Евнух проводил ее вон туда…
– В покои валиде?
– Я не знаю, я только видела, что ее повели туда.
– Там и Махидевран живет.
Зейнаб как-то не слишком хорошо усмехнулась:
– Не-ет… это к валиде.
– Что ты знаешь, рассказывай!
– Кейе, спрячься и не показывайся, пока Исра не уйдет. Она не должна знать, что мы о ней знаем. Тебя никто не видел?
– Нет, – замотала головой служанка.
– И мне нельзя показываться этой ведьме. Хуррем, я расскажу тебе кое-что, если пой-мешь, как надо, расскажу еще многое. Но только тебе, чтобы не было лишних ушей.

Они ушли в дальний кешк сада, сели так, чтобы были видны все подходы. Этот неболь-шой павильон Хуррем очень любила, отсюда открывался прекрасный вид, обдувал лег-кий ветерок, в жару не было душно, а в прохладное время года холодно.
А еще действительно хорошо видно, если кто-то приближался. Хуррем часто уходила сюда с книгой, это никого не удивляло.
Вот и сейчас она устроилась на подушках, словно для чтения, Зейнаб присела рядом и, почти не разжимая губ, принялась рассказывать.
– Ты знаешь, каким был отец Повелителя?
– Султан Селим Явуз? Жестоким, сильным… О чем ты?
– Я не о том. О том, каким он был человеком.
– Откуда же мне знать?
– Никогда не расспрашивала о жизни валиде и детских годах Повелителя?
– Нет, как я могу?
– Хорошо сделала. Послушай. Айше Хафса у султана Селима была младшей женой. Бу-дущему султану тогда пришлось скрываться от гнева отца в Крыму, отец Хафсы хан Менгли-Гирей поддержал. У Хафсы мачеха Нур-Султан своим умом славилась, она и постаралась, чтобы царевич Селим Айше Хафсу в жены взял. Взять-то взял, а вот каково при этом Хафсе было, никто не подумал.
Хафса Селиму много детей родила, пока они в Трапезунде жили, но выжили только де-вочки и вот Сулейман. Все понимали, зачем Нур-Султан постаралась сосватать падчери-цу. Своих дочерей у Нур-Султан не было, болтали, что Хафса в младшего сына самой Нур-Султан влюбилась, тот тоже глазами стрелял в сводную сестру. У Нур-Султан были два сына от второго мужа, одного московский правитель воспитывал, второго она с собой в Крым привезла. Вот в него-то и влюбилась Хафса. Да не судьба, видно…
Потом Селим в Эдирне ушел, против отца мятеж поднял уже настоящий. И против братьев. Ходили слухи, что Нур-Султан заветное слово против отца Селима султана Баязида знала или с его любимой женщиной сумела договориться, чтобы султан Баязид от престола отказался в пользу не своих старших сыновей, а в пользу младшего – Селима.
Роксолана передернула плечами:
– Все ради власти!..
– Не только, Хуррем. Ради жизни тоже. По закону султана Мехмеда пришедший к власти мог истребить всех родственников, способных на нее претендовать. Братья Селима ни его, ни его детей не пожалели бы. Хафса знала, что если Селим не станет султаном, то ее и детей ждет удавка.
– А сам Селим?
– А он поступил так же. Отец после отказа от престола недолго прожил, не успел даже до Эдирне доехать, умер вдруг. Братьев и племянников Селим уничтожил. А потом и собст-венных старших сыновей тоже. Остался один Сулейман. Ему никого уничтожать не при-шлось, когда отец умер, у Повелителя ни дядьев, ни братьев, ни двоюродных братьев нет. А султан Селим умер там же, где и султан Баязид, – в Чорлу. Тоже в Эдирне ехал. Говорили, что от чумы.
– А в действительности?
Зейнаб чуть поморщилась:
– Говорили: от чумы. Но я не о том тебе рассказать хотела. Слушай дальше.
