"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Чехов, Антон Павлович - великий русский писатель


Чехов, Антон Павлович - великий русский писатель

Сообщений 241 страница 260 из 341

1

http://cs622025.vk.me/v622025378/15870/AHYJxakAnNQ.jpg


                                    великий русский писатель и драматург
                                         29 января 1860 — 15 июля 1904

Антон Павлович Чехов (17 января 1860, Таганрог, Екатеринославская губерния (теперь Ростовская область), Российская империя — 2 июля 1904, выдающийся русский писатель, драматург, по профессии врач. Почётный академик Императорской Академии наук по Разряду изящной словесности (1900—1902). Является общепризнанным классиком мировой литературы. Его пьесы, в особенности «Вишнёвый сад», на протяжении ста лет ставятся во многих театрах мира. Один из самых известных мировых драматургов.

Всемирная слава пришла к Чехову уже после смерти, в двадцатые годы прошлого века.

«Меня будут читать лет семь, семь с половиной, а потом забудут», - вспоминала слова Чехова Татьяна Щепкина-Куперник.   
Но Чехов ошибся: уже после смерти, в 20-е годы прошлого века, к писателю пришла мировая слава - его стали читать, издавать, играть, о нем начали говорить. Возможно, Чехов вернулся в Европу с первой волной русской эмиграции или, как считал Алексей Толстой, это произошло в начале Первой мировой войны, когда союзникам спешно понадобилась «русская душа».

Больше всего Чехов «пришелся по вкусу» британцам. По словам режиссера Ричарда Эйра, «британский театр колонизировал Чехова точно так же, как русский театр колонизировал Шекспира».

За 26 лет творчества Чехов создал около 900 различных произведений
(коротких юмористических рассказов, серьёзных повестей, пьес), многие из которых стали классикой мировой литературы. Особенное внимание обратили на себя «Степь», «Скучная история», «Дуэль», «Палата № 6», «Рассказ неизвестного человека», «Мужики» (1897), «Человек в футляре» (1898), «В овраге», «Детвора», «Драма на охоте»; из пьес: «Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишнёвый сад».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Чехов - Антон Павлович, русский писатель, почетный академик Петербургской АН (1900-02). Начинал как автор фельетонов и коротких юмористических рассказов (псевдоним Антоша Чехонте и др.). Основные темы творчества идейные искания интеллигенции, недовольство обывательским существованием одних, душевная "смиренность" перед пошлостью жизни других ("Скучная история", 1889; "Дуэль", 1891; "Дом с мезонином", 1896; "Ионыч", 1898; "Дама с собачкой", 1899). В рассказах "Бабье царство" (1894), "Мужики" (1897), "В овраге" (1900) показал дикость и жестокость деревенской жизни. Большой силы социального и художественного обобщения Чехов достиг в рассказах "Палата №6" (1892), "Человек в футляре" (1898). В пьесах "Чайка" (1896), "Дядя Ваня" (1897), "Три сестры" (1901), "Вишневый сад" (1904), это знамениетый Чехов сад поставленных на сцене Московского Художественного Театра, создал особую, тревожную эмоциональную атмосферу предчувствия грядущего. Главный герой Чехова рядовой человек со своими каждодневными делами и заботами. Тонкий психолог, мастер подтекста, своеобразно сочетавший юмор и лиризм.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Писатель Дмитрий Григорович называл рассказы Чехова «переворотом в литературе». Григорович был восхищен творчеством Чехова, о чем писал ему в 1886 году: "Не сомневаются, что у Вас настоящий талант, талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья»

Он любил смех, но смеялся своим милым, заразительным смехом только тогда, когда кто-нибудь другой рассказывал что-нибудь смешное; сам он говорил самые смешные вещи без малейшей улыбки. Он очень любил шутки, нелепые прозвища, мистификации; в последние годы, как только ему хоть не надолго становилось лучше, он был неистощим на них; но каким тонким комизмом вызывал он неудержимый смех! Бросит два-три слова, лукаво блеснет глазом поверх пенснэ...
О Чехове. По воспоминаниям Ивана Бунина

«Чехов – поэт нежнейших прикосновений к страдающей душе человека… Читая Чехова, становится стыдно позировать. Чехов своим искусством давал нам образцы поведения, он был в числе десяти, двадцати писателей, давших нам русскую литературу на поведение»
М. Пришвин

И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! И главное (повторяю) - какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
      Ибо то, что многие - главным образом реакционные - критики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
      Словом, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
К.И.Чуковский

"В рассказах Чехова нет ничего такого, чего не было бы в действительности. Страшная сила его таланта именно в том, что он никогда ничего не выдумывает от себя, не изображает того, "чего нет на свете..."
Максим Горький

«Он создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде…»
После смерти Чехова Толстой сказал о его творчестве

Быть правдивым и естественным, оставаясь в то же время пленительным, -- это значит быть необыкновенной по красоте, цельности и силе натурой. И так часто говорил я здесь о спокойствии Чехова именно потому, что его спокойствие кажется мне свидетельствующим о редкой силе его натуры. Оно, я думаю, не покидало его даже в дни самого яркого расцвета его жизнерадостности, и, может быть, именно, оно дало ему в молодости возможность не склониться ни перед чьим влиянием и начать работать так беспритязательно и в то же время так смело, "без всяких контрактов с своей совестью" и с таким неподражаемым мастерством.
Иван Бунин

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

В начале ХХ века пьесы Антона Павловича Чехова стали настоящим театральным переворотом, сломав многие существовавшие тогда традиции.
http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Кому не известны цитаты: «Краткость – сестра таланта» и «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.». Но далеко не все помнят, что их автором был Антон Павлович Чехов, великий русский писатель, чья слава распространилась далеко за пределы нашей страны и не померкла до сегодняшнего дня.

Никто не понимал так ясно и тонко, как Антон Чехов, трагизм мелочей жизни, никто до него не умел так беспощадно, правдиво нарисовать людям позорную и тоскливую картину их жизни в тусклом хаосе мещанской обыденщины. Его врагом была пошлость; он всю жизнь боролся с ней, её он осмеивал и её изображал бесстрастным, острым пером, умея найти прелесть пошлости даже там, где с первого взгляда, казалось, всё устроено очень хорошо, удобно, даже — с блеском…

… Он не оставил ни автобиографии, ни сколько-нибудь подробных воспоминаний. Он с болью констатировал, как много было в среде современной ему интеллигенции довольных и сытых людей, занятых только собой. Сказанная Чеховым правда о России — суровая. Но в этой правде нет и тени безнадежности. В его великом наследии просвечивает вера в родную страну и ее людей…

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Знаменитый чеховский стиль

Как некогда было сказано, что все мы вышли из «Шинели» Гоголя, то можно сказать, что многие из современных литераторов могут то же самое сказать и о Чехове. Так или иначе, школу Чехова проходили все. Чехов ведь не просто большой писатель, это новатор, это революционер в литературе. Это принципиально новый стиль, принципиально новый подход к написанию рассказа и вообще прозы. Как сложился этот стиль? Чехов с 19 лет писал небольшие рассказы для сатирических журналов и рамки этих журналов как раз и заставляли его формировать новый подход к написанию заметок и сценок. То есть в принципиально маленький размер нужно было уложить принципиально большой объем. Отсюда появился знаменитый чеховский стиль, знаменитая краткость, эта деталь, тонкий и очень сконцентрированный юмор. И все это стало своеобразной школой для последующего Чехова. Он сложился в этих сатирических журналах. И я думаю, эта школа не помешала бы никому.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

0

241

http://iessay.ru/public/page_images/1183/chekhov_2.jpg
Антон Павлович Чехов

О Чехове. По воспоминаниям Ивана Бунина

     Чехов говорил:
       "Писателю надо непременно в себе выработать зоркого, неугомонного наблюдателя... Настолько, понимаете, выработать, чтоб это вошло прямо в привычку... сделалось как бы второй натурой".
     

    * * *
       
       У Чехова каждый год менялось лицо.
     

    * * *
       
       Благородство Чехова -- цветы, животные, благородство людских поступков.
     

    * * *
       
       Со всеми он был одинаков, какого бы ранга человек ни был.
     

    * * *
       
       Всеволод Гаршин, которого, несмотря на краткое знакомство, он успел полюбить всей душой, весной 1888 года кончает самоубийством.
     

    * * *
       
       Монгольское у матери и у Николая, и у самого Чехова.
       Портреты деда, бабки, отца, дяди -- мужики. Женщины широкоскулы, рты без губ, -- монголки. Дед, бабка, мать, отец, дядя Чехова -- все мужики и все широкоскулые. Просто страшно смотреть -- особенно проживши больше 30 лет в Европе. Нижняя челюсть дяди. Грубость поразительная. Отец приличнее, но нижняя челюсть почти, как у дяди.
     

    * * *

0

242

http://www.a4format.ru/authors/1089563410(s).jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

ЦИТАТЫ

Умный любит учиться, а дурак - учить.

Университет развивает все способности, в том числе - глупость.

Доставляет удовольствие только то, что не нужно.

Женщины без мужского общества блекнут, а мужчины без женского глупеют.

Сказать женщине: «Я вас не люблю» - так же неделикатно, как сказать писателю: «Вы плохо пишете».

Я ей не прощаю того, что я любил ее.

Надо воспитать женщину так, чтобы она умела сознавать свои ошибки, а то, по ее мнению, она всегда права.

Когда я женился, я стал бабой.

Если боитесь одиночества, то не женитесь.

Я заметил, что, женившись, перестают быть любопытными.

Если жена тебе изменила, то радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству.

Медицина учит, что холостяки обыкновенно умирают сумасшедшими, женатые же умирают, не успев сойти сума.

У бедных просить легче, чем у богатых.

От чего умер ваш дядя? - Он вместо 15 капель Боткина, как прописал доктор, принял 16.

Человек любит поговорить о своих болезнях, а между тем это самое неинтересное в его жизни.

Если против какой-нибудь болезни предлагается очень много средств, это значит, что болезнь неизлечима.

Честные не лгут, когда не нужно.

Говорят: в конце концов правда восторжествует; но это неправда.

Хорошему человеку бывает стыдно даже перед собакой.

Когда я перестал пить чай с калачом, то говорю: аппетита нет! Когда же перестал читать стихи или романы, то говорю: не то, не то!

Когда хочется пить, то кажется, что выпьешь целое море - это вера; а когда станешь пить, то выпьешь всего стакана два - это наука.

Там хорошо, где нас нет; в прошлом нас уже нет, и оно кажется прекрасным.

У насекомых из гусеницы получается бабочка, а у людей наоборот: из бабочки гусеница.

Хорошее воспитание не в том, что ты не прольешь соуса на скатерть, а в том, что ты не заметишь, если это сделает кто-нибудь другой.

Россия страна казенная.

Смерть страшна, но еще страшнее было бы сознание, что будешь жить вечно и никогда не умрешь.

0

243

http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000025/pic/000301.jpg
К. А. Тимирязев. Фотография

Встреча произошла, как сообщил нам сын Тимирязева. . на одном из обедов, устроенном редакцией «Русской мысли». Во время обеда Антон Павлович подошел к Тимирязеву и сказал: - А ведь мы с вами вместе в поход ходили.

И подробно рассказал Клименту Аркадьевичу, какое впечатление произвела на него «Пародия науки»... На следующий же день Антон Павлович, по его словам, направился в Зоологический сад и принялся за изучение того, что там было, а в результате появились «Фокусники»... Так ученый и писатель объединились в совместном походе за науку.

И. В. Федоров. «А. П. Чехов и К. А. Тимирязев».

http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000025/pic/000302.jpg
'Пародия науки', брошюра К. А. Тимирязева, послужившая поводом для статьи Чехова

Приношу Вам глубокую благодарность за присланную мне крайне для меня интересную статью Вашего незабвенного брата. Статья эта была для меня долгие годы загадкой, пока Антон Павлович не разрешил ее мне лично при встрече в редакции «Русской мысли». Но даже после его смерти я все же не считал себя вправе разглашать кому-либо подкладку, так как разговор был без свидетелей.

К. А. Тимирязев - М. П. Чеховой. 1914.

...Тимирязев - человек, которого...я очень уважаю и люблю.

Чехов - О. Л. Книппер. 2 февраля 1902. Ялта.

http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000025/pic/000305.jpg
«Фокусники». Первопечатный текст анонимной статьи, написанной Чеховым при участии зоолога В. Вагнера

За сим посылаю Вам злобу дня, брошюрку нашего московского профессора Тимирязева, наделавшую много шуму. Дело в том, что у нас в Москве и в России вообще есть проф. Богданов, зоолог, очень важная превосходительная особа, забравшая в свои руки все и вся, начиная от зоологии и кончая российской прессой. Сия особа проделывает безнаказанно все, что ей угодно. И вот Тимирязев выступил в поход. Напечатал он свою статью в брошюре, а не в газете, потому что, повторяю, все газеты в руках Богданова...

Заметка покажется Вам резкою, но я в ней ничего не преувеличил и не солгал ни на йоту, ибо пользовался документальными данными.

Чехов - Л. С. Суворину. 23 августа 1891. Богимово.

0

244

http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000025/pic/000303.jpg
Ч. Дарвин. Фотография

Читаю Дарвина. Какая роскошь! Я его ужасно люблю.

Чехов - В. В. Билибину. 11 марта 1886. Москва.

Очень возможно и очень похоже на то, что русские люди опять переживут увлечение естественными науками и опять материалистическое движение будет модным. Естественные науки делают теперь чудеса, и они могут двинуться, как Мамай, на публику и покорить ее своею массою, грандиозностью.

Чехов - А. С. Суворину. 27 марта 1894. Ялта.

0

245

http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000025/pic/000306.jpg
А. П. Чехов. Фотография. 1892

Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний - нахальство и самомнение паче меры, вместо труда - лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше «чести мундира»... Работать надо, а все остальное к чорту. Главное - надо быть справедливым, а остальное все приложится.

Чехов - А. С. Суворину. 9 декабря 1890. Москва.

Если я врач, то мне нужны больные и больница; если я литератор, то мне нужно жить среди народа, а не на Малой Дмитровке, с мангусом. Нужен хоть кусочек общественной и политической жизни, хоть маленький кусочек, а эта жизнь в четырех стенах без природы, без людей, без отечества, без здоровья и аппетита - это не жизнь...

Чехов - А. С. Суворину. 19 октября 1891. Москва.

0

246

http://www.microbik.ru/dostb/%D0%90.+%D0%9F.+%D0%A7%D0%B5%D1%85%D0%BE%D0%B2.+%C2%AB%D0%97%D0%BB%D0%BE%D1%83%D0%BC%D1%8B%D1%88%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%BD%D0%B8%D0%BA%C2%BBb/8455_html_mc498cc2.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

...Писатели, которых мы называем вечными или просто
хорошими... имеют один общий и весьма важный признак:
они куда-то идут и Вас зовут туда же... Лучшие из них
реальны и пишут жизнь такою, какая она есть, но оттого,
что каждая строчка пропитана, как соком, сознанием
цели, Вы, кроме жизни, какая есть, чувствуете еще
ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет Вас...
Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего
не боится, тот не может быть художником.

Чехов.

0

247

http://sf.uploads.ru/t/6KG2P.jpg
Иван Алексеевич Бунин

Злым Чехова я никогда не видал; раздражался он редко, а если и раздражался, то изумительно умел владеть собой. Но и холодным я его не видал. Холоден он бывал, по его словам, только за работой, к которой он приступал всегда уже после того, как мысль и образы его будущего произведения становились ему совершенно ясны, и которую он исполнял почти всегда без перерывов, неукоснительно доводя до конца.
       -- Садиться писать нужно тогда, когда чувствуешь себя холодным, как лед, -- сказал он однажды.
       Но, конечно, это была совсем особая холодность. Ибо много ли среди русских писателей найдется таких, у которых душевная чуткость и сила восприимчивости были бы сложнее, больше чеховских?
       Чтобы эта сложная и глубокая душа стала ясна, нужно, чтобы какой-нибудь очень большой и очень разносторонний человек написал книгу жизни и творчества этого "несравненного", по выражению Толстого, художника. Я же всей душой свидетельствую пока одно: это был человек редкого душевного благородства, воспитанности и изящества в самом лучшем значении этих слов, мягкости и деликатности при необыкновенной искренности и простоте, чуткости и нежности при редкой правдивости.
       Быть правдивым и естественным, оставаясь в то же время пленительным, -- это значит быть необыкновенной по красоте, цельности и силе натурой. И так часто говорил я здесь о спокойствии Чехова именно потому, что его спокойствие кажется мне свидетельствующим о редкой силе его натуры. Оно, я думаю, не покидало его даже в дни самого яркого расцвета его жизнерадостности, и, может быть, именно, оно дало ему в молодости возможность не склониться ни перед чьим влиянием и начать работать так беспритязательно и в то же время так смело, "без всяких контрактов с своей совестью" и с таким неподражаемым мастерством.
       Помните слова старого профессора в "Скучной истории"?
       "Я не скажу, чтобы французские книжки были и умны и талантливы, и благородны: но они не так скучны, как русские, и в них не редкость найти главный элемент творчества -- чувство личной свободы..."
       И вот этим-то чувством личной свободы и отличался Чехов, не терпевший, чтобы и других лишали ее, и становившийся даже резким и прямолинейным, когда видел, что на нее посягали.

(О Чехове. По воспоминаниям Ивана Бунина)

0

248

http://www.planetakrim.com/kartinka/original/524/gallery-kartinka.jpg

Он любил смех, но смеялся своим милым, заразительным смехом только тогда, когда кто-нибудь другой рассказывал что-нибудь смешное; сам он говорил самые смешные вещи без малейшей улыбки. Он очень любил шутки, нелепые прозвища, мистификации; в последние годы, как только ему хоть не надолго становилось лучше, он был неистощим на них; но каким тонким комизмом вызывал он неудержимый смех! Бросит два-три слова, лукаво блеснет глазом поверх пенснэ...

О Чехове. По воспоминаниям Ивана Бунина

0

249

Дуэль
Одна из самых больших по размеру повестей Антона Павловича Чехова.
Впервые опубликована в 1891 году в газете «Новое время».
Действие повести происходит на Кавказе на берегу Чёрного моря.

http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000025/pic/000300.jpg
'Дуэль'. Рисунок И. Бодянского. 1904


Отрывок из повести Чехова "ДУЭЛЬ"

— Лаевский безусловно вреден и так же опасен для общества, как холерная микроба, — продолжал фон Корен. — Утопить его — заслуга.
— Не делает тебе чести, что ты так выражаешься о своем ближнем. Скажи: за что ты его ненавидишь?
— Не говори, доктор, пустяков. Ненавидеть и презирать микробу — глупо, а считать своим ближним, во что бы то ни стало, всякого встречного без различия — это, покорно благодарю, это значит не рассуждать, отказаться от справедливого отношения к людям, умыть руки, одним словом. Я считаю твоего Лаевского мерзавцем, не скрываю этого и отношусь к нему как к мерзавцу, с полною моею добросовестностью. Ну, а ты считаешь его своим ближним — и поцелуйся с ним; ближним считаешь, а это значит, что к нему ты относишься так же, как ко мне и дьякону, то есть никак. Ты одинаково равнодушен ко всем.
— Называть человека мерзавцем! — пробормотал Самойленко, брезгливо морщась. — Это до такой степени нехорошо, что и выразить тебе не могу!
— О людях судят по их поступкам, — продолжал фон Корен. — Теперь судите же, дьякон... Я, дьякон, буду с вами говорить. Деятельность господина Лаевского откровенно развернута перед вами, как длинная китайская грамота, и вы можете читать ее от начала до конца. Что он сделал за эти два года, пока живет здесь? Будем считать по пальцам. Во-первых, он научил жителей городка играть в винт; два года тому назад эта игра была здесь неизвестна, теперь же в винт играют от утра до поздней ночи все, даже женщины и подростки; во-вторых, он научил обывателей пить пиво, которое тоже здесь не было известно; ему же обыватели обязаны сведениями по части разных сортов водок, так что с завязанными глазами они могут теперь отличить водку Кошелева от Смирнова № 21. В-третьих, прежде здесь жили с чужими женами тайно, по тем же побуждениям, по каким воры воруют тайно, а не явно; прелюбодеяние считалось чем-то таким, что стыдились выставлять на общий показ; Лаевский же явился в этом отношении пионером: он живет с чужой женой открыто. В-четвертых...
Фон Корен быстро съел свою окрошку и отдал денщику тарелку.
— Я понял Лаевского в первый же месяц нашего знакомства, — продолжал он, обращаясь к дьякону. — Мы в одно время приехали сюда. Такие люди, как он, очень любят дружбу, сближение, солидарность и тому подобное, потому что им всегда нужна компания для винта, выпивки и закуски; к тому же, они болтливы, и им нужны слушатели. Мы подружились, то есть он шлялся ко мне каждый день, мешал мне работать и откровенничал насчет своей содержанки. На первых же порах он поразил меня своею необыкновенною лживостью, от которой меня просто тошнило. В качестве друга я журил его, зачем он много пьет, зачем живет не по средствам и делает долги, зачем ничего не делает и не читает, зачем он так мало культурен и мало знает — и в ответ на все мои вопросы он горько улыбался, вздыхал и говорил: «Я неудачник, лишний человек», или: «Что вы хотите, батенька, от нас, осколков крепостничества?», или: «Мы вырождаемся...» Или начинал нести длинную галиматью об Онегине, Печорине, байроновском Каине, Базарове, про которых говорил: «Это наши отцы по плоти и духу». Понимайте так, мол, что не он виноват в том, что казенные пакеты по неделям лежат не распечатанными и что сам он пьет и других спаивает, а виноваты в этом Онегин, Печорин и Тургенев, выдумавший неудачника и лишнего человека. Причина крайней распущенности и безобразия, видите ли, лежит не в нем самом, а где-то вне, в пространстве. И притом — ловкая штука! — распутен, лжив и гадок не он один, а мы... «мы люди восьмидесятых годов», «мы вялое, нервное отродье крепостного права», «нас искалечила цивилизация»... Одним словом, мы должны понять, что такой великий человек, как Лаевский, и в падении своем велик; что его распутство, необразованность и нечистоплотность составляют явление естественно-историческое, освященное необходимостью, что причины тут мировые, стихийные и что перед Лаевским надо лампаду повесить, так как он — роковая жертва времени, веяний, наследственности и прочее. Все чиновники и дамы, слушая его, охали и ахали, а я долго не мог понять, с кем я имею дело: с циником или с ловким мазуриком? Такие субъекты, как он, с виду интеллигентные, немножко воспитанные и говорящие много о собственном благородстве, умеют прикидываться необыкновенно сложными натурами.
— Замолчи! — вспыхнул Самойленко. — Я не позволю, чтобы в моем присутствии говорили дурно о благороднейшем человеке!
— Не перебивай, Александр Давидыч, — холодно сказал фон Корен. — Я сейчас кончу. Лаевский — довольно несложный организм. Вот его нравственный остов: утром туфли, купанье и кофе, потом до обеда туфли, моцион и разговоры, в два часа туфли, обед и вино, в пять часов купанье, чай и вино, затем винт и лганье, в десять часов ужин и вино, а после полуночи сон и la femme 1. Существование его заключено в эту тесную программу, как яйцо в скорлупу. Идет ли он, сидит ли, сердится, пишет, радуется — все сводится к вину, картам, туфлям и женщине. Женщина играет в его жизни роковую, подавляющую роль. Он сам повествует, что 13 лет он уже был влюблен; будучи студентом первого курса, он жил с дамой, которая имела на него благотворное влияние и которой он обязан своим музыкальным образованием. Во втором курсе он выкупил из публичного дома проститутку и возвысил ее до себя, то есть взял в содержанки, а она пожила с ним полгода и убежала назад к хозяйке, и это бегство причинило ему немало душевных страданий. Увы, он так страдал, что должен был оставить университет и два года жить дома без дела. Но это к лучшему. Дома он сошелся с одной вдовой, которая посоветовала ему оставить юридический факультет и поступить на филологический. Он так и сделал. Кончив курс, он страстно полюбил теперешнюю свою... как ее?.. замужнюю, и должен был бежать с нею сюда на Кавказ, за идеалами якобы... Не сегодня-завтра он разлюбит ее и убежит назад в Петербург, и тоже за идеалами.
— А ты почем знаешь? — проворчал Самойленко, со злобой глядя на зоолога. — Ешь-ка лучше.
Подали отварных кефалей с польским соусом. Самойленко положил обоим нахлебникам по целой кефали, и собственноручно полил соусом. Минуты две прошли и молчании.
— Женщина играет существенную роль в жизни каждого человека, — сказал дьякон. — Ничего не поделаешь.
— Да, но в какой степени? У каждого из нас женщина есть мать, сестра, жена, друг, у Лаевского же она — всё, и притом только любовница. Она, то есть сожительство с ней — счастье и цель его жизни; он весел, грустен, скучен, разочарован — от женщины; жизнь опостылела — женщина виновата; загорелась заря новой жизни, нашлись идеалы — и тут ищи женщину... Удовлетворяют его только те сочинения или картины, где есть женщина. Наш век, по его мнению, плох и хуже сороковых и шестидесятых годов только потому, что мы не умеем до самозабвения отдаваться любовному экстазу и страсти. У этих сладострастников, должно быть, в мозгу есть особый нарост вроде саркомы, который сдавил мозг и управляет всею психикой. Понаблюдайте-ка Лаевского, когда он сидит где-нибудь в обществе. Вы заметьте: когда при нем поднимаешь какой-нибудь общий вопрос, например о клеточке или инстинкте, он сидит в стороне, молчит и не слушает; вид у него томный, разочарованный, ничто для него не интересно, всё пошло и ничтожно, но как только вы заговорили о самках и самцах, о том, например, что у пауков самка после оплодотворения съедает самца, — глаза у него загораются любопытством, лицо проясняется и человек оживает, одним словом. Все его мысли, как бы благородны, возвышенны или безразличны они ни были, имеют всегда одну и ту же точку общего схода. Идешь с ним по улице и встречаешь, например, осла... — «Скажите, пожалуйста, — спрашивает, — что произойдет, если случить ослицу с верблюдом?» А сны! Он рассказывал вам свои сны? Это великолепно! То ему снится, что его женят на луне, то будто зовут его в полицию и приказывают ему там, чтобы он жил с гитарой...
Дьякон звонко захохотал; Самойленко нахмурился и сердито сморщил лицо, чтобы не засмеяться, но не удержался и захохотал.
— И всё врет! — сказал он, вытирая слезы. — Ей-богу, врет!

(Даты написания: 1890—1891 гг.. Источник: А. П. Чехов.)

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

"Пишу под свежим впечатлением. Не верьте двоедушным и только наполовину одобрительным рецензиям: «Дуэль» - лучшее из всего, что Вы до сих пор написали."

Вл. Не. Немирович-Данченко - Чехову. Ноябрь 1892.

0

250

http://sg.uploads.ru/t/QelCK.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904


Работа над повестью ДУЭЛЬ

Первое упоминание о замысле, очень напоминающем сюжет «Дуэли», находится еще в письме Чехова 1888 года.
Через несколько месяцев после поездки по Кавказу, в ноябре 1888 года Чехов писал А. С. Суворину: «Ах, какой я начал рассказ! <…> Пишу на тему о любви. Форму избрал фельетонно-беллетристическую. Порядочный человек увез от порядочного человека жену и пишет об этом своё мнение; живет с ней — мнение; расходится — опять мнение. Мельком говорю о театре, о предрассудочности „несходства убеждений“, о Военно-Грузинской дороге, о семейной жизни, о неспособности современного интеллигента к этой жизни, о Печорине, об Онегине, о Казбеке». Работа над повестью была начата в конце 1890 года, сразу же по возвращении Чехова из Сахалина в Москву.

Персонажи

Основные персонажи:
        Иван Андреевич Лаевский — молодой человек лет двадцати восьми, для которого характерна бессознательная ложь. Как пишет Скабичевский А. М. он «нравственно распущенный и чувственный ленивец и бабник, … печальное наследие крепостного права». В конце повести с ним происходит метаморфоза, и он становится «примерным гражданином».
        Надежда Федоровна — сожительница Лаевского. По мнению Волынского А. Л. она «грешница низшего разбора», изображена «тонко, умно и искусно».
        Фон Корен — молодой зоолог. Натура твердая, но с идеалами несколько деспотическими. Позитивист, транслирующий взгляды Г. Спенсера о всесилии естественного отбора, точнее, низводящий их до призыва уничтожать «выродков».

    Второстепенные персонажи «Дуэли» не остановили на себе особого внимания критики. Хотя некоторые отмечали, что автор «мастерски», «живо», «прекрасно» изобразил второстепенных персонажей повести с их «ясной, простой душевной жизнью».

        Самойленко — военный доктор, владелец кафе.
        Дьякон Победов — только что закончивший семинарию юноша.
        Кирилин — полицейский пристав, любовник Надежды Федоровны.


Критика

Известный чеховский зоил Скабичевский писал: «Сила художественного таланта Чехова — в мастерской обрисовке характеров, но мысли, проводимые им в последних произведениях, поражают своим убожеством. От конца повести веет фальшью и пошлостью». Литературный критик Дерман А. Б. утверждает, что в произведении «чувствуется отсутствие внутреннего убеждения автора в силе той догмы, которой он чисто насильственно подчинил действия своих героев, и отсюда безжизненность, схематичность и скомканность финала». К числу чеховских неудач причислял «Дуэль» и Д. Мирский:

    Отсутствие индивидуальности у персонажей особенно заметно, когда Чехов заставляет их подолгу рассуждать на абстрактные темы. Чехов не «чувствовал идей», и его герои — когда им предоставляют слово — говорят бесцветным и скучным газетным языком. Особенно такими разглагольствованиями испорчена «Дуэль».

Бердников Г. П. отмечает отход Чехова от «толстовского морализма», и проявление психологического анализа, «восходящий к толстовской „диалектике души“». По мере раскрытия внутреннего мира Лаевского и Надежды Федоровны выявляется «всё более острый конфликт каждого со своей совестью», и этот конфликт, по мнению литературоведа, подготавливает, обосновывает духовный очистительный кризис, который переживают они в ночь накануне дуэли.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

"Пишу под свежим впечатлением. Не верьте двоедушным и только наполовину одобрительным рецензиям: «Дуэль» - лучшее из всего, что Вы до сих пор написали."

Вл. Не. Немирович-Данченко - Чехову. Ноябрь 1892.

0

251

ЧИТАЕМ ЧЕХОВА

Ионыч
Рассказ Антона Павловича Чехова
(отрывки)

О, как мало знают те, которые никогда не любили! Мне кажется, никто еще не описал верно любви, и едва ли можно описать это нежное, радостное, мучительное чувство, и кто испытал его хоть раз, тот не станет передавать его на словах. К чему предисловия, описания? К чему ненужное красноречие? Любовь моя безгранична... Прошу, умоляю вас, -- выговорил наконец Старцев, -- будьте моей женой!

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

У Старцева перестало беспокойно биться сердце. Выйдя из клуба на улицу, он прежде всего сорвал с себя жесткий галстук и вздохнул всей грудью. Ему было немножко стыдно и самолюбие его было оскорблено, -- он не ожидал отказа, -- и не верилось, что все его мечты, томления и надежды привели его к такому глупенькому концу, точно в маленькой пьесе на любительском спектакле. И жаль было своего чувства, этой своей любви, так жаль, что, кажется, взял бы и зарыдал или изо всей силы хватил бы зонтиком по широкой спине Пантелеймона.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Прошло четыре года. В городе у Старцева была уже большая практика. Каждое утро он спешно принимал больных у себя в Дялиже, потом уезжал к городским больным, уезжал уже не на паре, а на тройке с бубенчиками, и возвращался домой поздно ночью. Он пополнел, раздобрел и неохотно ходил пешком, так как страдал одышкой. И Пантелеймон тоже пополнел, и чем он больше рос в ширину, тем печальнее вздыхал и жаловался на свою горькую участь: езда одолела!

Старцев бывал в разных домах и встречал много людей, но ни с кем не сходился близко. Обыватели своими разговорами, взглядами на жизнь и даже своим видом раздражали его. Опыт научил его мало-помалу, что пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним, то это мирный, благодушный и даже не глупый человек, но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном, например, о политике или науке, как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остается только рукой махнуть и отойти. Когда Старцев пробовал заговорить даже с либеральным обывателем, например, о том, что человечество, слава богу, идет вперед и что со временем оно будет обходиться без паспортов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво и спрашивал: "Значит, тогда всякий может резать на улице кого угодно?" А когда Старцев в обществе, за ужином или чаем, говорил о том, что нужно трудиться, что без труда жить нельзя, то всякий принимал это за упрек и начинал сердиться и назойливо спорить. При всем том обыватели не делали ничего, решительно ничего, и не интересовались ничем, и никак нельзя было придумать, о чем говорить с ними. И Старцев избегал разговоров, а только закусывал и играл в винт, и когда заставал в каком-нибудь доме семейный праздник и его приглашали откушать, то он садился и ел молча, глядя в тарелку; и всё, что в это время говорили, было неинтересно, несправедливо, глупо, он чувствовал раздражение, волновался, но молчал, и за то, что он всегда сурово молчал и глядел в тарелку, его прозвали в городе "поляк надутый", хотя он никогда поляком не был.

... От таких развлечений, как театр и концерты, он уклонялся, но зато в винт играл каждый вечер, часа по три, с наслаждением. Было у него еще одно развлечение, в которое он втянулся незаметно, мало-помалу, это -- по вечерам вынимать из карманов бумажки, добытые практикой, и, случалось, бумажек -- желтых и зеленых, от которых пахло духами, и уксусом, и ладаном, и ворванью, -- было понапихано во все карманы рублей на семьдесят; и когда собиралось несколько сот, он отвозил в Общество взаимного кредита и клал там на текущий счет..

Эх! -- сказал он со вздохом. -- Вы вот спрашиваете, как я поживаю. Как мы поживаем тут? Да никак. Старимся, полнеем, опускаемся. День да ночь -- сутки прочь, жизнь проходит тускло, без впечатлений, без мыслей... Днем нажива, а вечером клуб, общество картежников, алкоголиков, хрипунов, которых я терпеть не могу. Что хорошего?

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Всё это раздражало Старцева. Садясь в коляску и глядя на темный дом и сад, которые были ему так милы и дороги когда-то, он вспомнил всё сразу -- и романы Веры Иосифовны, и шумную игру Котика, и остроумие Ивана Петровича, и трагическую позу Павы, и подумал, что если самые талантливые люди во всем городе так бездарны, то каков же должен быть город.

.....
Прошло еще несколько лет. Старцев еще больше пополнел, ожирел, тяжело дышит и уже ходит, откинув назад голову. Когда он, пухлый, красный, едет на тройке с бубенчиками и Пантелеймон, тоже пухлый и красный, с мясистым затылком, сидит на козлах, протянув вперед прямые, точно деревянные руки, и кричит встречным "Прррава держи!", то картина бывает внушительная, и кажется, что едет не человек, а языческий бог. У него в городе громадная практика, некогда вздохнуть, и уже есть имение и два дома в городе, и он облюбовывает себе еще третий, повыгоднее, и когда ему в Обществе взаимного кредита говорят про какой-нибудь дом, назначенный к торгам, то он без церемонии идет в этот дом и, проходя через все комнаты, не обращая внимания на неодетых женщин и детей, которые глядят на него с изумлением и страхом, тычет во все двери палкой и говорит:
   -- Это кабинет? Это спальня? А тут что?
   И при этом тяжело дышит и вытирает со лба пот.
   У него много хлопот, но всё же он не бросает земского места; жадность одолела, хочется поспеть и здесь и там. В Дялиже и в городе его зовут уже просто Ионычем. -- "Куда это Ионыч едет?" или: "Не пригласить ли на консилиум Ионыча?"

0

252

http://s8.uploads.ru/t/oOklz.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

Ионыч
Рассказ Антона Павловича Чехова

«Ио́ныч» — рассказ Антона Павловича Чехова, написанный в 1898 году. Впервые опубликован в «Ежемесячных литературных приложениях» к журналу «Нива» (1898, № 9).

В 1966 году рассказ был экранизирован на киностудии «Ленфильм» и вышел под названием «В городе С.» (режиссёр Иосиф Хейфиц).

Замысел

В мае 1898 года, пройдя курс лечения на юге Франции, Чехов вернулся в Мелихово. Рассказ «Ионыч» был написан в паузах между строительными заботами, открытием новой школы и приёмом гостей.

В своей записной книжке Чехов обозначил контур сюжета, в центре которого, по предварительным задумкам, была семья Филимоновых (в итоговой редакции фамилия изменена на Туркиных):
« Он чиновник, играет на сцене, поёт, показывает фокусы, острит («здравствуйте, пожалуйста»), она пишет либеральные повести, имитирует: «Я в вас влюблена... ах, увидит муж!» — это говорит она всем на свете при муже. Мальчик в передней: умри, несчастная! В первый раз, в самом деле, всё в этом скучном сером городе показалось забавно и талантливо. »

Литературовед Зиновий Паперный, исследуя записные книжки Чехова, пришёл к выводу, что по мере создания рассказа авторский замысел видоизменялся: если изначально писатель планировал развенчать только семью Филимоновых, то в в окончательном варианте тот мысленный вердикт, что доктор Старцев выносит Туркиным («если самые талантливые люди во всём городе так бездарны, то каков же должен быть город»), оборачиваются приговором Ионыча самому себе[3].
Сюжет

В губернском городе С. семья Туркиных считалась такой же достопримечательностью, как библиотека, театр или клуб. Глава семьи Иван Петрович устраивал любительские спектакли. Его жена Вера Иосифовна писала романы и повести. Дочь Екатерина Ивановна, имевшая домашнее прозвище Котик, играла на рояле. Даже лакей Павлуша обладал актёрским талантом.