Султан Селим был мужчиной высоким и красивым, Повелитель и ростом, и статью в не-го, только вот отец крупный, а Повелитель сухощавый. Женщин в гареме было много, но только вот странность у султана имелась… – Женщина снизила голос почти до шепота. – Мальчиков любил… белых евнухов…
– Ну и что?
– А то, что не всегда так было. В Трапезунде нормальный был, а как стал жить от Хафсы отдельно, так и…
И все равно Хуррем не понимала, к чему клонит Зейнаб. Ну, любил султан Селим маль-чиков, но ведь наплодил же детей, у него не один Сулейман был, и дочерей тоже полно.
Поняв, что Хуррем запомнила все, что ей сказано, Зейнаб зачем-то кивнула и продолжила:
– В Трапезунде Хафсе помогала Исра, все знали, что она приворотами-отворотами зани-мается. К чему Хафсе привороты, если муж вынужден уехать, а ее с детьми оставить? Явно наоборот – отворот. Или приворот, да только другой. Понимаешь?
Хуррем на всякий случай кивнула, хотя не понимала.
– А потом Исра исчезла, говорили, что она в Стамбуле. Когда я в Стамбул перебралась, ее уже не было, но нашлись те, кто твердил, что она у Хафсы была, а потом в Манису уехала. Но что султан гарем забросил и женщинами интересоваться перестал, это точно.
– Ты хочешь сказать, что Исра занимается отворотом от женщин?
– И?..
– И приворотом к мальчикам?! Ты с ума сошла! Не может быть такого.
– Я тебе рассказала, что знаю, а ты уж думай, кто чем занимается и чем это тебе грозит.
– Ой, Аллах!
Она размышляла два дня, боясь самой себе признаться в подозрениях, а потом реши-тельным шагом отправилась к валиде.
– Ты куда? – загородила ей дорогу Зейнаб, боясь, как бы Хуррем не натворила бед.
– К валиде.
– Зачем?
– Спрошу, что тут делает Исра.
– Ох, зря я тебе рассказала, выболтаешь лишнее…
– Не бойся.

Рядом с Хафсой, как обычно, была Самира.
– Валиде, хочу поговорить наедине.
– У меня от хезнедар-уста секретов нет. Говори.
– Вы потом расскажете все сами, но я буду говорить только наедине.
Хафса возмутилась:
– Не хочешь разговаривать при хезнедар-уста, не говори, я тебя не звала и не держу.
Теперь разозлилась уже Хуррем, она помнила предостережение Зейнаб, но раздраже-ние росло.
– Зачем в гареме Исра?
Заметно было, что имя знакомо, но и без того Хуррем верила рассказу Зейнаб, та зря болтать не будет.
– Кто такая Исра?
– Зачем к вам приходила Исра? – Понимая, что валиде может просто прекратить разго-вор, Хуррем добавила: – Я знаю, чем она занимается. И знаю вашу тайну. – Заметив, как вздрогнула валиде, вдруг уточнила: – И не одну.
И тут же осознала: она просто приговорила сама себя к смерти. Что ждет того, кто прони-кает в запретные тайны? С чего вдруг родилось следующее, и сама не могла бы объяс-нить, скорее от отчаяния. Развернулась, чтобы выйти, и вдруг остановилась почти у две-ри.
– Валиде, если я пойму, что с Повелителем что-то происходит, я расскажу ему все. Если что-то случится со мной или моими детьми, то Повелитель все прочтет в оставленном у имама письме.
В свои покои она почти бежала, едва закрыв дверь, потребовала писчие принадлежно-сти. Когда уже занесла руку, чтобы начать писать, вдруг лукаво улыбнулась и с удоволь-ствием нанесла на бумагу всего несколько слов.
Через минуту Хуррем уже шла к имаму, который в это время обучал новеньких рабынь молитвам для намаза. Попросив поговорить, она подала письмо:
– Вы не должны никому отдавать его, пока я жива, никому.