Когда земский доктор Дмитрий Ионович Старцев поселился в Дялиже неподалёку от С., он был представлен Ивану Петровичу и приглашён в гости. Вечер, проведённый в доме Туркиных, прошёл душевно: пили чай, Вера Иосифовна читала вслух свой роман, начинавшийся словами «Мороз крепчал», Екатерина Ивановна музицировала. Дмитрий Ионович покинул Туркиных в хорошем расположении духа и без всякой усталости прошёл пешком девять вёрст до дому.

Следующий визит Старцева в гостеприимный дом состоялся через много месяцев. Он заехал обследовать Веру Иосифовну, страдающую мигренями, и с тех пор стал наведываться к Туркиным при первой возможности. Его по-настоящему увлекла Екатерина Ивановна; они подолгу беседовали о литературе и искусстве; неделя, проведённая без Котика, казалась Дмитрию Ионовичу вечностью. В один из дней девушка назначила ему свидание на кладбище. Старцев понимал, что это шутка, но всё равно в полночь приехал к памятнику Деметти и долго бродил в одиночестве меж могил. Назавтра он сделал Екатерине Ивановне предложение и получил отказ: девушка объяснила, что жизнь в городе С. для неё невыносима, она хочет стать артисткой, посвятить себя искусству. Старцев переживал дня три; потом узнал, что Котик уехала поступать в московскую консерваторию и успокоился.

Через четыре года у Дмитрия Ионовича была уже большая практика; теперь не ходил пешком, а ездил на тройке с бубенцами. Однажды ему принесли письмо-приглашение от Туркиных; в их доме Старцев встретил Екатерину Ивановну. Она призналась, что великой пианистки из неё не получилось, зато Старцев в её глазах остаётся «лучшим из людей». Всё было как прежде: пили чай, Вера Иосифовна читала очередной роман. Этот визит к Туркиным оказался для Дмитрия Ионовича последним; больше они не встречались.

Спустя несколько лет у раздобревшего, погрузневшего доктора Старцева появились два дома и имение. Он стал легко раздражаться, в том числе на пациентов. По вечерам Дмитрий Ионович ходил в клуб, ужинал в одиночестве, играл в винт. В жизни Туркиных ничего не изменилось: Иван Петрович был моложав и остроумен, Вера Иосифовна, как и раньше, писала романы. Постаревшую Екатерину Ивановну, которая по-прежнему музицировала, одолевали болезни, и она вместе с матерью ежегодно ездила лечиться в Крым.

Отзывы и рецензии

Одним из первых на рассказ «Ионыч» откликнулся литературовед Дмитрий Овсянико-Куликовский, который, отдав должное «оригинальности и силе дарования Чехова», одновременно отмечал «рискованность приёмов», с помощью которых автор показывает, почему главный герой — человек с изначально возвышенными и благородными намерениями — не протестует против давящей среды, не вступает на борьбу с нею, а, напротив, постепенно врастает в неё.

Тему «обыденщины», которая засасывает лучших людей, превращая их в «заправских провинциальных обывателей», развил в своей книге «Очерки о Чехове» (1903) литературный критик Александр Сергеевич Глинка: по его мнению, тот «жизненный футляр», в который попал доктор Старцев, не оставил герою шансов для выбора:
« Старцев растворился без остатка в обывательщине, и раствор получился самый чистый. Типичность чеховской картины невольно наводит читателя на размышление, сколько ещё таких Ионычей выбрасывает лаборатория провинциальной российской обывательщины. »

Достаточно жёсткую оценку «страдающе-ноющим интеллигентам господина Чехова» дал критик Евгений Александрович Ляцкий, который в рецензии журнала «Вестник Европы» назвал их «подлинными детищами „толстовско-катковской“ ложно-классической системы», не имеющими ни веры, ни идеалов. Сам рассказ показался критику растянутым и скучноватым; финал вызвал вопросы: радоваться ли за то, что Ионыч остался жить, или же сокрушаться из-за его судьбы? Кроме того, критик отметил недостаточную проработанность образов Ивана Петровича, Веры Иосифовны и их дочери, «личность» которой «намечена самыми общими штрихами».

Из более поздних отзывов выделяются заметки Александра Солженицына; по мнению писателя, рассказ «Ионыч» — очень жизненный, с плотной динамикой. Характеризуя доктора Старцева как человека «с духовным ожирением», а Котика — как «самоуверенную провинциальную девицу», Солженицын задаётся вопросом: действительно ли автор не видел в России деятельных, толковых людей, или же это восприятие жизни возникло у Чехова под влиянием «вождей общества и предшествующих литераторов»? Особо выделяется эпизод, в котором доктор Старцев отправляется на кладбище:
« Но! — кладбище при луне, это отдельная поэма, высочайшего класса, своей яркостью и силой даже выпадает из этого унылого рассказа. Из лучших кусков чеховской прозы. »

Эта же сцена произвела большое впечатление на писателя Руслана Киреева: по его мнению, в эпизоде несостоявшегося свидания Ионыча и Котика отразились переживания самого автора, знавшего о своей болезни, внутренне готовившегося к уходу и незадолго до этого побывавшего на русском кладбище в Ницце; поэтичность описаний не самоцельна — в них содержится «одно из самых главных откровений Чехова, объясняющее — вероятно, с наиболее возможной для него полнотой — его, сугубо чеховское, отношение к смерти».

Художественные особенности
Композиция

Рассказ построен методом пунктира: сначала идёт знакомство с доктором Старцевым и Туркиными; затем автор повествует об ухаживаниях Ионыча за Котиком и посещении им кладбища; третья условная глава — это финал недолгой любовной истории; четвёртая часть — новый визит к Туркиным и очередная встреча с Екатериной Ивановной; наконец, в пятой короткой главке Чехов описывает жизнь героев такой, какой она «окончательно определилась ещё на несколько лет».

Развивая сюжет, Чехов сохраняет ровный, сдержанный тон; ни один из героев не получает от автора каких бы то ни было оценок. В то же время за счёт повтора одних и тех же деталей писатель добивается «нарочитого сгущения красок»: это касается шуток Ивана Петровича; романов, читаемых гостям Верой Иосифовной; музицирования Котика; реплики лакея Павы, который, провожая визитёров, неизменно «становится в позу» и произносит: «Умри, несчастная!»

Тот же повествовательный принцип (акцент на определённой детали) используется при разработке образа доктора Старцева. Эволюция героя показана через тонкости: сначала он ходит пешком, позже у него появляется пара лошадей, затем тройка с бубенцами и кучером Пантелеймоном; наконец, в финале Чехов рисует «внушительную картину», когда «кажется, что едет не человек, а языческий бог».

Герои

Ионыч впервые посещает Туркиных праздничным весенним днём. Настроение молодого, доброжелательного, наивного земского врача приподнятое, и эта праздничность идёт изнутри, чувствуется в нём самом: герой упивается молодостью, весной, уютом в доме Туркиных и радостью от того, что после долгой работы ему, наконец, выпали часы отдыха.

Пора влюблённости молодого доктора опять-таки выпадает на праздничный день. В душе́ героя «переливаются и играют томление, желание уединиться с Екатериной Ивановной, трепетное ожидание свидания». В то же время в атмосфере праздника звучат лёгкие, еле уловимые нотки увядания: Чехов напоминает о приближении осени, о ранних сумерках. Ночью, бродя в одиночестве по кладбищу, Дмитрий Ионович начинает терзаться сомнениями: «К чему приведёт этот роман? Что скажут товарищи, когда узнают?» Эта по-беликовски «опасливая оглядка» неожиданно пресекается меркантильными соображениями («А приданого они дадут, должно быть, немало»).

Старцев, по утверждению Овсянико-Куликовского, вызывает неоднозначное впечатление: с одной стороны, он — «человек рутины», с другой — обладатель «просвещённого ума»:
« Одинокая, деловая жизнь, не согретая ни любовью, ни дружбою, без каких то ни было нравственных связей с людьми, жизнь очерствевшего и озлобленного эгоиста, целиком построенная на какой-нибудь низменной страсти, — вот жестокий удел таких натур, как Старцев. »

Екатерина Ивановна, по мнению литературоведа В. А. Михельсона, относится к светлым образам рассказа. Своим страстным желанием убежать из города С., свободолюбивыми исканиями она напоминает сестёр Прозоровых. Если рассматривать её музицирование в контексте времени, то можно обнаружить, что она, вероятно, тяготела к творчеству раннего Метнера, Скрябина и Рахманинова — композиторам, которые были непонятны ни доктору Старцеву, ни родителям девушки.

Вернувшись домой после краха артистической карьеры, Екатерина Ивановна с теплотой вспоминает о Старцеве — человеке, которым она из-за юношеского эгоизма когда-то пренебрегла:
« Это уже не балованный Котик, а женщина, испившая «слёз из чаши бытия», если вспомнить наивный романс, который пел молодой Старцев. Но он уже не способен оценить происшедшей с Екатериной Ивановной перемены, расслышать и почувствовать драму, разыгравшуюся по соседству. »

История несостоявшейся любви строится, по замечанию чеховеда Владимира Катаева, так же, как в «Евгении Онегине»: вокруг двух признаний. Отличие заключается в том, что «вначале он признается ей в любви и не встречает взаимности, а спустя несколько лет она, поняв, что лучшего человека в её жизни не было, говорит ему о своей любви — и с тем же отрицательным результатом». Ещё одно сравнение — с комедией «Горе от ума» — литературовед приводит, когда поясняет, что Дмитрий Ионович, подобно Чацкому, влюбился в девушку из другого круга; при этом их разделяет не духовный, а «материальный барьер». Получив отказ, Старцев не отправился, как Чацкий, по свету, а по инерции остался жить в Дялиже

Город

Немало страниц в исследованиях посвящено образу города С. Так, драму доктора Старцева литературовед В. П. Рынкевич напрямую связывает с «тотальным провинциализмом, исполнившим до краёв жизнь уездной и губернской России». Эта тема является сквозной в творчестве Чехова: она прослеживается и в письмах, посвящённых родному Таганрогу, и в таких произведениях, как «Огни», «Моя жизнь», «Человеке в футляре», «Невеста». При этом, подчёркивает литературовед, Чехов ведёт речь не только о географическом, но и о духовном провинциализме — том, «от которого не убежишь на поезде»:

Однако упрекать одну лишь среду в том, что она способствует перерождению личности, неправильно, убеждён Владимир Катаев. Духовный распад доктора Старцева связан со многими факторами: это и сила времени, и самопоглощённость, и неумение человека угадать то мгновение, которое «решает всю его дальнейшую судьбу».
« «Ионыч» — рассказ о том, как неимоверно трудно оставаться человеком, даже зная, каким ему следует быть. Рассказ о соотношении иллюзий и подлинной (страшной в своей обыденности) жизни, о реальных, не иллюзорных трудностях бытия.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

О произведении «Ионыч»

“Ионыч” — рассказ о поражении в жизненной борьбе, он строится как повествование о незаметной, но неумолимой деградации человека.

Рассказ «Ионыч» Чехова повествует о жизни сельского врача, Дмитрия Ионыча Старцева, приехавшего в Дялиже для лечебной практики. В городе С., которая находится в нескольких верстах от села, доктор знакомится с семьёй Туркиных, умных, образованных людей, и влюбляется в их дочь.

Краткое содержание

Глава 1

Гости города С. находили этот город скучным и однообразным. Но постоянные жители утверждали обратное: в губернском городке имеется множество развлечений, такие как местный театр, библиотека, игорные клубы и неординарные личности, в обществе которых находится было весело и приятно.

Такими людьми в городе С. считают семью Туркиных. Глава семьи – Иван Петрович – статный, миловидный мужчина и великий шутник. Вера Иосифовна его супруга. Приятная во всех отношениях женщина пишет любительские романы и с гордостью перечитывает их гостям. Екатерина Ивановна, дочь Туркиных, также обладает талантом – превосходно играет на рояле.

Знатная семья в городе любила гостей и добродушно их принимала. Однажды и главного героя Дмитрия Ионыча Старцева пригласили в дом Туркиных.

Как-то попав в город, Дмитрий Ионыч вспоминает о приглашении и отправляется с визитом к известной семье. Нового гостя встретили радушно и пригласили к чаю.

Так как жена Туркина каждому из посетителей дома, читала свои романы и повести, не обошла эта участь и врача. Все сюжеты её произведений были выдуманы и никак не соотносились с реальностью. После каждого такого чтения Иван Петрович хвалил жену и говорил: «Недурственно».

В первый же визит к интеллигентной семье врач познакомился с дочерью Туркиных — Екатериной Ивановной. Домашние предпочитали называть её Котик. Старцеву сразу же понравилась девушка. Она играла но рояле, а Дмитрий Ионыч как завороженный смотрел на юную красавицу.

Довольный и счастливый доктор возвращался пешком к себе в Дялиж. Ему понравилась эта приятная семья и, в особенности, их дочь. Он прошёл почти 10 км и не чувствовал никакой усталости.
Глава 2

Врач очень хотел снова посетить Туркиных, но было много работы. Спустя год Дмитрий Ионыч получает письмо от Веры Иосифовны, которая просит Старцева приехать к ним. Старшую из Туркиных стали преследовать сильные головные боли и так как из местных врачей ей никто не смог помочь, она вспомнила про земского доктора и решила обратиться к нему за помощью.

Этот приезд стал решающим для ближайшего будущего в жизни главного героя. Он начинает регулярно навещать больную и влюбляется в её дочь – Екатерину Ивановну.

Котик передаёт записку и назначает влюблённому доктору свидание на кладбище. Старцев немного разозлился из-за выбранного места для встречи. Он начинает убеждать себя, что не дело такому солидному и уважительному мужчине таскаться ночью по кладбищам. После внутреннего разговора с собой он всё же отправляется в назначенное место.

К этому моменту доктор уже разжился парой лошадей и своим кучером, которого звали Пантелеймон. Они доехали до окраины города С., а дальше Старцев отправился пешком.

Зря Дмитрий Ионыч на что-то надеялся: его возлюбленная так и не пришла. Ему ничего не оставалось, как немного походить по кладбищу, придаваясь философским мыслям о быстротечности жизни…
Глава 3

На следующий день доктор отправляется к Туркиным с твёрдым решением сделать предложение Котику. В голове у него мешались мысли: о прошедшей ночи, о богатом приданном, которое дадут за молодую невесту, о любви. И тут же Старцев подумал, что избалованная светская особа не пара ему, но тут же отогнал от себя эту мысль. Он предложил сопроводить Котика в клуб. Они оба сели в карету, где Старцев сделал предложение. Екатерина Ивановна сухо отнеслась к любовным чувствам врача и ответила отказом — девушка собиралась стать артисткой, и уехать из этого города.

Старцев не ожидал отказа и такого «глупенького» конца истории. Он почувствовал оскорбление и жалость к себе. На протяжении трёх дней Дмитрий Ионыч страдал, а потом успокоился и зажил как прежде.

А Котик уехала в Москву для поступления в консерваторию.

Иногда вспоминая былые чувства, Старцев радовался, что не женился на девушке.
Глава 4

Незаметно пролетели четыре года. Земский врач принимал больных уже не только в селе, но и в городе. За плечами у него уже был большой опыт работы, он разжился тройкой лошадей.

Дмитрий Ионыч значительно пополнен, а вместе с ним и его кучер. Врача начала беспокоить одышка и он уже не любил ходить пешком.

Доктору приходилось общаться со многими людьми, но близко он не знакомился ни с кем. Его раздражали местные обыватели, так как ему было не интересно с ними. Только интеллигент пытается с кем-нибудь заговорить на серьёзную тему, а обыватель тут же «становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую, что остаётся только рукой махнуть и отойти».

Так как общих тем для разговоров он не мог найти с местными жителями, Дмитрий Ионыч начинал злиться и всё больше уходить в себя. За молчаливость и суровый вид его прозвали в окрестностях «поляк надутый».

Единственное, что не перестало интересовать доктора, так это деньги и игра в винт по вечерам.

В размеренную жизнь врача ворвалось письмо от Веры Иосифовны. Туркина вместе с дочерью просила доктора навестить их.

Увидев Екатерину Ивановну, бывший влюблённый отметил изменения в девушке. Она заметно похудела и пропала её детская невинность в чертах. В нём не проснулись прежние чувства. Он только подумал про себя: как хорошо, что не женился на ней.

Девушка призналась, что постоянно думала о Дмитрие Ионыче, и просит рассказать его о своей жизни. Он неохотно продолжает разговор, ему хочется уйти. Милая семья, которая ему так раньше была симпатична, раздражает его.

Через несколько дней к доктору приходит лакей Пава, чтобы передать письмо от Котика, которая с трепетом ждёт встречи со Старцевым. Но Дмитрий Ионыч так и не навестил добродушную семью: ни через несколько дней, ни через год.
Глава 5

Спустя несколько лет Старцев ещё больше разжирел и уже ходит с трудом. Его Кучер Пантелеймон раздобрел вместе с ним. Ионыч, как теперь его называют в городе, разжился двумя имениями и присматривает себе третье. У него не хватает времени заниматься врачебной практикой, но земского места он не бросает из-за жадности. Ионыч стал очень раздражительным, нервным и часто кричит на пациентов, постукивая своей палкой о пол.

Доктор превратился в простого обывателя, которого ничего не интересует, кроме денег. Его чувства к Екатерине Ивановне были единственным и последним моментом радости в его жизни.

Семья Туркиных живёт по-прежнему. Иван Петрович нисколько не изменился и всё так же постоянно острит. Жена его все так же читает свои бездарные романы гостям. Дочь их, Екатерина Ивановна заметно постарела и жалуется на здоровье. Каждый год, с приходом осенней поры Котик с матерью отправляются в Крым поправить здоровье.
Заключение

В рассказе А.П. Чехов поднимает проблему постепенной деградации человека. Молодой, талантливый врач со временем опускается и превращается в обывателя. Все его мысли о высоких чувствах улетучиваются, и теперь его интересует только жажда наживы. Деньги становятся единственной радостью в жизни главного героя.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

После прочтения краткого пересказа «Ионыча», рекомендуем вам ознакомиться с полной версией произведения.

Тест по произведению

Вопрос 1 из 10
1.
К какому литературному жанру относится произведение «Ионыч»?
• Новелла;
• Рассказ;
• Повесть;
• Зарисовка.
Вопрос 2 из 10
2.
Как Екатерину Ивановну ласково называли родные?
• Птичка;
• Рыбка;
• Котик;
• Зайка.

Вопрос 3 из 10
3.
Чем увлекалась Вера Иосифовна?
• Писала любительские романы;
• Играла на скрипке;
• Пела романсы под рояль;
• Вышивала гладью.
Вопрос 4 из 10
4.
Чем была талантлива Екатерина Ивановна?
• Писала стихи и баллады;
• Танцевала народные танцы;
• Превосходно играла на рояле;
• Плела кружева.

Вопрос 5 из 10
5.
Куда позвала Екатерина Ивановна Ионыча на первое свидание?
• В парк;
• В городской кафетерий;
• Прогуляться к реке;
• На кладбище.
Вопрос 6 из 10
6.
Почему Екатерина Ивановна отказала Старцеву?
• Девушке не нравился Дмитрий;
• Екатерина Ивановна хотела уехать из города и стать артисткой;
• Туркины не считали Ионыча достойной кандидатурой для дочери;
• Екатерина Ивановна была больна и не хотела обременять мужчину.