В руку имама кроме листа перекочевал перстень с изумрудом. На всякий случай, как на-поминание об обещании. Перепуганный имам пообещал и спрятал запечатанный лист как можно дальше.
Теперь оставалось ждать.

Хафса старалась не вспоминать ни свою юность, ни свою молодость, ограничивая мысли о прошлом тем временем, когда Сулейман стал султаном. Это так мало… Словно и не жила вовсе. Но вспоминать было слишком тяжело. Она прожила непростую и очень трудную жизнь, хотя всегда была окружена богатством, часто несметным. Однако если подумать, не знала и минуты покоя.
Так живут все, у кого власть и богатство, спокойны, наверное, только нищие да дервиши. Верно говорят: голого не смогут ограбить и сорок разбойников.
Но Хафса не за богатство боялась, она боялась за жизнь свою и детей. Они могли быть живы только пока мать в силах защитить.
Со стороны могло показаться, что валиде сидит, задумчиво глядя вдаль и наслаждаясь видом из окна. Но хезнедар-уста, живущая рядом с хозяйкой с тех самых пор, когда Ай-ше Хафса была просто принцессой во дворце хана Менгли-Гирея, знала, что это не так, иногда ей казалось, что Хафса и вовсе не спит и не отдыхает, что все ее время посвящено размышлениям. Это верно, чем больше знаешь и чаще размышляешь, тем ты сильней. Кто поступает быстро и бездумно, редко поступает правильно.
А валиде было о чем подумать.
Само имя Самиры по-арабски означало «вечерняя собеседница», раньше так и бывало, они много говорили по вечерам, несмотря на то, что одна хозяйка, а другая служанка. Когда Хафса стала валиде – матерью султана, Самира при ней стала хезнедар-уста – правой рукой. И теперь они мало беседовали по вечерам. Но размышляла Хафса по-прежнему много.
Самире бывало жаль свою такую умную и красивую госпожу, которую Аллах обделил счастьем. Она прекрасно знала достоинства Хафсы, знала, что та заслужила. За много лет была свидетельницей многих ее тайн. Казалось бы, что же от Самиры таиться? Да видно, не все тайны известны многолетней помощнице…

Самира в своих подозрениях права, не все известно даже ей – многолетней помощнице, пожалуй, единственному близкому человеку, на которого могла рассчитывать в своей жизни валиде-султан.
У Хафсы сын – умный, красивый, сильный Повелитель. Как когда-то мечталось, чего она добивалась, ради чего старалась столько лет, чем столько лет жила. Были невестки, вну-ки… Но сыну не выскажешь то, что столько лет на душе, невесткам тем более. А жаловаться Самире, даже при том, что та ни слова не скажет и под пытками, Хафса не стала бы. Она хорошо помнила слова отца, сказанные, правда, не ей, а сыновьям:
– Никогда не жалуйтесь. Пожалеть не пожалеют, а уважать и бояться перестанут.
Хафсе никто ничего не говорил, она с детства была не нужна, хотя жила в роскоши дворцовых покоев.
Просто в их семье царила мачеха – Нур-Султан. Менгли-Гирей взял ее третьей женой, причем взял по совету московского князя Ивана. Хафса была тогда совсем девочкой, лет шесть-семь, но хорошо запомнила, как шипели жены и наложницы Менгли-Гирея:
– Зачем хану такая? Она уже старуха!
– Дважды вдова и с двумя сыновьями!
Нур-Султан и впрямь не могла похвастать ни юностью, ни красотой, ни богатством, ни-чем, кроме ума. Наверное, в молодости была хороша, но ведь годы прошли, уже четвер-тый десяток, дважды оплакивала умерших мужей – ханов Казанского ханства, два боль-ших уже сына, старшего Нур-Султан оставила на воспитание московскому князю, а младшего привезла с собой.
К чему Менгли-Гирею такая жена? Никто не понимал, но все видели, что нужна. Хан и думать забыл об остальных женах, теперь существовала только Нур-Султан.