7. Вопрос 7 из 10
7.
За что Дмитрия люди в окрестностях прозвали «поляк надутый»?
o За его молчаливость и суровый вид;
o За то, что не хотел помогать бедным людям;
o За то, что ему не нравились сельские невесты;
o Так люди прозвали не Ионыча, а Ивана Туркина.

Вопрос 8 из 10
8.
О чем подумал Старцев, когда встретился с Екатериной Ивановной после четырех лет разлуки?
• Мужчина думал, что она наверно теперь богаче его;
• Дмитрий был рад, что не женился на ней;
• Мужчина очень волновался и надеялся, что это не заметят;
• Дмитрий думал о том, что снова сделает ей предложение.

Вопрос 9 из 10
9.
Что со временем стало, по сути, смыслом жизни и единственной радостью Ионыча?
• Любовь к родителям;
• Дружба с Туркиными;
• Приятное общение с пациентами;
• Жажда наживы, деньги.

Вопрос 10 из 10
10.
Какую проблему поднимает Чехов в произведении «Ионыч»?
• Отношения отцов и детей;
• Любви на расстоянии;
• Постепенной деградации человека;
• Достижения человеком карьерных высот.

0

253

ЧИТАЕМ ЧЕХОВА

Антон Павлович Чехов. Студент

     Погода  вначале была хорошая,  тихая. Кричали дрозды,  и по соседству в
болотах  что-то  живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку. Протянул
один вальдшнеп, и выстрел по  нем прозвучал в  весеннем воздухе раскатисто и
весело.  Но .когда  стемнело  в лесу,  некстати  подул  с  востока  холодный
пронизывающий ветер, все смолкло. По лужам протянулись ледяные иглы, и стало
в лесу неуютно, глухо и нелюдимо. Запахло зимой.
     Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь
с тяги домой,  шел все время заливным лугом  по  тропинке. У него закоченели
пальцы,  и разгорелось  от  ветра лицо.  Ему  казалось,  что  этот  внезапно
наступивший холод нарушил во  всем порядок и  согласие,  что  самой  природе
жутко, и оттого  вечерние потемки сгустились  быстрей, чем надо. Кругом было
пустынно  и  как-то  особенно мрачно. Только  на вдовьих огородах около реки
светился огонь; далеко  же кругом и там, где была деревня, версты за четыре,
все сплошь утопало в холодной вечерней мгле. Студент вспомнил, что, когда он
уходил из  дому, его мать, сидя в  сенях на полу, босая, чистила  самовар, а
отец лежал  на  печи и кашлял; по  случаю  страстной пятницы дома  ничего не
.варили, и мучительно хотелось есть. И теперь, пожи-•. маясь от холода,
студент  думал  о том,  что точно та-. кой же ветер дул и при  Рюрике, и при
Иоанне  Гроз-ном,  и при Петре,  и  что  при них  была точно такая  же лютая
бедность, голод; такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая
же пустыня кругом, мрак, чувство  гнета -- все эти ужасы были, есть и будут,
и  оттого, что  пройдет еще  тысяча  лет, жизнь  не  станет  лучше. И ему не
хотелось домой.
     Огороды назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать  и
дочь. Костер горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю.
Вдова Василиса, высокая пухлая старуха в мужском полушубке, стояла возле и в
раздумье  глядела на огонь; ее дочь  Лукерья, маленькая, рябая, с глуповатым
лицом, сидела на земле и мыла котел и ложки. Очевидно, только что отужинали.
Слышались мужские голоса; это здешние работники на реке поили лошадей.
     --  Вот вам и зима пришла назад,-- сказал студент, подходя  к костру.--
Здравствуйте!
     Василиса вздрогнула, но тотчас же узнала его и улыбнулась приветливо.
     -- Не узнала, бог с тобой,-- сказала она.-- Бога
     тым быть.
     Поговорили. Василиса, женщина бывалая, служившая  когда-то  у господ  в
мамках, а потом  няньках, выражалась  деликатно,  и с  лица ее все  время не
сходила  мягкая, степенная  улыбка; дочь  же ее Лукерья,  деревенская  баба,
забитая мужем, только щурилась на студента и молчала, и выражение у нее было
странное, как у глухонемой.
     -- Точно так же в холодную ночь грелся  у костра апостол Петр,-- сказал
студент, протягивая к  огню руки.-- Значит, и тогда было холодно. Ах,  какая
то
     была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!
     Он посмотрел кругом на потемки, судорожно встряхнул головой и спросил:
     Небось была на двенадцати евангелиях?
     Была,-- ответила Василиса.
     Если  помнишь, во время  тайной вечери Петр  сказал Иисусу: "С  тобою я
готов и в темницу и на смерть". А господь ему на это: "Говорю тебе, Петр, не
пропоет сегодня петел, то есть петух, как ты трижды
     отречешься, что не знаешь меня". После вечери Иисус смертельно тосковал
в саду  и  молился, а  бедный  Петр истомился  душой, ослабел,  веки  у него
отяжелели, и он никак не мог  побороть сна. Спал. Потом, ты слышала, :Иуда в
ту  же ночь поцеловал Иисуса  и предал его мучителям. Его связанного вели  к
первосвященнику и били,  а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой,
понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле  произойдет
что-то ужасное, шел вслед...  Он  страстно, без памяти любил Иисуса и теперь
видел издали, как его били...
     Лукерья оставила ложки и устремила неподвижный взгляд на студента.
     --   Пришли   к   первосвященнику,--   продолжал   он,--  Иисуса  стали
допрашивать, а работники тем временем развели среди двора  огонь, потому что
было холодно, и грелись. С ними около  костра  стоял Петр и тоже грелся, как
вот я теперь. Одна женщина,  увидев его, сказала: "И этот был с Иисусом", то
есть что и его, мол, нужно вести к допросу.  И все работники, что находились
около  огня, должно быть, подозрительно п  сурово поглядели на него,  потому
что он смутился и сказал: "Я не знаю его". Немного погодя опять кто-то узнал
в нем  одного из учеников Иисуса и сказал: <'И ты  из них".  Но  он опять
отрекся. И в третий раз кто-то, обратился к  нему:  "Да не тебя ли сегодня я
видел с  ним в саду?" Он третий раз  отрекся. И  после этого раза  тотчас же
запел  петух, и Петр,  взглянув издали на Иисуса, вспомнил слова, которые он
сказал ему на  вечери... Вспомнил, очнулся, пошел со  двора и  горько-горько
заплакал.  В  евангелии сказано:  "И исшед вон, плакася  горько". Воображаю:
тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания...
     Студент  вздохнул  и  задумался. Продолжая  улыбаться,  Василиса  вдруг
всхлипнула,  слезы, крупные,  изобильные, потекли у  нее  по  щекам,  и  она
заслонила рукавом лицо от огня, как бы стыдясь своих слез,  а Лукерья, глядя
неподвижно  на  студента,  покраснела,  и  выражение у  нее  стало  тяжелым,
напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль.
     Работники возвращались  с реки, и один из них верхом на лошади был  уже
близко,  и  свет от костра дрожал на  нем. Студент пожелал вдовам  спокойной
ночи и  пошел дальше. И опять  наступили потемки, и стали зябнуть  руки. Дул
жестокий  ветер, в  самом  деле возвращалась  зима, и не  было  похоже,  что
послезавтра пасха.
     Теперь студент думал о Василисе:  если она заплакала, то,  значит, все,
происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение...
     Он оглянулся. Одинокий огонь спокойно мигал в темноте, и возле него уже
не было  видно людей. Студент опять подумал, что если Василиса  заплакала, а
ее дочь  смутилась,  то, очевидно, то, о чем он  только что рассказывал, что
происходило девятнадцать веков  назад,  имеет отношение к  настоящему  --  к
обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем
людям.  Если  старуха заплакала,  то  не  потому, что он  умеет  трогательно
рассказывать,  а потому, что  Петр ей близок,  и потому, что она всем  своим
существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра.
     И  радость вдруг  заволновалась в его  душе, и он даже  остановился  на
минуту,  чтобы перевести дух.  Прошлое,-- думал он,--  связано  с  настоящим
непрерывною цепью событий,  вытекавших одно из другого. И ему казалось,  что
он только что  видел оба конца этой цепи:  дотронулся до  одного конца,  как
дрогнул другой.
     А когда он переправлялся* на пароме через реку  и потом,  поднимаясь на
гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где  узкою полосой светилась
холодная  багровая заря, то думал о том, что правда и  красота, направлявшие
человеческую  жизнь  там, в саду  и  во дворе  первосвященника, продолжались
непрерывно  до  сего  дня   и,  по-видимому,  всегда  составляли  главное  в
человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы,--
ему было только двадцать два года,-- и невыразимо сладкое  ожидание счастья,
неведомого,  таинственного  счастья,  овладевали  им  мало-помалу,  и  жизнь
казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.

0

254

http://r-prostory.ru/melihovo/Chehov.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

«Студе́нт» — рассказ Антона Павловича Чехова, опубликованный в «Русских ведомостях» в 1894 году. Из воспоминаний родных известно, что «Студент» был любимым рассказом Чехова.

Впервые рассказ «Студент» был опубликован в «Русских ведомостях» в 1894 году. До сих пор неизвестно, где и когда был написан рассказ. Возможно, он был создан в Ялте, где Чехов отдыхал в марте 1894 года. В своих письмах из Крыма Чехов не упоминал об этом рассказе, но по возвращению в Мелихово он рассказал А. С. Суворину: «Пьесы в Крыму я не писал. А прозу писал». Как известно, в Крыму Чехов работал над книгой «Остров Сахалин». Однако это упоминание скорее относится к художественному произведению, чем к книге «Остров Сахалин». Если учитывать время публикации, то слова в письме Суворину могли относиться только к рассказу «Студент».

При подготовке публикации рассказа в составе сборника «Повести и рассказы» Чехов незначительно дополнил его. Рассказ относился к числу немногих рассказов, любимых автором. Позднее при упоминании критикой чеховского пессимизма Антон Павлович ссылался на «Студента», дабы развенчать устоявшееся мнение о себе и принципах своего творчества:

   Напишут о ком-нибудь тысячу строк, а внизу прибавят «…а то вот ещё есть писатель Чехов: нытик…». А какой я нытик? Какой я «хмурый человек», какая я «холодная кровь», как называют меня критики? Какой я «пессимист»? Ведь из моих вещей самый любимый мой рассказ — «Студент»… И слово-то противное: «пессимист»… Нет, критики ещё хуже, чем актёры. А ведь, знаете, актёры на целых семьдесят пять лет отстали в развитии от русского общества.

    — И. А. Бунин. «О Чехове».

В рассказе «Студент» сказалось влияние на творчество Чехова образ жизни и деятельность его отца Павла Егоровича, который заставлял детей по ночам петь в церковном хоре, мучивший их спевками поздними вечерами, требовавший чуть ли не с младенчества замещать его в лавке, когда он куда-нибудь отлучался. Если бы не знание церковных служб и обрядов, из-под пера Чехова не вышли бы такие рассказы, как «Святой ночью», «Студент», «Святые горы», «Архиерий», «Убийство».

Сюжет

Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращался домой. Вокруг было пустынно и мрачно. Молодой человек «думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнёта, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдёт ещё тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой».

Студент подошёл к огороду, где старуха Василиса вместе со своей дочерью Лукерьей жгла костёр. Юноша сказал: «Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Пётр. Ах, какая то была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!» Затем он вспомнил о Тайной Вечере, когда Пётр сказал Иисусу: «С тобою я готов и в темницу, и на смерть». А Господь ему на это: «Говорю тебе, Пётр, не пропоёт сегодня петел, то есть петух, как ты трижды отречёшься, что не знаешь меня». Студент продолжал рассказывать евангельскую историю. Василиса заплакала. Юноша простился с ними и пошёл дальше.

«Студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, всё, происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение…» Юноша думал о том, «что если Василиса заплакала, а её дочь смутилась, то, очевидно, то, о чём он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Пётр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра». Герой размышляет о событиях древности, о людях, живших много веков назад. Юноша постигает связь веков и поколений. Он понимает, что всё, происходящее когда-то, имеет смысл и для его современников. Иван в тот день осознал, что правда и красота — главное в жизни человека.

Персонажи

Иван Великопольский — студент духовной академии, он очень молод, полон жизни, ожидания счастья. Жизнь для него прекрасна, будущее героя видится в веселых, ярких красках.
    Василиса — вдова.
    Лукерья — вдова, дочь Василисы.

Рассказ «Студент» в критике

После публикации «Студента» рассказ вызвал довольно малый интерес у критиков. Так С. А. Андреевский в своей рецензии на сборник «Повести и рассказы» написал, что главный герой — «вдохновенный, поэтический образ юноши в толстовском вкусе, с живою и радостною верою в силу евангельской проповеди».

В. М. Лавров в письме к Чехову 1899 года восхищался и любовался способностью автора затрагивать самые острые вопросы и проблемы общества: «<…> в Ваших рассказах находят то, что всех мучает, чего многие ещё и не сознают, а только чувствуют и не понимают, почему им так тяжело и скверно. И к Вам все прислушиваются, но никто не ждёт ответа, но как дорог всем Ваш студент, возвращающийся домой с охоты в холодную ночь».

А. Г. Горнфельд в рецензии на рассказ отметил особенный, даже какой-то мистический контраст и красоту обыденной, жизненной обстановки. В 1903 году появилось две статьи («Мир божий», «Санкт-Петербургские ведомости»), посвящённые творчеству Чехова, где рассказ Чехова получил хорошие отзывы и был расценен как новое начинание в произведениях писателя.

Подобно Горнфельду М. Н. Альбов утверждал, что рассказ «Студент» относится к новому периоду Чехова, и видел в этом произведении перелом в писательской деятельности драматурга: «всё сильнее слышится что-то новое, бодрое, жизнерадостное, глубоко волнующее читателя и порой необыкновенно смелое», — «эти новые черты уже заметно и, кажется, впервые сказались в маленьком рассказе». Перемену же он видит в том, что главному герою студенту Великопольскому первому из персонажей Чехова жизнь показалась полна высокого смысла. Альбов отождествляет автора с его персонажем: «Итак, правда, справедливость, красота как элементы самой жизни и притом основные, главные — вот, наконец, ответ на вопрос — в чём смысл жизни, чем люди живы. Что студент Великопольский и Полознев в данном случае высказывают мысли самого Чехова или близкие и дорогие ему мысли — в этом не может быть сомнения». Альбов же видит новую главную задачу Чехова — «открыть это неизвестное, то, о чём люди тоскуют, найти в самой жизни элементы правды, справедливости, красоты, свободы».

Батюшков также видит в «Студенте» отражение нового периода в творчестве Чехова. По его мнению:

    Новизна эта, в перемене миросозерцания Чехова, которое тесно связано с особенностями его поэтики. Чехов с самого начала вступил на путь аналитической проверки тех широких обобщений и принятых норм общественной и индивидуальной жизни, которые были выработаны предшествовавшими поколениями. Новая форма искусства естественно вылилась из потребности его духовной организации, из стремления личности выразить своё непосредственное отношение к действительности — в сфере творчества и в области отвлечённых принципов. Не принимать ничего на веру, сомневаться даже в том, что кажется общепризнанным, пока внутренне не ощутишь его истинность, это — то же, что в искусстве доверять лишь личным впечатлениям, принять их за исходный пункт творчества и только под углом личного настроения воспроизводить действительность. Но раннему Чехову жизнь представлялась состоящей из ряда случайностей, отдельных, изолированных явлений, и при этом терялось причинное отношение явлений жизни, связь между прошлым и настоящим. Новая форма искусства естественно вылилась из потребности его духовной организации.

    — Батюшков, Фёдор Дмитриевич.

Рассказ «Студент» не избежал и отзывов иностранных критиков. Поль Буайе, профессор русского языка в Париже, сообщил 6 апреля 1902 года Чехову: «… издатели „Revue Blanche“, те же, которые издали „Quo vadis“ и множество других книг, рассчитанных на громкий успех, только что взялись за напечатание отдельным изданием образцового перевода четырех ваших сочинений: „Убийство“, „Мужики“, „Студент“, „На подводе“»; мотивировкой выбора послужило то, что эти произведения «показались большинству наших ценителей вашего таланта как нельзя лучше выразившими главные особенности вашего творчества». Трактовка рассказов Чехова в предисловии Буайе к этому сборнику связана с его общим восприятием русского национального характера: «Каждый народ страдает по-своему; и я не знаю писателя, которому удалось бы лучше, чем Чехову, выразить русскую печаль, сотканную из тоски, гордости, фатализма и усталости». Очевидно, Буайе и в «Студенте» воспринял только мысль о том, что нищета, невежество и «чувство гнёта», давившие на Руси несколько веков назад, так и останутся, «и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше». Перемена в настроения героя, противоположное восприятие им жизни и антитезис рассказа были проигнорированы при этом.

В Германии рассказ «Студент», судя по письму Чехова 29 января 1899 года из Лейпцига, был воспринят как новое явление поэтики писателя: «Здесь „Студента“ считают перлом „нового направления“».