Нур-Султан поразила Хафсу с первого взгляда. Нет, та не была самой красивой из жен-щин, ни статью, ни ростом тоже не отличалась, и голос довольно тихий. Но то, что новая жена хана Менгли-Гирея говорила, а главное, как говорила, заставляло подчиняться беспрекословно. Тихим, спокойным голосом Нур-Султан распоряжалась жизнью во дворце и Бахчисарае, поступками самого хана и всеми делами ханства.
Женщина переписывалась с правителями других стран, советовала мужу и им, как поступать в том или ином случае, именно она сумела убедить султана Баязида, что с далекой Московией лучше дружить, а после и подарки от великого князя Ивана принять.
Нур-Султан разъезжала по миру сама, она могла отправиться в Казань или далекую Мо-скву, и хан Менгли-Гирей не препятствовал этому. Мало того, отпустил с ней своего младшего сына Сахиб-Гирея. Этого брата Хафса не знала совсем, он родился после замужества самой Хафсы.
Именно мачеха объяснила Хафсе, что женщина может иметь власть не меньшую, если не большую, чем многие мужчины. То, что сказано ласковым голоском возлюбленной или просто толковой советчицей, часто имеет куда большее значение для правителя, чем все советы его визирей. Нур-Султан умела использовать нужных людей, она одинаково ловко пользовалась дружбой с московским правителем великим князем Иваном и хасеки османского султана Баязида, знала, кому какой подарок отправить, не пожалела своего дорогого жемчуга для князя Ивана, когда понадобилась его помощь старшему сыну Мухаммед-Амину. Мать верно решила, что удача сына куда важней большой жемчужины.

0

17

Не все удалось Нур-Султан, сыновья удались не в мать, ни старший Мухаммед-Амин, ни младший Абдул-Латиф не сумели ни удержаться на казанском троне, ни завоевать свое место при дворе московского князя. Особенно трудно стало, когда князь Иван умер и править стал его сын Василий, относившийся к Нур-Султан и ее сыновьям вовсе не так доброжелательно. У Мухаммед-Амина наследников не было, а Абдул-Латиф умер еще раньше, и тогда умная Нур-Султан использовала все свои связи, чтобы на казанский престол сел пасынок – Сахиб-Гирей.
Нур-Султан всегда помогала пасынкам и падчерицам, она не просто постаралась выдать Хафсу за Селима, но и очень постаралась, чтобы Селим стал султаном. О… там было много тайн, которые могла узнать упрямая Хуррем. О какой из них говорила эта роксо-ланка?
Когда османы захватили южное побережье Крыма и Кафу, оставив крымскому хану только внутренние территории, Менгли-Гирей выступил против, выступил неудачно, по-пав в плен и проведя целых три года в тюрьме у султана Мехмеда Фатиха. Вышел оттуда ценой обещания быть вассалом Османов, получил крымский трон обратно и с тех пор лавировал между Османами и Московией. Это была трудная задача. Османов мало волновала другая опасность, существовавшая для Крыма, – Золотая Орда, которая никак не желала умирать и в своей агонии могла принести неисчислимые беды подданным хана.
С остатками Орды, которые были еще весьма сильны, постоянно поддерживала отношения Литва, взамен московский князь Иван старался поддержать крымского хана, в чем преуспела присланная им Нур-Султан. Но в этом перекрестье интересов все время приходилось учитывать Османов. Вот тогда Менгли-Гирей и поддержал своего зятя Селима против его отца султана Баязида.
Отношения Менгли-Гирея с Москвой или Стамбулом мало волновали бы Хафсу, не за-вись от этого ее собственная жизнь. Какими-то стараниями Менгли-Гирея и Нур-Султан (Хафса подозревала, что больше мачехи, чем отца) Селим султаном Баязидом был про-щен и поставлен бейлербеем (наместником султана) Трапезунда. Далековато от Стамбула, зато близко к Крыму. Там родились дети Хафсы и Селима, оттуда начался его поход к трону.