0

255

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  ЧИТАЕМ ЧЕХОВА

Крыжовник

Еще с раннего утра всё небо обложили дождевые тучи; было тихо, не жарко и скучно, как бывает в серые пасмурные дни, когда над полем давно уже нависли тучи, ждешь дождя, а его нет. Ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин уже утомились идти, и поле представлялось им бесконечным. Далеко впереди еле были видны ветряные мельницы села Мироносицкого, справа тянулся и потом исчезал далеко за селом ряд холмов, и оба они знали, что это берег реки, там луга, зеленые ивы, усадьбы, и если стать на один из холмов, то оттуда видно такое же громадное поле, телеграф и поезд, который издали похож на ползущую гусеницу, а в ясную погоду оттуда бывает виден даже город. Теперь, в тихую погоду, когда вся природа казалась кроткой и задумчивой, Иван Иваныч и Буркин были проникнуты любовью к этому полю и оба думали о том, как велика, как прекрасна эта страна.
— В прошлый раз, когда мы были в сарае у старосты Прокофия, — сказал Буркин, — вы собирались рассказать какую-то историю.
— Да, я хотел тогда рассказать про своего брата.
Иван Иваныч протяжно вздохнул и закурил трубочку, чтобы начать рассказывать, но как раз в это время пошел дождь. И минут через пять лил уже сильный дождь, обложной, и трудно было предвидеть, когда он кончится. Иван Иваныч и Буркин остановились в раздумье; собаки, уже мокрые, стояли, поджав хвосты, я смотрели на них с умилением.
— Нам нужно укрыться куда-нибудь, — сказал Буркин. — Пойдемте к Алехину. Тут близко.
— Пойдемте.
Они свернули в сторону и шли всё по скошенному полю, то прямо, то забирая направо, пока не вышли на дорогу. Скоро показались тополи, сад, потом красные крыши амбаров; заблестела река, и открылся вид на широкий плес с мельницей и белою купальней. Это было Софьино, где жил Алехин.
Мельница работала, заглушая шум дождя; плотина дрожала. Тут около телег стояли мокрые лошади, понурив головы, и ходили люди, накрывшись мешками. Было сыро, грязно, неуютно, и вид у плеса был холодный, злой. Иван Иваныч и Буркин испытывали уже чувство мокроты, нечистоты, неудобства во всем теле, ноги отяжелели от грязи, и когда, пройдя плотину, они поднимались к господским амбарам, то молчали, точно сердились друг на друга.
В одном из амбаров шумела веялка; дверь была открыта, и из нее валила пыль. На пороге стоял сам Алехин, мужчина лет сорока, высокий, полный, с длинными волосами, похожий больше на профессора или художника, чем на помещика. На нем была белая, давно не мытая рубаха с веревочным пояском, вместо брюк кальсоны, и на сапогах тоже налипли грязь и солома. Нос и глаза были черны от пыли. Он узнал Ивана Иваныча и Буркина и, по-видимому, очень обрадовался.
— Пожалуйте, господа, в дом, — сказал он, улыбаясь. — Я сейчас, сию минуту.
Дом был большой, двухэтажный. Алехин жил внизу, в двух комнатах со сводами и с маленькими окнами, где когда-то жили приказчики; тут была обстановка простая, и пахло ржаным хлебом, дешевою водкой и сбруей. Наверху же, в парадных комнатах, он бывал редко, только когда приезжали гости. Ивана Иваныча и Буркина встретила в доме горничная, молодая женщина, такая красивая, что они оба разом остановились и поглядели друг на друга.
— Вы не можете себе представить, как я рад видеть вас, господа, — говорил Алехин, входя за ними в переднюю. — Вот не ожидал! Пелагея, — обратился он к горничной, — дайте гостям переодеться во что-нибудь. Да кстати и я переоденусь. Только надо сначала пойти помыться, а то я, кажется, с весны не мылся. Не хотите ли, господа, пойти в купальню, а тут пока приготовят.
Красивая Пелагея, такая деликатная и на вид такая мягкая, принесла простыни и мыло, и Алехин с гостями пошел в купальню.
— Да, давно я уже не мылся, — говорил он, раздеваясь. — Купальня у меня, как видите, хорошая, отец еще строил, но мыться как-то всё некогда.
Он сел на ступеньке и намылил свои длинные волосы и шею, и вода около него стала коричневой.
— Да, признаюсь... — проговорил Иван Иваныч значительно, глядя на его голову.
— Давно я уже не мылся... — повторил Алехин конфузливо и еще раз намылился, и вода около него стала темно-синей, как чернила.
Иван Иваныч вышел наружу, бросился в воду с шумом и поплыл под дождем, широко взмахивая руками, и от него шли волны, и на волнах качались белые лилии; он доплыл до самой середины плеса и нырнул, и через минуту показался на другом месте и поплыл дальше, и всё нырял, стараясь достать дна. «Ах, боже мой... — повторял он, наслаждаясь. — Ах, боже мой...» Доплыл до мельницы, о чем-то поговорил там с мужиками и повернул назад, и на середине плеса лег, подставляя свое лицо под дождь. Буркин и Алехин уже оделись и собрались уходить, а он всё плавал и нырял.
— Ах, боже мой... — говорил он. — Ах, господи помилуй.
— Будет вам! — крикнул ему Буркин.
Вернулись в дом. И только когда в большой гостиной наверху зажгли лампу, и Буркин и Иван Иваныч, одетые в шелковые халаты и теплые туфли, сидели в креслах, а сам Алехин, умытый, причесанный, в новом сюртуке, ходил по гостиной, видимо, с наслаждением ощущая тепло, чистоту, сухое платье, легкую обувь, и когда красивая Пелагея, бесшумно ступая по ковру и мягко улыбаясь, подавала на подносе чай с вареньем, только тогда Иван Иваныч приступил к рассказу, и казалось, что его слушали не один только Буркин и Алехин, но также старые и молодые дамы и военные, спокойно и строго глядевшие из золотых рам.
— Нас два брата, — начал он, — я, Иван Иваныч, и другой — Николай Иваныч, года на два помоложе. Я пошел по ученой части, стал ветеринаром, а Николай уже с девятнадцати лет сидел в казенной палате. Наш отец Чимша-Гималайский был из кантонистов, но, выслужив офицерский чин, оставил нам потомственное дворянство и именьишко. После его смерти именьишко у нас оттягали за долги, но, как бы ни было, детство мы провели в деревне на воле. Мы, всё равно как крестьянские дети, дни и ночи проводили в поле, в лесу, стерегли лошадей, драли лыко, ловили рыбу, и прочее тому подобное... А вы знаете, кто хоть раз в жизни поймал ерша или видел осенью перелетных дроздов, как они в ясные, прохладные дни носятся стаями над деревней, тот уже не городской житель, и его до самой смерти будет потягивать на волю. Мой брат тосковал в казенной палате. Годы проходили, а он всё сидел на одном месте, писал всё те же бумаги и думал всё об одном и том же, как бы в деревню. И эта тоска у него мало-помалу вылилась в определенное желание, в мечту купить себе маленькую усадебку где-нибудь на берегу реки или озера.
Он был добрый, кроткий человек, я любил его, но этому желанию запереть себя на всю жизнь в собственную усадьбу я никогда не сочувствовал. Принято говорить, что человеку нужно только три аршина земли. Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку. И говорят также теперь, что если наша интеллигенция имеет тяготение к земле и стремится в усадьбы, то это хорошо. Но ведь эти усадьбы те же три аршина земли. Уходить из города, от борьбы, от житейского шума, уходить и прятаться у себя в усадьбе — это не жизнь, это эгоизм, лень, это своего рода монашество, но монашество без подвига. Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа.
Брат мой Николай, сидя у себя в канцелярии, мечтал о том, как он будет есть свои собственные щи, от которых идет такой вкусный запах по всему двору, есть на зеленой травке, спать на солнышке, сидеть по целым часам за воротами на лавочке и глядеть на поле и лес. Сельскохозяйственные книжки и всякие эти советы в календарях составляли его радость, любимую духовную пищу; он любил читать и газеты, но читал в них одни только объявления о том, что продаются столько-то десятин пашни и луга с усадьбой, рекой, садом, мельницей, с проточными прудами. И рисовались у него в голове дорожки в саду, цветы, фрукты, скворечни, караси в прудах и, знаете, всякая эта штука. Эти воображаемые картины были различны, смотря по объявлениям, которые попадались ему, но почему-то в каждой из них непременно был крыжовник. Ни одной усадьбы, ни одного поэтического угла он не мог себе представить без того, чтобы там не было крыжовника.
— Деревенская жизнь имеет свои удобства, — говорил он, бывало. — Сидишь на балконе, пьешь чай, а на пруде твои уточки плавают, пахнет так хорошо и... и крыжовник растет.
Он чертил план своего имения, и всякий раз у него на плане выходило одно и то же: a) барский дом, b) людская, с) огород, d) крыжовник. Жил он скупо: недоедал, недопивал, одевался бог знает как, словно нищий, и всё копил и клал в банк. Страшно жадничал. Мне было больно глядеть на него, и я кое-что давал ему и посылал на праздниках, но он и это прятал. Уж коли задался человек идеей, то ничего не поделаешь.
Годы шли, перевели его в другую губернию, минуло ему уже сорок лет, а он всё читал объявления в газетах и копил. Потом, слышу, женился. Всё с той же целью, чтобы купить себе усадьбу с крыжовником, он женился на старой, некрасивой вдове, без всякого чувства, а только потому, что у нее водились деньжонки. Он и с ней тоже жил скупо, держал ее впроголодь, а деньги ее положил в банк на свое имя. Раньше она была за почтмейстером и привыкла у него к пирогам и к наливкам, а у второго мужа и хлеба черного не видала вдоволь; стала чахнуть от такой жизни да года через три взяла и отдала богу душу. И конечно брат мой ни одной минуты не подумал, что он виноват в ее смерти. Деньги, как водка, делают человека чудаком. У нас в городе умирал купец. Перед смертью приказал подать себе тарелку меду и съел все свои деньги и выигрышные билеты вместе с медом, чтобы никому не досталось. Как-то на вокзале я осматривал гурты, и в это время один барышник попал под локомотив и ему отрезало ногу. Несем мы его в приемный покой, кровь льет — страшное дело, а он всё просит, чтобы ногу его отыскали, и всё беспокоится; в сапоге на отрезанной ноге двадцать рублей, как бы не пропали.
— Это вы уж из другой оперы, — сказал Буркин.
— После смерти жены, — продолжал Иван Иваныч, подумав полминуты, — брат мой стал высматривать себе имение. Конечно, хоть пять лет высматривай, но всё же в конце концов ошибешься и купишь совсем не то, о чем мечтал. Брат Николай через комиссионера, с переводом долга, купил сто двенадцать десятин с барским домом, с людской, с парком, но ни фруктового сада, ни крыжовника, ни прудов с уточками; была река, но вода в ней цветом как кофе, потому что по одну сторону имения кирпичный завод, а по другую — костопальный. Но мой Николай Иваныч мало печалился; он выписал себе двадцать кустов крыжовника, посадил и зажил помещиком.
В прошлом году я поехал к нему проведать. Поеду, думаю, посмотрю, как и что там. В письмах своих брат называл свое имение так: Чумбароклова Пустошь, Гималайское тож. Приехал я в «Гималайское тож» после полудня. Было жарко. Везде канавы, заборы, изгороди, понасажены рядами елки, — и не знаешь, как проехать во двор, куда поставить лошадь. Иду к дому, а навстречу мне рыжая собака, толстая, похожая на свинью. Хочется ей лаять, да лень. Вышла из кухни кухарка, голоногая, толстая, тоже похожая на свинью, и сказала, что барин отдыхает после обеда. Вхожу к брату, он сидит в постели, колени покрыты одеялом; постарел, располнел, обрюзг; щеки, нос и губы тянутся вперед, — того и гляди, хрюкнет в одеяло.
Мы обнялись и всплакнули от радости и от грустной мысли, что когда-то были молоды, а теперь оба седы и умирать пора. Он оделся и повел меня показывать свое имение.
— Ну, как ты тут поживаешь? — спросил я.
— Да ничего, слава богу, живу хорошо.
Это уж был не прежний робкий бедняга-чиновник, а настоящий помещик, барин. Он уж обжился тут, привык и вошел во вкус; кушал много, в бане мылся, полнел, уже судился с обществом и с обоими заводами и очень обижался, когда мужики не называли его «ваше высокоблагородие». И о душе своей заботился солидно, по-барски, и добрые дела творил не просто, а с важностью. А какие добрые дела? Лечил мужиков от всех болезней содой и касторкой и в день своих именин служил среди деревни благодарственный молебен, а потом ставил полведра, думал, что так нужно. Ах, эти ужасные полведра! Сегодня толстый помещик тащит мужиков к земскому начальнику за потраву, а завтра, в торжественный день, ставит им полведра, а они пьют и кричат ура, и пьяные кланяются ему в ноги. Перемена жизни к лучшему, сытость, праздность развивают в русском человеке самомнение, самое наглое. Николай Иваныч, который когда-то в казенной палате боялся даже для себя лично иметь собственные взгляды, теперь говорил одни только истины, и таким тоном, точно министр: «Образование необходимо, но для народа оно преждевременно», «телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы».
— Я знаю народ и умею с ним обращаться, — говорил он. — Меня народ любит. Стоит мне только пальцем шевельнуть, и для меня народ сделает всё, что захочу.
И всё это, заметьте, говорилось с умной, доброю улыбкой. Он раз двадцать повторил: «мы, дворяне», «я, как дворянин»; очевидно, уже не помнил, что дед наш был мужик, а отец — солдат. Даже наша фамилия Чимша-Гималайский, в сущности несообразная, казалась ему теперь звучной, знатной и очень приятной.
Но дело не в нем, а во мне самом. Я хочу вам рассказать, какая перемена произошла во мне в эти немногие часы, пока я был в его усадьбе. Вечером, когда мы пили чай, кухарка подала к столу полную тарелку крыжовнику. Это был не купленный, а свой собственный крыжовник, собранный в первый раз с тех пор, как были посажены кусты. Николай Иваныч засмеялся и минуту глядел на крыжовник, молча, со слезами, — он не мог говорить от волнения, потом положил в рот одну ягоду, поглядел на меня с торжеством ребенка, который наконец получил свою любимую игрушку, и сказал:
— Как вкусно!
И он с жадностью ел и всё повторял:
— Ах, как вкусно! Ты попробуй!
Было жестко и кисло, но, как сказал Пушкин, «тьмы истин нам дороже нас возвышающий обман». Я видел счастливого человека, заветная мечта которого осуществилась так очевидно, который достиг цели в жизни, получил то, что хотел, который был доволен своею судьбой, самим собой. К моим мыслям о человеческом счастье всегда почему-то примешивалось что-то грустное, теперь же, при виде счастливого человека, мною овладело тяжелое чувство, близкое к отчаянию Особенно тяжело было ночью. Мне постлали постель в комнате рядом с спальней брата, и мне было слышно, как он не спал и как вставал и подходил к тарелке с крыжовником и брал по ягодке. Я соображал: как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила! Вы взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых, кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, вранье... Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие; из пятидесяти тысяч живущих в городе ни одного, который бы вскрикнул, громко возмутился Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днем едят, ночью спят, которые говорят свою чепуху, женятся, старятся, благодушно тащат на кладбище своих покойников, но мы не видим и не слышим тех, которые страдают, и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами. Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания... И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно. Это общий гипноз. Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда — болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других. Но человека с молоточком нет, счастливый живет себе, и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину, — и все обстоит благополучно.
— В ту ночь мне стало понятно, как я тоже был доволен и счастлив, — продолжал Иван Иваныч, вставая. — Я тоже за обедом и на охоте поучал, как жить, как веровать, как управлять народом. Я тоже говорил, что ученье свет, что образование необходимо, но для простых людей пока довольно одной грамоты. Свобода есть благо, говорил я, без нее нельзя, как без воздуха, но надо подождать. Да, я говорил так, а теперь спрашиваю: во имя чего ждать? — спросил Иван Иваныч, сердито глядя на Буркина. — Во имя чего ждать, я вас спрашиваю? Во имя каких соображений? Мне говорят, что не всё сразу, всякая идея осуществляется в жизни постепенно, в свое время. Но кто это говорит? Где доказательства, что это справедливо? Вы ссылаетесь на естественный порядок вещей, на законность явлений, но есть ли порядок и законность в том, что я, живой, мыслящий человек, стою надо рвом и жду, когда он зарастет сам или затянет его илом, в то время как, быть может, я мог бы перескочить через него или построить через него мост? И опять-таки, во имя чего ждать? Ждать, когда нет сил жить, а между тем жить нужно и хочется жить!
Я уехал тогда от брата рано утром, и с тех пор для меня стало невыносимо бывать в городе. Меня угнетают тишина и спокойствие, я боюсь смотреть на окна, так как для меня теперь нет более тяжелого зрелища, как счастливое семейство, сидящее вокруг стола и пьющее чай. Я уже стар и не гожусь для борьбы, я неспособен даже ненавидеть. Я только скорблю душевно, раздражаюсь, досадую, по ночам у меня горит голова от наплыва мыслей, и я не могу спать... Ах, если б я был молод!
Иван Иваныч прошелся в волнении из угла в угол и повторил:
— Если б я был молод!
Он вдруг подошел к Алехину и стал пожимать ему то одну руку, то другую.
— Павел Константиныч, — проговорил он умоляющим голосом, — не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом. Делайте добро!
И всё это Иван Иваныч проговорил с жалкой, просящею улыбкой, как будто просил лично для себя.
Потом все трое сидели в креслах, в разных концах гостиной, и молчали. Рассказ Ивана Иваныча не удовлетворил ни Буркина, ни Алехина. Когда из золотых рам глядели генералы и дамы, которые в сумерках казались живыми, слушать рассказ про беднягу-чиновника, который ел крыжовник, было скучно. Хотелось почему-то говорить и слушать про изящных людей, про женщин. И то, что они сидели в гостиной, где всё — и люстра в чехле, и кресла, и ковры под ногами говорили, что здесь когда-то ходили, сидели, пили чай вот эти самые люди, которые глядели теперь из рам, и то, что здесь теперь бесшумно ходила красивая Пелагея, — это было лучше всяких рассказов.
Алехину сильно хотелось спать; он встал по хозяйству рано, в третьем часу утра, и теперь у него слипались глаза, но он боялся, как бы гости не стали без него рассказывать что-нибудь интересное, и не уходил. Умно ли, справедливо ли было то, что только что говорил Иван Иваныч, он не вникал; гости говорили не о крупе, не о сене, не о дегте, а о чем-то, что не имело прямого отношения к его жизни, и он был рад и хотел, чтобы они продолжали...
— Однако пора спать, — сказал Буркин, поднимаясь. — Позвольте пожелать вам спокойной ночи.
Алехин простился и ушел к себе вниз, а гости остались наверху. Им обоим отвели на ночь большую комнату, где стояли две старые деревянные кровати с резными украшениями и в углу было распятие из слоновой кости; от их постелей, широких, прохладных, которые постилала красивая Пелагея, приятно пахло свежим бельем.
Иван Иваныч молча разделся и лег.
— Господи, прости нас грешных! — проговорил он и укрылся с головой.
От его трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и всё никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах.
Дождь стучал в окна всю ночь.

0

256

http://r-prostory.ru/melihovo/Chehov.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

Крыжовник

Даты написания: 1898 г..

«Крыжо́вник» — рассказ Антона Павловича Чехова, опубликованный в журнале «Русская мысль» в 1898 году. Рассказ входит в «Маленькую трилогию», состоящую из рассказов «Человек в футляре», «Крыжовник», «О любви».
В рассказе говорится о человеке, который всю свою жизнь подчинил материальной идее — желанию иметь усадьбу с кустами крыжовника.

«Крыжовник» был высоко оценён некоторыми критиками, Немирович-Данченко находил, что в нём есть очень хорошие мысли.

Персонажи

    Иван Иванович Чимша-Гималайский  — главный герой произведения, рассказчик
    Николай Иванович — младший брат Ивана Ивановича. Николай работал в казённой палате.
    Алёхин — небогатый помещик, к которому заглядывает Иван Иванович
    Буркин — друг и собеседник Ивана Ивановича.

История создания

Впервые рассказ «Крыжовник» был напечатан в августовском номере журнала «Русская мысль» 1898 года. Рассказы «Крыжовник» и «О любви», продолжавшие «маленькую трилогию», начатую рассказом «Человек в футляре», были созданы Чеховым в Мелихове в июле 1898 года.

Известный юрист Анатолий Кони рассказал Льву Николаевичу Толстому историю петербургского чиновника, который откладывал сбережения для того, чтобы сшить парадный мундир с золотыми вышивками. Костюм сшили, но ни одного бала и приёма в ближайшее время не намечалось. Мундир убрали, а осенью оказалось, что от нафталина золото потускнело. Спустя полгода чиновник скончался, и мундир впервые был надет только на его труп. Первоначальный замысел «Крыжовника» напоминает историю петербургского чиновника, которую Чехов мог знать от самого Кони или же со слов Толстого. Только вместо мундира главный герой рассказа мечтает о поместье с кустами крыжовника.

Первый набросок «Крыжовника» в записках Чехова выглядит так:

    Заглавие: Крыжовник Х служит в департаменте, страшно скуп, копит деньги. Мечта: женится, купит имение, будет спать на солнышке… Есть свои щи. Прошло 25, 40, 45 лет. Уже он отказался от женитьбы, мечтает об имении. Наконец 60. Читает многообещающие соблазнительные объявления о сотнях, десятинах, рощах, реках, прудах, мельницах. Отставка. Покупает через комиссионера именьишко на пруде. Обходит свой сад и чувствует, что чего-то не достаёт. Останавливается на мысли, что не достаёт крыжовника, посылает в питомник. Через два-три года у него рак желудка и подходит смерть, ему подают на тарелке его крыжовник. Он поглядел равнодушно…

«Крыжовник» был высоко оценён некоторыми критиками, Немирович-Данченко находил, что в нём есть очень хорошие мысли

Сюжет

Иван Иваныч и Буркин идут по полю возле села Мироносицкое и решают зайти к приятелю-помещику Павлу Константинычу Алёхину, усадьба которого располагается неподалёку в деревне Софьино. Алёхин, «мужчина лет сорока, высокий, полный с длинными волосами, похожий больше на профессора или художника, чем на помещика», встречает гостей на пороге амбара, в котором шумит веялка. Одежда его грязна, а лицо черно от пыли. Он рад гостям и предлагает им пройти в купальню. Помывшись и переодевшись, Иван Иваныч, Буркин и Алёхин идут в дом, где за чашкой чая с вареньем Иван Иваныч рассказывает историю своего брата Николая Иваныча.

Детство братья провели на воле, в имении отца, который выслужил офицерский чин и оставил детям потомственное дворянство. После смерти отца у них отсудили именье за долги. Николай с девятнадцати лет сидел в казённой палате и мечтал купить себе маленькую усадебку и ни о чём другом просто не мог думать. Он всё время представлял себе будущую усадьбу, где непременно должен был расти крыжовник. Николай копил деньги, недоедал, женился без любви на некрасивой, но богатой вдове. Он держал жену впроголодь, а деньги её положил на своё имя в банк. Жена не вынесла такой жизни и умерла, а Николай купил себе именье, выписал двадцать кустов крыжовника, посадил их и зажил помещиком. Когда Иван Иваныч приехал навестить брата, то был неприятно поражён тем, как тот опустился, постарел и обрюзг. Он стал настоящим барином, много ел, судился с соседними заводами. Николай потчевал брата крыжовником, и по нему было видно, что он доволен своей судьбой и самим собой.

При виде этого счастливого человека Иваном Иванычем «овладело чувство, близкое к отчаянию». Всю ночь, проведённую им в усадьбе, он думал о том, как много людей в мире страдает, сходит с ума, пьёт, сколько детей умирает от недоедания. И сколько других людей живёт «счастливо», «днём ест, ночью спит, говорит свою чепуху, женится, старится, благодушно тащит на кладбище своих покойников». Ему подумалось, что за дверью каждого счастливого человека должен стоять «кто-нибудь с молоточком» и напоминать ему стуком, что есть несчастные, что рано или поздно с ним стрясётся беда, и «его никто не увидит и не услышит, как он сейчас не видит и не слышит других». Иван Иваныч, заканчивая свой рассказ, говорит, что счастья нет, а если в жизни есть смысл, то он не в счастье, а в том, чтобы «делать добро».

Ни Буркин, ни Алёхин не удовлетворены рассказом Ивана Иваныча. Алёхин не вникает, справедливы ли его слова. Речь шла не о крупе, не о сене, а о чём-то, что не имело к его жизни прямого отношения. Но он рад и хочет, чтобы гости продолжали беседу. Однако время позднее, хозяин и гости отправляются спать

0

257

http://fb.ru/misc/i/gallery/24824/610730.jpg

О рассказе КРЫЖОВНИК

Конец 19 века в истории России ознаменовался периодом застоя, так как новый император Николай 2 дал ясно понять либерально настроенным кругам, что продолжит политику, начатую отцом. Это означало, что о реформах можно было забыть.

Произведения уже довольно известного в тот период писателя А. П. Чехова стали откликом на сложившиеся в общественно-политической сфере отношения. Таким образом он пытался достучаться до мыслящих людей, способных вмешаться в текущий ход событий. Это относится и к опубликованной в 1898 году трилогии, включавшей небольшие по объему произведения «Человек в футляре», «О любви» и «Крыжовник».

Рассказ Чехова (это был его любимый жанр) - это попытка в краткой форме охарактеризовать происходившие в обществе явления и обратить внимание на человеческие пороки и ложные по своей сути представления о смысле жизни.

История написания произведения «Крыжовник»

Как-то писателю рассказали о петербургском чиновнике, который все мечтал о мундире, расшитом золотом. Когда наконец он у него появился, оказалось, что пойти в новом наряде некуда: торжественных приемов в ближайшее время не предвиделось. В результате мундир так и не удалось надеть: позолота на нем со временем потускнела, сам чиновник спустя полгода умер. Эта история послужила основой для создания рассказа, вот только мечтой мелкого чиновника становится крыжовник. Рассказ Чехова привлекает внимание читателя к тому, насколько мелочной и бессмысленной может стать жизнь человека в погоне за эгоистическим счастьем.

Композиция и сюжет произведения «Крыжовник» строится по принципу «рассказ в рассказе». Повествование о главном герое предваряется экспозицией, содержащей описание природы – богатой, щедрой, величественной. Пейзаж подчеркивает духовное обнищание мелкого чиновника, о котором дальше пойдет речь.

Затем читатель видит знакомых по первой части трилогии персонажей: помещика-трудягу Алехина, учителя Буркина и ветеринара Ивана Иваныча. И тут же вспоминается тема «футлярной» жизни – ее еще в первом рассказе обозначил Чехов. «Крыжовник» - содержание его довольно незамысловато – развивает ее, показывая, как может быть губительно привычное существование.

С главным героем, Н. И. Чимша-Гималайским, собеседников и читателей знакомит его брат, Иван Иваныч. Он же дает оценку тому, что происходит с человеком, живущим только ради удовлетворения собственных желаний.

Николай Иванович вырос в деревне, где все казалось ему прекрасным и удивительным. Оказавшись в городе, он не переставал думать о том, как бы непременно приобрести имение и жить там спокойной жизнью (чего никогда не одобрял Иван Иваныч). Вскоре к его мечте добавилось страстное желание выращивать в своем поместье – это подчеркивает А. П. Чехов - крыжовник. Чимша-Гималайский неотступно шел к своей цели: регулярно просматривал газеты с объявлениями о продаже имений, все больше во всем себя ограничивал и копил деньги в банке, затем женился - без любви – на постаревшей, но обеспеченной вдове. Наконец у него появилась возможность купить небольшое поместье: грязное, необустроенное, но зато свое. Правда, крыжовника там не было, но он тут же посадил несколько кустов. И зажил спокойной жизнью, счастливый и довольный собой.

Деградация главного героя

Анализ «Крыжовника» Чехова - это попытка понять, почему постепенно, параллельно с достижением цели, черствела душа Николая Ивановича. Его нисколько не мучили угрызения совести за смерть жены – он практически заморил ее голодом. Герой жил замкнутой, бесполезной жизнью и очень гордился своим дворянским званием – его, например, очень обижало, когда мужики, обращаясь к нему, пропускали «ваше высокоблагородие». Показывая свою барскую милость, он раз в год, на свои именины, приказывал "выносить полведра" и был уверен, что так непременно должно было быть. Он не замечал, что все вокруг запущено, собака и та была похожа больше на свинью. Да и сам Чимша-Гималайский располнел, обрюзг, постарел и, кажется, потерял человеческий облик. Вот она – желанная ягода Анализ «Крыжовника» Чехова - это размышление над тем, как человек путем самообмана пытается придать особую значимость тому, что на самом деле является пустышкой.

Вот она – желанная ягода

Анализ «Крыжовника» Чехова - это размышление над тем, как человек путем самообмана пытается придать особую значимость тому, что на самом деле является пустышкой.

Иван Иваныч, навестивший брата и заставший его в таком неприглядном виде, был крайне опечален. Он не мог поверить, что человек в своем эгоистическом стремлении может дойти до подобного состояния. Особенно неприятно ему стало, когда Николаю Ивановичу принесли тарелку с первым урожаем. Чимша-Гималайский брал по одной ягодке и с наслаждением ел, несмотря на то что было «жестко и кисло». Его счастье было так велико, что он не мог спать ночью и все подходил к заветной тарелке. Анализ «Крыжовника» Чехова - это еще и очень много неутешительных выводов, главный из которых: Николай Иванович забыл о собственном достоинстве, а имение и долгожданная ягода стали для него тем «футляром», с помощью которого он отгородился от проблем и забот окружающего мира.

Что нужно человеку для счастливой жизни?

Встреча с братом заставила Ивана Иваныча по-новому взглянуть на то, как живет он сам и окружающие его люди. А еще признать, что и ему порой были свойственны аналогичные желания, губящие душу. Именно на этом акцентирует внимание А. П. Чехов. Крыжовник в его рассказе приобретает новое значение – он становится символом ограниченного существования. И в то время как один наслаждается счастьем, множество людей вокруг него страдают и погибают в нищете и бездушии. Спасение от всеобщей духовной гибели Иван Иваныч, а вместе с ним и автор, видит в некоей силе, которая в нужное время будет, подобно молоточку, напоминать счастливому человеку, что не все так прекрасно в мире и в любую минуту может наступить момент, когда понадобится помощь. Вот только оказать ее будет некому и винить в этом придется только себя. К таким не очень веселым, но довольно важным мыслям подводит читателей А. П. Чехов.

«Крыжовник»: герои и их отношение к миру

Анализируемый рассказ составляет одно целое с двумя другими, входящими в трилогию. И объединяют их не только Алехин, Буркин и Иван Иваныч, поочередно выступающие то рассказчиками, то слушателями. Главное в другом – предметом изображения в произведениях становятся власть, собственность и семья, а именно на них держится вся общественно-политическая жизнь страны. Герои произведений, к сожалению, еще недостаточно готовы к тому, чтобы полностью изменить свою жизнь, уйти от «футлярности». Тем не менее анализ «Крыжовника» Чехова заставляет прогрессивных людей, подобно Ивану Иванычу, задуматься над тем, ради чего стоит жить.