В Трапезунд как раз к рождению Сулеймана приезжала Нур-Султан, она отправилась в хадж – в Мекку. Конечно, не шла пешком, а ехала, причем верхом (это в ее-то годы!), а красавца-иноходца, на котором совершала хадж, потом отправила в дар московскому князю. Святой конь, он тоже побывал в Мекке. Нур-Султан пробыла в Трапезунде ровно столько, сколько было нужно…
Подумав об этом, Хафса вздрогнула: неужели эта тайна стала известна проклятой роксо-ланке?! Но тут же успокоила сама себя: раскрывать ее Хуррем совсем не выгодно, даже больше, чем валиде. Но трогать роксоланку нельзя, погибая сама, она может утащить на дно Босфора за собой многих.
Хафса уже давно жалела, что приняла когда-то подарок Ибрагима. Лучше бы Махидев-ран с Гульфем по-прежнему ссорились или шипели друг на дружку, они, конечно, надоели со своими гадостями, но хотя бы были предсказуемы и слушали окрики, а те-перь?..
Нур-Султан научила падчерицу главному: муж завтра может взять другую жену, попасть под влияние другой возлюбленной, для женщины главное – ее сыновья. Сын, особенно если он может стать султаном, сделает мать главной женщиной империи. Вот за что надо держаться и бороться. Сын должен вырасти сильным и достойным, а главной женщиной для него при любом количестве красавиц в гареме должна оставаться мать.
Хафса сумела этого добиться. Да, не ее заслуга в том, что Селим стал султаном, скорее всего, постаралась Нур-Султан, а Менгли-Гирей поддержал, Крыму выгоден на осман-ском престоле султан, который не будет держать крымского хана у своих ног на коленях. Сделав султаном зятя, Менгли-Гирей мог немного передохнуть. Жаль, что получилось очень немного, потому что сам Менгли был уже давно и серьезно болен, а через три го-да после восшествия Селима на престол Османов умер.
А когда умер Менгли-Гирей и мудрая Нур-Султан потеряла свое влияние в Салачике, то-гдашней столице Крымского ханства, отношения с Крымом серьезно испортились. Селим не Баязид, он вовсе не желал сквозь пальцы смотреть на двуличную политику крымчан, требуя беспрекословного подчинения. И хотя Орда уже была разбита, а на московском троне давно сидел не князь Иван, а его сын Василий, вовсе не обладавший ни такой силой, ни такой мудростью, Крым не мог дать отпор Османам.
Став султаншей, Хафса, как ее учила мачеха, занялась не мужем, а больше сыном. Не Селим, а Сулейман был ее надеждой. Селим что-то почувствовал и после смерти своей матери заставил Хафсу принять гарем. Ей пришлось рваться на части между Стамбулом и Манисой, где Сулейман был бейлербеем.
Хафса понимала, что умный и сильный Сулейман все больше мешает воинственному отцу. Да, он единственный наследник и даже замещал отца, когда тот ходил в походы. Но только в Эдирне, в Стамбул Селим своего наследника не допускал…
Хафса была главной женщиной Османов, потому что валиде у Селима не было, но жизнь ее сына Сулеймана постоянно была в опасности. Даже единственный наследник может отправиться к праотцам, если мешает своему отцу. Султан Селим не выказывал никакого недовольства Сулейманом, но Хафса слишком хорошо знала мужа, чтобы не понимать – это временно. Селим не стар, а Сулейман достаточно силен и любим многими, чтобы представлять угрозу для отца.
Она справилась, со всем справилась. И когда поняла, что Селим может родить еще на-следников…
Султан умер вдруг, в Чорлу, когда янычары оставались в Стамбуле не слишком доволь-ными оттяжкой похода, на который надеялись… Возражавших не нашлось, тем более, визири не сразу сообщили о смерти султана Селима, давая возможность его сыну при-быть в Стамбул, чтобы принять власть. Хафса могла гордиться. Чем, тем, что стала вали-де – первой женщиной империи, или?..