0

258

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  ЧИТАЕМ ЧЕХОВА


О любви

Даты написания: Июнь-июль 1898

На другой день к завтраку подавали очень вкусные пирожки, раков и бараньи котлеты; и пока ели, приходил наверх повар Никанор справиться, что гости желают к обеду. Это был человек среднего роста, с пухлым лицом и маленькими глазами, бритый, и казалось, что усы у него были не бриты, а выщипаны.
Алехин рассказал, что красивая Пелагея была влюблена в этого повара. Так как он был пьяница и буйного нрава, то она не хотела за него замуж, но соглашалась жить так. Он же был очень набожен, и религиозные убеждения не позволяли ему жить так; он требовал, чтобы она шла за него, и иначе не хотел, и бранил ее, когда бывал пьян, и даже бил. Когда он бывал пьян, она пряталась наверху и рыдала, и тогда Алехин и прислуга не уходили из дому, чтобы защитить ее в случае надобности.
Стали говорить о любви.
— Как зарождается любовь, — сказал Алехин, — почему Пелагея не полюбила кого-нибудь другого, более подходящего к ней по ее душевным и внешним качествам, а полюбила именно Никанора, этого мурло, — тут у нас все зовут его мурлом, — поскольку в любви важны вопросы личного счастья — всё это неизвестно и обо всем этом можно трактовать как угодно. До сих пор о любви была сказана только одна неоспоримая правда, а именно, что «тайна сия велика есть», всё же остальное, что писали и говорили о любви, было не решением, а только постановкой вопросов, которые так и оставались неразрешенными. То объяснение, которое, казалось бы, годится для одного случая, уже не годится для десяти других, и самое лучшее, по-моему, — это объяснять каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать. Надо, как говорят доктора, индивидуализировать каждый отдельный случай.
— Совершенно верно, — согласился Буркин.
— Мы, русские, порядочные люди, питаем пристрастие к этим вопросам, остающимся без разрешения. Обыкновенно любовь поэтизируют, украшают ее розами, соловьями, мы же, русские, украшаем нашу любовь этими роковыми вопросами, и притом выбираем из них самые неинтересные. В Москве, когда я еще был студентом, у меня была подруга жизни, милая дама, которая всякий раз, когда я держал ее в объятиях, думала о том, сколько я буду выдавать ей в месяц и почем теперь говядина за фунт. Так и мы, когда любим, то не перестаем задавать себе вопросы: честно это или нечестно, умно или глупо, к чему поведет эта любовь и так далее. Хорошо это или нет, я не знаю, но что это мешает, не удовлетворяет, раздражает — это я знаю.
Было похоже, что он хочет что-то рассказать. У людей, живущих одиноко, всегда бывает на душе что-нибудь такое, что они охотно бы рассказали. В городе холостяки нарочно ходят в баню и в рестораны, чтобы только поговорить, и иногда рассказывают банщикам или официантам очень интересные истории, в деревне же обыкновенно они изливают душу перед своими гостями. Теперь в окна было видно серое небо и деревья, мокрые от дождя, в такую погоду некуда было деваться и ничего больше не оставалось, как только рассказывать и слушать.
— Я живу в Софьине и занимаюсь хозяйством уже давно, — начал Алехин, — с тех пор, как кончил в университете. По воспитанию я белоручка, по наклонностям — кабинетный человек, но на имении, когда я приехал сюда, был большой долг, а так как отец мой задолжал отчасти потому, что много тратил на мое образование, то я решил, что не уеду отсюда и буду работать, пока не уплачу этого долга. Я решил так и начал тут работать, признаюсь, не без некоторого отвращения. Здешняя земля дает не много, и, чтобы сельское хозяйство было не в убыток, нужно пользоваться трудом крепостных или наемных батраков, что почти одно и то же, или же вести свое хозяйство на крестьянский лад, то есть работать в поле самому, со своей семьей. Середины тут нет. Но я тогда не вдавался в такие тонкости. Я не оставлял в покое ни одного клочка земли, я сгонял всех мужиков и баб из соседних деревень, работа у меня тут кипела неистовая; я сам тоже пахал, сеял, косил и при этом скучал и брезгливо морщился, как деревенская кошка, которая с голоду ест на огороде огурцы; тело мое болело, и я спал на ходу. В первое время мне казалось, что эту рабочую жизнь я могу легко помирить со своими культурными привычками; для этого стоит только, думал я, держаться в жизни известного внешнего порядка. Я поселился тут наверху, в парадных комнатах, и завел так, что после завтрака и обеда мне подавали кофе с ликерами и, ложась спать, я читал на ночь «Вестник Европы». Но как-то пришел наш батюшка, отец Иван, и в один присест выпил все мои ликеры; и «Вестник Европы» пошел тоже к поповнам, так как летом, особенно во время покоса, я не успевал добраться до своей постели и засыпал в сарае в санях или где-нибудь в лесной сторожке — какое уж тут чтение? Я мало-помалу перебрался вниз, стал обедать в людской кухне, и из прежней роскоши у меня осталась только вся эта прислуга, которая еще служила моему отцу и которую уволить мне было бы больно.
В первые же годы меня здесь выбрали в почетные мировые судьи. Кое-когда приходилось наезжать в город и принимать участие в заседаниях съезда и окружного суда, и это меня развлекало. Когда поживешь здесь безвыездно месяца два-три, особенно зимой, то в конце концов начинаешь тосковать по черном сюртуке. А в окружном суде были и сюртуки, и мундиры, и фраки, всё юристы, люди, получившие общее образование; было с кем поговорить. После спанья в санях, после людской кухни сидеть в кресле, в чистом белье, в легких ботинках, с цепью на груди — это такая роскошь!
В городе меня принимали радушно, я охотно знакомился. И из всех знакомств самым основательным и, правду сказать, самым приятным для меня было знакомство с Лугановичем, товарищем председателя окружного суда. Его вы знаете оба: милейшая личность. Это было как раз после знаменитого дела поджигателей; разбирательство продолжалось два дня, мы были утомлены. Луганович посмотрел на меня и сказал:
— Знаете что? Пойдемте ко мне обедать.
Это было неожиданно, так как с Лугановичем я был знаком мало, только официально, и ни разу у него не был. Я только на минутку зашел к себе в номер, чтобы переодеться, и отправился на обед. И тут мне представился случай познакомиться с Анной Алексеевной, женой Лугановича. Тогда она была еще очень молода, не старше двадцати двух лет, и за полгода до того у нее родился первый ребенок. Дело прошлое, и теперь бы я затруднился определить, что, собственно, в ней было такого необыкновенного, что мне так понравилось в ней, тогда же за обедом для меня всё было неотразимо ясно; я видел женщину молодую, прекрасную, добрую, интеллигентную, обаятельную, женщину, какой я раньше никогда не встречал; и сразу я почувствовал в ней существо близкое, уже знакомое, точно это лицо, эти приветливые, умные глаза я видел уже когда-то в детстве, в альбоме, который лежал на комоде у моей матери.
В деле поджигателей обвинили четырех евреев, признали шайку и, по-моему, совсем неосновательно. За обедом я очень волновался, мне было тяжело, и уж не помню, что я говорил, только Анна Алексеевна всё покачивала головой и говорила мужу:
— Дмитрий, как же это так?
Луганович — это добряк, один из тех простодушных людей, которые крепко держатся мнения, что раз человек попал под суд, то, значит, он виноват, и что выражать сомнение в правильности приговора можно не иначе, как в законном порядке, на бумаге, но никак не за обедом и не в частном разговоре.
— Мы с вами не поджигали, — говорил он мягко, — и вот нас же не судят, не сажают в тюрьму.
И оба, муж и жена, старались, чтобы я побольше ел и пил; по некоторым мелочам, по тому, например, как оба они вместе варили кофе, и по тому, как они понимали друг друга с полуслов, я мог заключить, что живут они мирно, благополучно и что они рады гостю. После обеда играли на рояле в четыре руки, потом стало темно, и я уехал к себе. Это было в начале весны. Затем всё лето провел я в Софьине безвыездно, и было мне некогда даже подумать о городе, но воспоминание о стройной белокурой женщине оставалось во мне все дни; я не думал о ней, но точно легкая тень ее лежала на моей душе.
Позднею осенью в городе был спектакль с благотворительной целью. Вхожу я в губернаторскую ложу (меня пригласили туда в антракте), смотрю — рядом с губернаторшей Анна Алексеевна, и опять то же самое неотразимое, бьющее впечатление красоты и милых, ласковых глаз, и опять то же чувство близости.
Мы сидели рядом, потом ходили в фойе.
— Вы похудели, — сказала она. — Вы были больны?
— Да. У меня простужено плечо, и в дождливую погоду я дурно сплю.
— У вас вялый вид. Тогда, весной, когда вы приходили обедать, вы были моложе, бодрее. Вы тогда были воодушевлены и много говорили, были очень интересны, и, признаюсь, я даже увлеклась вами немножко. Почему-то часто в течение лета вы приходили мне на память и сегодня, когда я собиралась в театр, мне казалось, что я вас увижу.
И она засмеялась.
— Но сегодня у вас вялый вид, — повторила она. — Это вас старит.
На другой день я завтракал у Лугановичей; после завтрака они поехали к себе на дачу, чтобы распорядиться там насчет зимы, и я с ними. С ними же вернулся в город и в полночь пил у них чай в тихой, семейной обстановке, когда горел камин и молодая мать всё уходила взглянуть, спит ли ее девочка. И после этого в каждый свой приезд я непременно бывал у Лугановичей. Ко мне привыкли, и я привык. Обыкновенно входил я без доклада, как свой человек.
— Кто там? — слышался из дальних комнат протяжный голос, который казался мне таким прекрасным.
— Это Павел Константиныч, — отвечала горничная или няня.
Анна Алексеевна выходила ко мне с озабоченным лицом и всякий раз спрашивала:
— Почему вас так долго не было? Случилось что-нибудь?
Ее взгляд, изящная, благородная рука, которую она подавала мне, ее домашнее платье, прическа, голос, шаги всякий раз производили на меня всё то же впечатление чего-то нового, необыкновенного в моей жизни и важного. Мы беседовали подолгу и подолгу молчали, думая каждый о своем, или же она играла мне на рояле. Если же никого не было дома, то я оставался и ждал, разговаривал с няней, играл с ребенком или же в кабинете лежал на турецком диване и читал газету, а когда Анна Алексеевна возвращалась, то я встречал ее в передней, брал от нее все ее покупки, и почему-то всякий раз эти покупки я нес с такою любовью, с таким торжеством, точно мальчик.
Есть пословица: не было у бабы хлопот, так купила порося. Не было у Лугановичей хлопот, так подружились они со мной. Если я долго не приезжал в город, то, значит, я был болен или что-нибудь случилось со мной, и они оба сильно беспокоились. Они беспокоились, что я, образованный человек, знающий языки, вместо того, чтобы заниматься наукой или литературным трудом, живу в деревне, верчусь как белка в колесе, много работаю, но всегда без гроша. Им казалось, что я страдаю и если я говорю, смеюсь, ем, то только для того, чтобы скрыть свои страдания, и даже в веселые минуты, когда мне было хорошо, я чувствовал на себе их пытливые взгляды. Они были особенно трогательны, когда мне в самом деле приходилось тяжело, когда меня притеснял какой-нибудь кредитор или не хватало денег для срочного платежа; оба, муж и жена, шептались у окна, потом он подходил ко мне и с серьезным лицом говорил:
— Если вы, Павел Константиныч, в настоящее время нуждаетесь в деньгах, то я и жена просим вас не стесняться и взять у нас.
И уши краснели у него от волнения. А случалось, что точно так же, пошептавшись у окна, он подходил ко мне, с красными ушами, и говорил:
— Я и жена убедительно просим вас принять от нас вот этот подарок.
И подавал запонки, портсигар или лампу, и я за это присылал им из деревни битую птицу, масло и цветы. Кстати сказать, оба они были состоятельные люди. В первое время я часто брал взаймы и был не особенно разборчив, брал, где только возможно, но никакие силы не заставили бы меня взять у Лугановичей. Да что говорить об этом!
Я был несчастлив. И дома, и в поле, и в сарае я думал о ней, я старался понять тайну молодой, красивой, умной женщины, которая выходит за неинтересного человека, почти за старика (мужу было больше сорока лет), имеет от него детей, — понять тайну этого неинтересного человека, добряка, простяка, который рассуждает с таким скучным здравомыслием, на балах и вечеринках держится около солидных людей, вялый, ненужный, с покорным, безучастным выражением, точно его привели сюда продавать, который верит, однако, в свое право быть счастливым, иметь от нее детей; и я всё старался понять, почему она встретилась именно ему, а не мне, и для чего это нужно было, чтобы в нашей жизни произошла такая ужасная ошибка.
А приезжая в город, я всякий раз по ее глазам видел, что она ждала меня; и она сама признавалась мне, что еще с утра у нее было какое-то особенное чувство, она угадывала, что я приеду. Мы подолгу говорили, молчали, но мы не признавались друг другу в нашей любви и скрывали ее робко, ревниво. Мы боялись всего, что могло бы открыть нашу тайну нам же самим. Я любил нежно, глубоко, но я рассуждал, я спрашивал себя, к чему может повести наша любовь, если у нас не хватит сил бороться с нею; мне казалось невероятным, что эта моя тихая, грустная любовь вдруг грубо оборвет счастливое течение жизни ее мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили и где мне так верили. Честно ли это? Она пошла бы за мной, но куда? Куда бы я мог увести ее? Другое дело, если бы у меня была красивая, интересная жизнь, если б я, например, боролся за освобождение родины или был знаменитым ученым, артистом, художником, а то ведь из одной обычной, будничной обстановки пришлось бы увлечь ее в другую такую же или еще более будничную. И как бы долго продолжалось наше счастье? Что было бы с ней в случае моей болезни, смерти или просто если бы мы разлюбили друг друга?
И она, по-видимому, рассуждала подобным же образом. Она думала о муже, о детях, о своей матери, которая любила ее мужа, как сына. Если б она отдалась своему чувству, то пришлось бы лгать или говорить правду, а в ее положении то и другое было бы одинаково страшно и неудобно. И ее мучил вопрос: принесет ли мне счастье ее любовь, не осложнит ли она моей жизни, и без того тяжелой, полной всяких несчастий? Ей казалось, что она уже недостаточно молода для меня, недостаточно трудолюбива и энергична, чтобы начать новую жизнь, и она часто говорила с мужем о том, что мне нужно жениться на умной, достойной девушке, которая была бы хорошей хозяйкой, помощницей, — и тотчас же добавляла, что во всем городе едва ли найдется такая девушка.
Между тем годы шли. У Анны Алексеевны было уже двое детей. Когда я приходил к Лугановичам, прислуга улыбалась приветливо, дети кричали, что пришел дядя Павел Константиныч, и вешались мне на шею; все радовались. Не понимали, что делалось в моей душе, и думали, что я тоже радуюсь. Все видели во мне благородное существо. И взрослые и дети чувствовали, что по комнате ходит благородное существо, и это вносило в их отношения ко мне какую-то особую прелесть, точно в моем присутствии и их жизнь была чище и красивее. Я и Анна Алексеевна ходили вместе в театр, всякий раз пешком; мы сидели в креслах рядом, плечи наши касались, я молча брал из ее рук бинокль и в это время чувствовал, что она близка мне, что она моя, что нам нельзя друг без друга, но, по какому-то странному недоразумению, выйдя из театра, мы всякий раз прощались и расходились, как чужие. В городе уже говорили о нас бог знает что, но из всего, что говорили, не было ни одного слова правды.
В последние годы Анна Алексеевна стала чаще уезжать то к матери, то к сестре; у нее уже бывало дурное настроение, являлось сознание неудовлетворенной, испорченной жизни, когда не хотелось видеть ни мужа, ни детей. Она уже лечилась от расстройства нервов.
Мы молчали и всё молчали, а при посторонних она испытывала какое-то странное раздражение против меня; о чем бы я ни говорил, она не соглашалась со мной, и если я спорил, то она принимала сторону моего противника. Когда я ронял что-нибудь, то она говорила холодно:
— Поздравляю вас.
Если, идя с ней в театр, я забывал взять бинокль, то потом она говорила:
— Я так и знала, что вы забудете.
К счастью или к несчастью, в нашей жизни не бывает ничего, что не кончалось бы рано или поздно. Наступило время разлуки, так как Лугановича назначили председателем в одной из западных губерний. Нужно было продавать мебель, лошадей, дачу. Когда ездили на дачу и потом возвращались и оглядывались, чтобы в последний раз взглянуть на сад, на зеленую крышу, то было всем грустно, и я понимал, что пришла пора прощаться не с одной только дачей. Было решено, что в конце августа мы проводим Анну Алексеевну в Крым, куда посылали ее доктора, а немного погодя уедет Луганович с детьми в свою западную губернию.
Мы провожали Анну Алексеевну большой толпой. Когда она уже простилась с мужем и детьми и до третьего звонка оставалось одно мгновение, я вбежал к ней в купе, чтобы положить на полку одну из ее корзинок, которую она едва не забыла; и нужно было проститься. Когда тут, в купе, взгляды наши встретились, душевные силы оставили нас обоих, я обнял ее, она прижалась лицом к моей груди, и слезы потекли из глаз; целуя ее лицо, плечи, руки, мокрые от слез, — о, как мы были с ней несчастны! — я признался ей в своей любви, и со жгучей болью в сердце я понял, как ненужно, мелко и как обманчиво было всё то, что нам мешало любить. Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе.
Я поцеловал в последний раз, пожал руку, и мы расстались — навсегда. Поезд уже шел. Я сел в соседнем купе, — оно было пусто, — и до первой станции сидел тут и плакал. Потом пошел к себе в Софьино пешком...
Пока Алехин рассказывал, дождь перестал и выглянуло солнце. Буркин и Иван Иваныч вышли на балкон; отсюда был прекрасный вид на сад и на плес, который теперь на солнце блестел, как зеркало. Они любовались и в то же время жалели, что этот человек с добрыми, умными глазами, который рассказывал им с таким чистосердечием, в самом деле вертелся здесь, в этом громадном имении, как белка в колесе, а не занимался наукой или чем-нибудь другим, что делало бы его жизнь более приятной; и они думали о том, какое, должно быть, скорбное лицо было у молодой дамы, когда он прощался с ней в купе и целовал ей лицо и плечи. Оба они встречали ее в городе, а Буркин был даже знаком с ней и находил ее красивой.

0

259

http://r-prostory.ru/melihovo/Chehov.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

О любви

Впервые -- "Русская мысль", 1898, No 8, стр. 154-162. Перед заглавием обозначено: III. Подпись": Антон Чехов.
       Вошло во второе издание А. Ф. Маркса ("Приложение к журналу "Нива" на 1903 г.").
       Печатается по тексту: Чехов, 2, т. XII, стр. 155-164.
       
       В записных книжках Чехова довольно много записей к рассказу "О любви". Первая из них может быть отнесена к 1895 г., но сделана, по всей видимости, до того, как возник замысел рассказа: "Одинокие ходят в рестораны и в баню, чтобы разговаривать" (Зап. кн. I, стр. 62 -- ср. в рассказе стр. 67). На первых страницах рассказа почти дословно использована запись, сделанная за границей весной 1898 г.: "Дама 35 лет, обывательница средней руки. И когда он соблазнил ее и уже держал в объятиях, она думала о том, сколько он будет выдавать ей в месяц и почем теперь говядина" (Зап. кн. I, стр. 82 -- ср. в рассказе стр. 67).
       
В той же записной книжке вскоре намечена главная ситуация рассказа: "Мы не признавались друг другу в любви и скрывали ее робко и ревниво. Мне казалось невероятным то, что моя тихая грустная любовь могла бы нарушить жизнь мужа, детей, всего этого дома, где меня так любили. И куда бы я мог увлечь ее? Другое дело, если бы у меня была интересная жизнь, если бы я, например, боролся за освобождение родины, если бы я был необыкновенным человеком, а то ведь из обычной [мещанск<ой>] будничной обстановки пришлось бы увлечь ее в такую же будничную. И она тоже, по-видимому, рассуждала, боясь сделать меня несчастным, хотела, чтобы я женился на хорошей, достойной девушке и часто говорила об этом. И потом уж, обнимая ее в вагоне, я со жгучей болью в сердце понял, как ненужны, неважны были все эти наши рассуждения. Да, рассуждать нужно, но исходить нужно не с точки зрения счастья чьего-либо, а с чего-то более высшего и важного" (Зап. кн. I, стр. 84).
     
Рассказ "О любви" Чехов писал в Мелихове в июне -- июле 1898 г.

В записных книжках появилось еще несколько заметок, вошедших в рассказ: "помещик: я сначала тоже жил на интеллигентный манер, подавал после завтрака ликеры, но поп выпил мои ликеры в два присеста, и я бросил так жить и стал обедать в кухне" (Зап. кн. III, стр. 28; зачеркнуто и перенесено в Первую книжку, стр. 86, где тоже зачеркнуто -- ср. в рассказе стр. 68).

       К августовской книжке "Русской мысли" готовились сразу два рассказа -- "Крыжовник" и "О любви". В записных книжках заметки к обоим рассказам всё время перемежаются. Например, на стр. 88 Первой записной книжки: "Когда любишь, то какое богатство открываешь в себе, сколько нежности, ласковости, даже не верится, что так умеешь любить" (вошло в журнальный текст рассказа "О любви"; см. варианты); рядом: "Зачем мне ждать, пока ров зарастет или затянет его водой? Лучше я перескочу через него или построю мост" (финал рассказа "Крыжовник"), В Третьей записной книжке на 36-й странице, после нескольких заметок к рассказу "Крыжовник", записано: "Когда кто-нибудь спорил со мной, она принимала сторону моего противника" (ср. "О любви", стр. 73).

       По мысли Чехова, рассказом "О любви" серия не заканчивалась.
В корректуре он намеревался добавить еще рассказ (см. стр. 380). Но творческое напряжение летних месяцев 1898 г. сменилось в конце июля, когда большая работа была завершена, чувством неудовлетворенности: "Мне опротивело писать, и я не знаю, что делать" (письмо к Л. А. Авиловой от 23-27 июля 1898 г.). О том же -- в письме к брату Ал. П. Чехову 30 июля 1898 г.: "Не хочется писать и пишешь так, точно ешь постное на шестой неделе поста".
       Вскоре это настроение прошло, но наступала осень, и болезнь опять заставляла искать прибежище на юге. Из Ялты Чехов писал 21 сентября П. Ф. Иорданову: "Я выбит из колеи и почти не работаю. Эта вынужденная праздность и шатанье по курортам хуже всяких бацилл".
       В ноябре работа возобновилась -- но не над продолжением серии, а над новыми самостоятельными рассказами -- "Случай из практики" и "По делам службы".
       Серия рассказов так и осталась "маленькой трилогией".
       В декабре 1898 г. В. А. Гольцев спрашивал Чехова: "А ты не вернешься к беседам Ивана Ивановича и Буркина?" (ГБЛ, ф. 77, к. X, ед. хр. 42). Чехов "не вернулся".

       Включая рассказ "О любви" в марксовское издание, Чехов снял цифровое обозначение перед заглавием, внес несколько стилистических поправок и сделал небольшие сокращения. Изменился финал. В первоначальном варианте рассказ заканчивался подчеркнуто бытовым диалогом об отъезде Ивана Иваныча. В тексте собрания сочинений он завершается лирической концовкой: картина природы и грустное раздумье людей, выслушавших рассказ Алехина.
       
       О жизненных истоках рассказа писала в воспоминаниях "А. П. Чехов в моей жизни" Л. А. Авилова. "Что "О любви" касалось меня, я не сомневалась..." (Чехов в воспоминаниях, стр. 271). По утверждению Авиловой, в рассказе отразилась история ее взаимоотношений с Чеховым -- "роман, о котором никогда никто не знал, хотя он длился целых десять лет <...> "наш роман"" (предисловие к воспоминаниям -- ЛН, т. 68, стр. 260).

       Прочитав рассказ, она послала Чехову "неласковое" письмо, в котором "благодарила за честь фигурировать героиней хотя бы и маленького рассказа" (Чехов в воспоминаниях, стр. 274). Это письмо, как и все письма Авиловой к Чехову, неизвестно. Она вспоминала фразы: "Сколько тем нужно найти для того, чтобы печатать один том за другим повестей и рассказов. И вот писатель, как пчела, берет мед, откуда придется". Нечто подобное, несомненно, было в письме; известен ответ Чехова: "Вы неправильно судите о пчеле. Она сначала видит яркие, красивые цветы; а потом уже берет мед. Что же касается всего прочего -- равнодушия, скуки, того, что талантливые люди живут и любят только в мире своих образов и фантазий, -- могу сказать одно: чужая душа потемки" (30 августа 1898 г.).

       Впервые воспоминания о Чехове Авилова опубликовала в 1910 г. ("Мои воспоминания". -- "Русские ведомости", 1910, No 13; Чеховский сб., стр. 379-386; О Чехове, стр. 1-10). Это была короткая заметка, совершенно не касавшаяся той сложной темы, о которой Авилова писала впоследствии.
       Над рукописью "А. П. Чехов в моей жизни" писательница работала в 1930-х годах и закончила ее в 1939 г., незадолго до смерти (1943). В семейном архиве Авиловых хранится первоначальный вариант этих воспоминаний, тоже 1930-х годов, озаглавленный "О любви", а также ряд дневниковых записей и заметок, поясняющих воспоминания.
       
       [Сообщили племянница Авиловой -- Н. Ф.. Страхова и внучка -- Н. С. Авилова.]
       
       Так, на полях повести "О любви" записано: "И вот сколько лет прошло. Я вся седая, старая... Тяжело жить. Надоело жить. И я уже не живу... Но всё больше и больше люблю одиночество, тишину, спокойствие. И мечту. А мечта -- это А. П. И в ней мы оба молоды и мы вместе.
       ...В этой тетради я пыталась распутать очень запутанный моток шёлка: решить один вопрос: любили ли мы оба? Он? Я?.. Я не могу распутать этого клубка".
       В дневниковой записи 27 ноября 1939 г. Авилова рассказала о причинах, побудивших ее уничтожить копию письма Чехова, подписанного "Алехин" и относящегося ко времени женитьбы Чехова:
       
       [Письма Чехова к Авиловой, за исключением этого письма (имевшего, по мнению Авиловой, интимный характер) и еще двух писем (вошедших впервые в ПССП), были опубликованы М. П. Чеховой в шеститомном издании Писем А. П. Чехова по автографам. Автографы писем были похищены у Авиловой в 1919 г. вместе с письмами к ней И. А. Бунина, М. Горького и др. О своих письмах к Чехову, возвращенных ей М. П. Чеховой, Авилова писала: "Не перечитывая, я бросила их в печку. Я очень жалею, что я это сделала".]
       
       "Я сегодня уничтожила копию письма Алехина. Жалко. Я сделала ее после того, как погиб оригинал. Помнила каждое слово, даже длину строк. И написала всё точь-в-точь так же, даже подражая мелкому почерку А. П. Так вышло похоже, что меня это утешило. И я долго хранила эту копию. А сегодня уничтожила. Вот почему: нашли бы ее после моей смерти и, конечно, узнали бы, что это фальшивка, подделка. Кто бы мог понять, зачем она сделана?".
       