Что еще узнала роксоланка?
Что бы она еще ни узнала, Хуррем опасна, но сначала нужно привлечь ее на свою сторону. Так твердила разумная Самира, но мудрая Хафса в страхе допустила ошибку… Она не могла ждать.

Прошло два дня, наконец Хафса не выдержала:
– Нужно забрать письмо у имама!
– А если не отдаст?
– Отдаст, я сама заберу. Пойдем!
Имам перепугался еще сильней, чем тогда, когда Хуррем письмо отдавала, он лепетал что-то про обещание, про то, что нельзя отдавать…
– Обещание не клятва, вы же не клялись?
Несчастный имам, которому приходилось лавировать между двумя сильными женщи-нами, обрадовался:
– Не клялся. Только обещал.
– Я освобождаю вас от этого обещания, а с Хуррем Султан поговорю сама. Давайте письмо.
Имам достал лист, подал валиде, рассчитывая, что та станет читать сразу, и он тоже узнает, что же прятала Хасеки от валиде. Но Хафса вовсе не собиралась открывать письмо при нем, сунув в руку имама большой перстень со словами: «На нужды мечети», она удалилась быстрым шагом.
Хуррем, наблюдая, как валиде и хезнедар-уста почти бегом возвращаются в свои покои, рассмеялась:
– Повезло имаму, небось, еще заработал.
– Что вы там написали, госпожа?
Хафса от волнения уже держалась за сердце.
– Читай…
Самира распечатала лист и с изумлением уставилась на него.
– Что?
– Вот…
Нет, лист не был пустым, на нем значилось:
«Не стоило этого делать. Письмо совсем в другом месте, я знала, что вы будете искать».
Хафса сидела, опустив руку с листком на колени и поджав и без того узкие темные губы. За много лет она так привыкла поджимать губы, чтобы не сказать лишнего, чтобы про-молчать, когда из груди рвался крик, чтобы сначала десять раз подумать, прежде чем открыть рот, что сами губы превратились в узкую темную ниточку.
Но Самира заметила, что темная ниточка временами становится светлой, а на висках госпожи выступают капельки холодного пота. У валиде болело сердце, все чаще болело и долго не могло успокоиться.
– Госпожа, вам принести успокоительный чай?
– Да. С этой Хуррем скоро придется только его и пить…
– Лист вернуть имаму?
– Зачем? Она же прекрасно знала, что мы его откроем.
– У кого она еще может прятать?
– Все равно. Передай Исре, чтобы больше не появлялась во дворце и ничего не делала. Пусть занимается своими делами.
– Вы уступите Повелителя этой женщине?
– Если это возможно, то уже уступила. Но Хуррем не Нур-Султан, она долго не продер-жится. Для меня лучше не мешать ей, а просто найти замену, но так, чтобы Хуррем не догадалась, что это мои старания. Но сначала нужно понять, чем же так понравилась Повелителю эта худышка.
– А если она его действительно любит?
– Пусть любит, я же не хочу, чтобы сын был несчастлив. Мне нужно лишь, чтобы Хур-рем не разрушила мое собственное влияние на Повелителя и не сбила его с нужного пути.
– Разве женщина может сбить умного мужчину?
– Еще как может, умного особенно. Это упорного глупца не собьешь…
– Повелитель любит с Хуррем беседовать, потому что она много знает. Она себе даже служанку купила какую-то очень разумную.
– Эта служанка попадалась на глаза Повелителю?
– Она заинтересовать падишаха не сможет, возраст не тот, да и внешность тоже. Черна, как ворон, кривозуба, востроносая.
– Значит, надо найти светловолосую умницу.
Самира улыбнулась:
– Валиде-султан, а потом будем искать третью, чтобы отвратить от Повелителя эту?
Хафса вздохнула тоже с улыбкой:
– Ты права, так можно искать бесконечно.