       [Текст письма включен в главу воспоминаний "Чехов в моей жизни", остающуюся неопубликованной. См. ЛН, т. 68, стр. 260.]
       
       Среди рукописей Авиловой, хранящихся в семейном архиве, имеется тетрадь, датированная 1918 годом и посвященная литературному быту конца XIX -- начала XX в. В этих литературных воспоминаниях даны живые зарисовки и портреты многих писателей, критиков, журналистов, с которыми Авилова была знакома или дружна (Л. Н. Толстой, М. Горький, Н. К. Михайловский, А. А. Тихонов, Н. А. Лейкин и др.).

       Сопоставляя Чехова с Толстым и Горьким, Авилова писала:

       "Про Чехова я не сказала бы, что он великий человек и великий писатель. Конечно, нет! Он -- большой симпатичный талант и был умной и интересной личностью.
      Горький -- яркий талант и оригинальный человек.
      Толстой -- великий писатель, великий мыслитель, великий человек. Нет величины больше его в литературном свете.

       Случается, что талант точно освещает, пронизывает всю личность писателя, он сильней личности и точно силится поднять ее до себя. Это -- Чехов.
       Случается, что талант и личность одинаково сильны, ярки; помогают друг другу, выражаются каждый по-своему, сплетаются, сливаются. Это -- Горький.
       Но когда и талант и личность не только велики, сильны, могучи, а когда они еще совершенны, когда дух их поднимается над человечеством и приближается к божескому -- тогда это Толстой".

       Воспоминания "А. П. Чехов в моей жизни" вызвали разноречивые суждения среди людей, близких Чехову и хорошо знавших Авилову. М. П. Чехова писала: "Эти воспоминания, живо и интересно написанные, правдивы в описании многих фактов <...> И правильно, видимо, Лидия Алексеевна сообщает о тех больших чувствах к Антону Павловичу, которые она когда-то пережила. Но вот когда она пытается раскрыть чувства к ней со стороны Антона Павловича, то тут у нее получается слишком "субъективно"" (Из далекого прошлого, стр. 166-167).
       И. А. Бунин дал противоположную оценку: "Воспоминания Авиловой, написанные с большим блеском, волнением, редкой талантливостью и необыкновенным тактом, были для меня открытием. Я хорошо знал Лидию Алексеевну, отличительными чертами которой были правдивость, ум, талантливость, застенчивость и редкое чувство юмора <...> Прочтя ее воспоминания, я и на Чехова взглянул иначе, кое-что по-новому мне в нем приоткрылось. Я и не подозревал о тех отношениях, какие существовали между ними" (И. А. Бунин. Собр. соч. в 9-ти т. Т. 9. М., 1967, стр. 230).
       Откликами на августовскую книжку "Русской мысли" с рассказами "Крыжовник" и "О любви" явились три статьи.
       Разбирая трилогию в целом, А. Измайлов первый заговорил о переменах, ясно обозначившихся в творчестве Чехова: "В этих рассказах г. Чехов уже вовсе не тот объективист-художник, по-видимому, совершенно безучастно относящийся к изображаемому, каким он представлялся ранее <...> Всюду за фигурою рассказчика виден субъективист автор, болезненно тонко чувствующий жизненную нескладицу и не имеющий силы не высказаться. Мы сказали бы, что автор болен мировою скорбью, если бы значение этого последнего выражения не было так опошлено и избито <...> нам кажется, что настает серьезный перелом в творчестве г. Чехова, болезненно созревает в его душе что-то новое <...> Почти все без исключения рассказы его, написанные за последние годы, носят драматический характер, иногда возвышаясь до высокого трагизма. В самом выборе темы чувствуется, что его давят кошмаром и гнетут темные стороны жизни, которых он не может не видеть, и его пейзаж почти всегда запечатлен меланхолическою красотою. "Над полем давно уже нависли тучи, ждешь дождя, а его нет", вот общий фон, на котором происходит действие его последних сочинений".
       Измайлов сопоставлял этот "перелом" у Чехова с тем, что пережили в свое время другие великие русские писатели: "...нам кажется, что в душе г. Чехова начинается тот перелом, который в свое время пережили многие из наших больших писателей, от Гоголя, Достоевского и Лескова до ныне здравствующего Л. Толстого и некоторых других художников слова, с тою только разницею, что в нем он начинается значительно ранее. Художественные задачи отходят на задний план, и ум устремляется к решению вопросов этики и религии. Объективное, спокойное изображение действительности уступает место тревожному философскому обсуждению зол жизни, выступает на сцену не факт, но философия факта" (А. Измайлов. Литературное обозрение. -- "Биржевые ведомости", 1898, No 234, 28 августа).
       А. Скабичевский в той же газете "Сын отечества", где он поместил разбор "Человека в футляре", писал о новых рассказах Чехова. Как обычно, его мало интересовала художественная сторона дела; содержание рассказов служило поводом для разговора о несовершенствах общественного бытия. Впрочем, Скабичевский верно уловил существо позиции Чехова, когда сердито возражал против понятия "среда заела", ибо сами поди создают эту среду: "...виновата не какая-то людоедка-среда, а именно безыдейность жизни, отсутствие в ней всяких разумных и широких целей, искание мнимого счастья в какой-нибудь узенькой, ничего не стоящей, эгоистичной задачке и пугливый отказ от мало-мальски решительного, рискованного шага к достижению более высоких целей и более захватывающего светлого счастия. Тут нет ни палачей, ни жертв, ни пауков, ни мух, а попросту люди безразличные поголовно задыхаются в смрадной мгле, при полном отсутствии мало-мальски свежего воздуха" ("Сын отечества", 1898, No 245, 11 сентября).
       К общей характеристике Чехова как писателя вернулся после выхода первого тома марксовского издания Н. К. Михайловский ("Литература и жизнь. Кое-что о г. Чехове". -- "Русское богатство", 1900, No4). В последних рассказах Чехова критик увидел значительные перемены: "Теперь уже далеко не одна пошлость занимает г. Чехова, а и истинно трудные, драматические положения, истинное горе и страдание" (стр. 135). Если житейская пошлость продолжает и теперь интересовать Чехова, как, например, в рассказе "Человек в футляре", "она уже не смешна для него, по крайней мере не только смешна, а и страшна, и ненавистна" (стр. 139). По поводу рассказа "О любви" Михайловский писал: "Такова действительность, и ясно кажется, как дорога стала г. Чехову вертикальная линия к небесам, то третье измерение, которое поднимает людей над плоской действительностью; как далеко ушел он от "пантеистического" миросозерцания, всё принимающего как должное и разве только как смешное... (стр. 137).
       А. И. Богданович обратил внимание на внутреннюю связь трех рассказов. О рассказе "Крыжовник" он писал: "Хотя этот рассказ и не имеет непосредственной связи с предыдущим, но в нем как бы обрисовывается среда, где властвует человек в футляре"
       Рассказ "О любви", по мнению Богдановича, "проникнут той же грустной, щемящей сердце нотой, как и оба предыдущие. Этот рассказ усиливает впечатление ненормальности окружающей жизни, спутанности в ней самых простых отношений, безжалостности людей друг к другу, их неумения жить по-человечески <...> Все три рассказа, при разнообразии сюжета и малой связи, проникнуты и объединены общей печалью и тоской, лежащими в их основе".
       Вслед за Измайловым, Богданович писал, что в Чехове "как бы назревает какой-то перелом"; он "не может оставаться только художником и помимо воли становится моралистом и обличителем", как Толстой или Гаршин. "Сквозь внешний комизм просвечивает такое тяжелое, грустное настроение автора, что самый комизм персонажей только углубляет безотрадные выводы, которые сами собой вытекают из рисуемых автором картин пошлости и житейской неурядицы. Автора мучают темные стороны жизни, к которым г. Чехов стал как-то особенно чуток в своих последних произведениях <...>
       Замечается и еще одна особенность, совершенно новая для г. Чехова, который отличался всегда поразительной объективностью в своих произведениях, за что нередко его упрекали в равнодушии и беспринципности. Теперь же <...> г. Чехов не может удержаться, чтобы местами не высказаться, вкладывая в реплики героев задушевные свои мысли и взгляды, как, например, заключение рассказа "Человек в футляре", тирада Ивана Ивановича о невозможности жить так дольше или патетическое воззвание к добру в рассказе "Крыжовник"".
       Однако Богданович, как и вся литературная критика тех лет, утверждал, что у Чехова нет цельного мировоззрения и потому его общий взгляд на жизнь слишком мрачен. Опять повторялась версия о разбитом зеркале, неверно отражающем жизнь (А. Б. <Богданович>. Критические заметки -- "Мир божий", 1898, No 10, отд. II, стр. 6-9).
       Другой критик того же журнала, В. Альбов, в пристрастии Чехова к малой форме увидел, напротив, его достоинство: "Художественная концепция, овладевшая за последнее время его творчеством, превосходна и глубока и сродни его таланту, спокойному, вдумчивому, созерцательному. Его рассказы -- это характеристики, картины, пластика. В них, как нам приходилось отмечать, нет действия, нет борьбы или слишком мало. Зато каждый штрих подогнан к целому, каждая черточка тщательно вырисована, одна подробность нанизана на другую. Вот почему, может быть, г. Чехов не дает нам большого романа, с массой действующих лиц, со сложною интригой. Может быть, он инстинктивно чувствует, что подобная картина потеряет в глубине проникновения в жизнь" (В. Альбов. Два момента в развитии творчества А. П. Чехова. -- "Мир божий", 1903, No 1, стр. 112),
       В конце 90-х -- начале 900-х годов о Чехове стали появляться обобщающие критические работы.
       В книге А. Л. Волынского "Борьба за идеализм" (СПб., 1900) рассказы "Человек в футляре", "Крыжовник", "О любви" послужили материалом для абстрактных этических и философских сентенций. О Беликове, например, Волынский писал: "Несмотря на то, что главные черты его представляются несколько надуманными и самый образ человека в футляре сбивается на аллегорию, он производит глубокое впечатление. Можно сказать, что настроение автора -- унылое, но вдумчивое -- преобладает здесь над художественною живописью. За ним всё время следишь и заражаешься им, потому что в нем есть глубокая лирическая правда <...> Чехов сумел пролить на эту уродливую, жалкую фигурку провинциального учителя мягкий гуманный свет. В жизни таких людей презирают и гадливо побаиваются -- совершенно так же, как это представлено в рассказе. Но вот художник с тонким чутьем подошел к этому гаденькому человеку и открыл в нем, под мертвой корой формализма и раболепия перед начальством, несчастную боязливую душу" (стр. 336). "Свободолюбие художника" сведено к чему-то неуловимому и неясному: "Читатель чувствует себя подавленным сырым туманом и дождливыми облаками, которые лениво ползут над действующими лицами, ему хочется разорвать их, чтобы увидеть ясное небо и солнце. И вместе с тем читатель ощущает в рассказе тоскливое веяние, идущее от самого автора, который тоже томится серыми буднями российской жизни, тоже хочет солнечного тепла и света. Так искусство, правдивое и глубокомысленное, неуловимыми словами создает в душе то, чего не достигло бы никакое рассудочное воздействие на ум и волю" (там же).
       В рассказе "Крыжовник" Волынский особо отметил "умный протест" автора, но свел его опять-таки к области внутренних "потребностей и запросов человеческой души" и "внутреннего страдания людей". Концовка рассказа была истолкована в отвлеченно-идеалистическом духе: "Говорят, что человеку нужно только три аршина земли. Когда эти слова говорит Толстой, он открывает человеку, своим суровым отрицанием всех земных благ, его высшее духовное призвание: человеку не нужна земля, потому что ему нужно только небо. Чехов говорит, что человеку нужен весь земной шар, вся природа, весь простор видимого света, и эти слова тоже -- другим путем -- ведут человека от всяких тленных сокровищ к полному раскрытию духа. Как бы возражая Толстому, Чехов невольно вступает в область тех же высших, надземных настроений" (стр. 337-338).
       Оценка рассказа "О любви" и общее заключение Волынского о "маленькой трилогии" -- образец импрессионистской критики: "Грусть стелется сумеречным туманом над плоскими равнинами русской жизни. Сколько нужно искреннего таланта, живого воображения, чтобы писать серыми красками по серому фону так, как пишет Чехов. Ни одной крикливой ноты, ни одного банального штриха. Несмотря на некоторую старомодность повествовательной структуры и отсутствие привлекающих внимание новейших красок, все эти очерки в гораздо большей степени принадлежат современной волне идейных настроений, чем разные тенденциозные писания с намерением приобщиться к этой волне. Этот серьезный талант тихо и скромно откапывает какие-то нетронутые уголки и двигается, подвигая вперед и русскую литературу. Читая Чехова, чувствуешь себя на лоне настоящего искусства" (стр. 339-340).
       О "трилогии" писал критик Волжский (А. С. Глинка) в книге "Очерки о Чехове" (СПб., 1903).
       Одним из первых в русской критике Волжский заговорил о художественном обобщении, общей идее, творческом синтезе, объединяющих "пеструю галерею чеховских картинок", начиная с ранних его рассказов и кончая последними повестями и пьесами. Эту "общую идею" критик обозначил как "власть действительности" или "власть обыденщины". С этой точки зрения вся трилогия, "как и вообще всё написанное Чеховым, только индивидуализация отдельных случаев власти обыденной жизни, власти действительности, индивидуализация общей идеи Чехова" (стр. 74).
       По мнению Волжского, "Человек в футляре" -- "это высшая точка чеховского творчества, произведение, в котором творческий синтез художника выразился с особенной силой". Особо отмечал критик тот факт, что "человек в футляре" -- "быстро привился к нашему литературному языку, стал нарицательным именем, излюбленным трофеем газетного обличения" (стр. 67).
       По мысли критика, "Человек в футляре" явился обобщением всего Чехова: "Повсюду в чеховских произведениях вы на каждом шагу встречаете различные виды власти футляра Беликова: чувства в футляре, мысли в футляре, футляры для общественных и личных отношений, в футляре вся жизнь" (стр. 68).
       Так устанавливалась внутренняя связь всех трех рассказов. "Всеопределяющее значение крыжовника в жизни Николая Ивановича Чимша-Гималайского только один из бесконечно разнообразных видов власти обыденщины, один случай футлярной жизни, так широко захваченной в произведениях Чехова", -- писал Волжский. В рассказе "О любви" "жестокая бессмыслица жизни исковеркала хорошую, искреннюю любовь Алехина, -- везде Чехов "объясняет каждый случай в отдельности, не пытаясь обобщать", но независимо от намерения художника или даже вопреки ему общая картина жизни, как она изображена в его произведениях, содержит в себе огромную "общую идею", величайший творческий синтез" (стр. 72-73).
       
       О. Р. Васильева уже 15 июля 1898 г. спрашивала Чехова, где она может найти новый его рассказ "Человек в футляре" для перевода на английский язык. В следующем письме (9 августа) она просила прислать ей оттиск. Судя по ее письму от 8 сентября 1898 г., Чехов послал ей оттиск из "Русской мысли", Затем она перевела "Крыжовник", "О любви", но и спустя два года извещала, что еще не послала ни в какую редакцию свой перевод, прося Чехова посоветовать, куда ей обратиться.
       Осенью 1898 г. к Чехову обращался Борживой Прусик с той же просьбой -- прислать для перевода на чешский язык все три рассказа. Чехов находился в то время в Ялте (письмо от 2 октября 1898 г.) и хотя обещал прислать рассказы "после", когда вернется домой, он этого, вероятно, не сделал. Б. Прусик увлекся переводами пьес Чехова для театральных постановок, а потом переводил рассказы по начавшему выходить в 1899 г. марксовскому изданию.
       Немецкий переводчик О. П. Бук сообщал в декабре 1898 г. из Гейдельберга, что приступил к переводу серии повестей и рассказов, начал с "Человека в футляре" и просил разрешения па публикацию в берлинской издательской фирме Фишера.
       В начале 1900 г. Чехову писал из Николаева Херсонской губернии А. В. Гурвич -- просил разрешения перевести на еврейский язык рассказы "Человек в футляре" и "О любви" и поместить их в сборнике, издаваемом в память еврейского "народного пролетарского поэта" Михаила Гордона (письмо от 4 февраля 1900 г. -- ГБЛ). Ответ Чехова неизвестен, но он был благоприятным: спустя три года Гурвич вспоминал об "отзывчивости", с какой Чехов отнесся к его прежней просьбе (письмо от 24 августа 1903 г. -- ГБЛ).
       При жизни Чехова рассказ "О любви" был переведен на болгарский язык.

0

260

"Про Чехова я не сказала бы, что он великий человек и великий писатель. Конечно, нет! Он -- большой симпатичный талант и был умной и интересной личностью.
      Горький -- яркий талант и оригинальный человек.
      Толстой -- великий писатель, великий мыслитель, великий человек. Нет величины больше его в литературном свете.

       Случается, что талант точно освещает, пронизывает всю личность писателя, он сильней личности и точно силится поднять ее до себя. Это -- Чехов.
       Случается, что талант и личность одинаково сильны, ярки; помогают друг другу, выражаются каждый по-своему, сплетаются, сливаются. Это -- Горький.
       Но когда и талант и личность не только велики, сильны, могучи, а когда они еще совершенны, когда дух их поднимается над человечеством и приближается к божескому -- тогда это Толстой".

http://horosheekino.ru/images/line.gif

Авилова Лидия Алексеевна

Русская писательница и мемуаристка. Её произведения печатались в «Живописном Обозрении», «Севере», «Новом Слове», «Русском Богатстве», «Вестник Европы», «Ниве» и других журналах, книги выходили в издательстве «Посредник».

    Родилась: 15 июня 1864 г., Тульская губерния
    Умерла: 27 сентября 1943 г. (79 лет), Москва
         
     Авилова Лидия Алексеевна (урожд. Страхова, 1864-1943) - писательница. Рассказы ее печатались в "Русском богатстве", "Новом слове", "Вестнике Европы", "Русских ведомостях", "Ниве". В 1896 году вышел первый сборник ее рассказов под заглавием: "Счастливец и другие рассказы", Спб.; позднее: "Общее дело", Спб. 1904; "Сын", М. 1906; "Власть и другие рассказы", М. 1906; "Первое горе и другие рассказы", М. 1913; "Образ человеческий (Рассказы)", М. 1914. Сборник "Первое горе" был переиздан после Октябрьской революции (М. 1919).
       Краткие воспоминания Авиловой о Чехове, в которых она рассказывает о своем знакомстве с Чеховым, но которые не раскрывают их отношений, были напечатаны в 1910 году, в газете "Русские ведомости", N 13, 17 января, и в газете "Голос Москвы", N 13, 17 января (Перепечатаны в том же году в сборниках "О Чехове" и "Чеховском юбилейном сборнике".)
       Известны тридцать писем Чехова к Авиловой (1892, 1893, 1895-1900 и 1904 гг.). Письма Авиловой Чехову были, по ее просьбе, возвращены ей после смерти Чехова сестрой писателя. В Архиве А.П.Чехова (ГБЛ) случайно остались три письма Авиловой 1904 года.

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Чехов, Антон Павлович - великий русский писатель