– Нужно просто поставить Хуррем под свою руку. Она снова беременна, пока стоит пред-ложить Повелителю красавиц, непохожих на Хуррем, чтобы почувствовал разницу.
– Она следит за тем, какая женщина бывает у Повелителя.
– Она! А должны следить вы. Вы старшая женщина гарема, вам выбирать наложниц для Повелителя, а не ей. Если вы добровольно уступите Хуррем это право, конечно, она им воспользуется! Ваше право в гареме, не забывайте об этом. И ваше право купить Повелителю новых красавиц, а может, и не купить…
Хафса снова надолго задумалась, она понимала, что Самира права, что просто так отда-вать Хуррем Сулеймана нельзя, это могла сделать Гульфем, даже Махидевран вон сопротивлялась. Да, валиде не может царапать лицо наложнице, даже если та Хасеки, но в силах предложить Сулейману другую.
Утром она ни с того ни с сего вдруг произнесла, когда она были наедине с хезнедар-уста, словно продолжая начатый разговор:
– Беда только в том, чтобы эта другая не оказалась более хваткой, чем Хуррем.
– Пираты привозят многих…
– Пираты?
– Да, валиде-султан. Именно такая женщина – привезенная пиратами или купцами – вам и нужна. Та, что воспитана в гареме, не рискнет связываться с Хасеки, а если это и сделает, то неуклюже. Кроме того, поразить Повелителя привычными к гаремным ласкам женщинами уже трудно, недаром ему понравилась Хуррем.
– Ты права… Попроси-ка позвать ко мне Хатидже. Нет, давай поедем к ней сами.
– Вряд ли стоит рассказывать все Хатидже.
– Мне нужна не дочь, а ее муж. Ибрагим-паша все теснее связывается с купцами и раз-ными иноземцами и живет теперь там. Он скорее сможет найти.
Самира чуть усмехнулась. Следом усмехнулась и Хафса:
– Я помню, что именно Ибрагим-паша привел в гарем Хуррем. Ничего, это хороший урок, она ему мешает не меньше, чем мне. Второй раз мы такой ошибки не повторим.

Сулейман подарил сестре и зятю огромный дворец у Ипподрома с хорошим садом и ве-ликолепным открывающимся из сада видом. Размерами это здание превосходило лю-бую постройку Топкапы и особенно Старого дворца, в котором были помещения гарема.
Хатидже встретила мать радостно, она привыкла видеть валиде каждый день и теперь мучилась оттого, что не могла то и дело советоваться, рассказывая о любой мелочи. По-говорить хотелось о многом, но по секрету. Поняв это, Самира сделала вид, что забыла что-то в носилках, мать и дочь остались наедине.
Хафса на некоторое время забыла о Хуррем и о том, зачем пришла. Рядом с ней сидела любимая дочь, Хатидже немало лет, не отдай ее Сулейман за Ибрагим-пашу, кто знает, что было бы. Но Хафса прекрасно видела, что Хатидже действительно любит своего му-жа, и была рада состоявшемуся браку. Только бы Хатидже поскорей забеременела.
Она с легким смущением показывала матери и вернувшейся хезнедар-уста огромный дворец, вернее, его женскую часть.
– Я так привыкла к многолюдству, странно, что вокруг нет бесконечной болтовни жен-щин, никто не мелькает перед глазами, никто не ссорится…
Это была правда, как зять султана, женатый на его сестре, Ибрагим-паша не имел права на гарем и был вынужден раздать своих прежних наложниц. Только сестра падишаха и никто больше. Именно потому, несмотря на почет, сестер не слишком любили брать в жены. Огромный гаремлик был пуст, не считая четверых евнухов (зачем больше?) и де-сятка служанок (тоже ни к чему еще). И поговорить бедняжке Хатидже не с кем.
Услышав такое сожаление, Хатидже кивнула:
– Да, хорошо, что вчера приезжала Хуррем, мы с ней болтали полдня.
Валиде только глазами сверкнула:
– Она выезжает из гарема, не спрашивая меня?!
– Они приехали вместе с Повелителем, но Сулейман с Ибрагимом уехали по делам, а Хуррем с Михримах остались. У нее такая хорошенькая девочка! Михримах очень по-хожа на мать, она будет еще красивей. Повелитель без ума от дочки. Да он от всех детей без ума и от их матери тоже! – рассмеялась Хатидже.
– Особенно от матери, – вздохнула Хафса.
– У Повелителя действительно прекрасные дети. Мехмедик такой маленький, но уже так много знает. Он многое умеет произносить по-итальянски. А еще он умеет считать, загибая пальчики.
– Когда это она успела научить?!
То, что Хуррем позволяет служанке говорить с детьми по-итальянски, валиде знала, но к чему учить считать ребенка, которому нет и пяти лет? Хочет показать, что ее дети самые особенные? Будто Мустафа глупей!
– Его Повелитель научил. Просто так пальчики загибали и называли, а Мехмедик запомнил.
Конечно, странно, что этого не знала бабушка ребенка, но Хатидже помнила, что их об-щение сводится к простым поцелуям, потому что рядом всегда Махидевран, которая зорко следит, чтобы валиде не отдавала предпочтение младшим внукам. Баш-кадина как можно чаще приводила к бабушке Мустафу, подчеркивала, как тот похож на отца, какой он умненький, какой прекрасный будет наследник у Повелителя. Однажды Хафса даже не выдержала:
– Махидевран, стоит ли так часто напоминать, что Мустафа наследник? Ты словно не можешь дождаться, когда он станет султаном!
Махидевран вовсе не глупа, она прикусила язык, больше не напоминала, но часто называла сына старшим принцем. Конечно, ее злило рождение у Хуррем сначала Мехмеда, а потом Абдуллы. Теперь эта Хуррем мать целых трех принцев, да еще и принцессу родила, принцессу, которую просто обожает Повелитель. Было от чего злиться баш-кадине.

Разговор с Махидевран получился долгим, и его результаты огорчили валиде. Она уже понимала, что баш-кадину не стоит брать в союзницы. Та все время будет тянуть одеяло на себя. Как же, будущая валиде…
«Неужели она спит и видит себя в этом качестве? – вдруг подумалось Хафсе. – Навер-ное…»
Оставалось последовать совету Самиры – наладить отношения с Хуррем. Женщину, так легко выбравшуюся из такой передряги, как бунт янычар, стоило уважать, и как бы ни недолюбливала Хуррем валиде, приходилось признавать ее силу и власть над султаном.
– Самира, попроси Хуррем прийти ко мне, но только так, чтобы об этом не знал весь га-рем и особенно Махидевран.

Никто не знал, о чем говорили две самые дорогие для Сулеймана женщины, но самые сметливые одалиски поняли: они о чем-то договорились.
Так и было, Хуррем обещала не раскрывать тайн валиде (хотя и сама не знала каких, кроме Исры), взамен требуя признания ее детей равными Мустафе и уважения к ней самой.
– Валиде, я не претендую ни на какую власть в гареме, не покушаюсь на вашу, я даже не надеюсь стать следующей валиде, я просто хочу, чтобы мне не мешали любить вашего сына и наших с ним детей. Не мешайте нам с Повелителем, я не трону вас.

С этого дня отношения между валиде и Хуррем стали заметно иными, когда, желая уго-дить (а может, наоборот), валиде подарила двух красивых рабынь-славянок султану и самой Хуррем, из-за недовольства последней была тут же вынуждена забрать подарок обратно, причем с извинениями.
Многие в гареме гадали, чем вызваны такие перемены. Гадали многие, но не догадался никто, а верные Самира, Зейнаб и Фатима молчали. Молчали и сами Хафса и Хуррем.

В следующем году султан повел своих янычар в поход на Венгрию, а Хуррем родила еще одного сына – Баязида.

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Электронные книги » Роксолана и Султан. (Автор: Павлищева Наталья Павловна)