"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Чехов, Антон Павлович - великий русский писатель


Чехов, Антон Павлович - великий русский писатель

Сообщений 281 страница 300 из 341

1

http://cs622025.vk.me/v622025378/15870/AHYJxakAnNQ.jpg


                                    великий русский писатель и драматург
                                         29 января 1860 — 15 июля 1904

Антон Павлович Чехов (17 января 1860, Таганрог, Екатеринославская губерния (теперь Ростовская область), Российская империя — 2 июля 1904, выдающийся русский писатель, драматург, по профессии врач. Почётный академик Императорской Академии наук по Разряду изящной словесности (1900—1902). Является общепризнанным классиком мировой литературы. Его пьесы, в особенности «Вишнёвый сад», на протяжении ста лет ставятся во многих театрах мира. Один из самых известных мировых драматургов.

Всемирная слава пришла к Чехову уже после смерти, в двадцатые годы прошлого века.

«Меня будут читать лет семь, семь с половиной, а потом забудут», - вспоминала слова Чехова Татьяна Щепкина-Куперник.   
Но Чехов ошибся: уже после смерти, в 20-е годы прошлого века, к писателю пришла мировая слава - его стали читать, издавать, играть, о нем начали говорить. Возможно, Чехов вернулся в Европу с первой волной русской эмиграции или, как считал Алексей Толстой, это произошло в начале Первой мировой войны, когда союзникам спешно понадобилась «русская душа».

Больше всего Чехов «пришелся по вкусу» британцам. По словам режиссера Ричарда Эйра, «британский театр колонизировал Чехова точно так же, как русский театр колонизировал Шекспира».

За 26 лет творчества Чехов создал около 900 различных произведений
(коротких юмористических рассказов, серьёзных повестей, пьес), многие из которых стали классикой мировой литературы. Особенное внимание обратили на себя «Степь», «Скучная история», «Дуэль», «Палата № 6», «Рассказ неизвестного человека», «Мужики» (1897), «Человек в футляре» (1898), «В овраге», «Детвора», «Драма на охоте»; из пьес: «Иванов», «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишнёвый сад».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Чехов - Антон Павлович, русский писатель, почетный академик Петербургской АН (1900-02). Начинал как автор фельетонов и коротких юмористических рассказов (псевдоним Антоша Чехонте и др.). Основные темы творчества идейные искания интеллигенции, недовольство обывательским существованием одних, душевная "смиренность" перед пошлостью жизни других ("Скучная история", 1889; "Дуэль", 1891; "Дом с мезонином", 1896; "Ионыч", 1898; "Дама с собачкой", 1899). В рассказах "Бабье царство" (1894), "Мужики" (1897), "В овраге" (1900) показал дикость и жестокость деревенской жизни. Большой силы социального и художественного обобщения Чехов достиг в рассказах "Палата №6" (1892), "Человек в футляре" (1898). В пьесах "Чайка" (1896), "Дядя Ваня" (1897), "Три сестры" (1901), "Вишневый сад" (1904), это знамениетый Чехов сад поставленных на сцене Московского Художественного Театра, создал особую, тревожную эмоциональную атмосферу предчувствия грядущего. Главный герой Чехова рядовой человек со своими каждодневными делами и заботами. Тонкий психолог, мастер подтекста, своеобразно сочетавший юмор и лиризм.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Писатель Дмитрий Григорович называл рассказы Чехова «переворотом в литературе». Григорович был восхищен творчеством Чехова, о чем писал ему в 1886 году: "Не сомневаются, что у Вас настоящий талант, талант, выдвигающий Вас далеко из круга литераторов нового поколенья»

Он любил смех, но смеялся своим милым, заразительным смехом только тогда, когда кто-нибудь другой рассказывал что-нибудь смешное; сам он говорил самые смешные вещи без малейшей улыбки. Он очень любил шутки, нелепые прозвища, мистификации; в последние годы, как только ему хоть не надолго становилось лучше, он был неистощим на них; но каким тонким комизмом вызывал он неудержимый смех! Бросит два-три слова, лукаво блеснет глазом поверх пенснэ...
О Чехове. По воспоминаниям Ивана Бунина

«Чехов – поэт нежнейших прикосновений к страдающей душе человека… Читая Чехова, становится стыдно позировать. Чехов своим искусством давал нам образцы поведения, он был в числе десяти, двадцати писателей, давших нам русскую литературу на поведение»
М. Пришвин

И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! И главное (повторяю) - какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
      Ибо то, что многие - главным образом реакционные - критики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
      Словом, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
К.И.Чуковский

"В рассказах Чехова нет ничего такого, чего не было бы в действительности. Страшная сила его таланта именно в том, что он никогда ничего не выдумывает от себя, не изображает того, "чего нет на свете..."
Максим Горький

«Он создал новые, совершенно новые, по-моему, для всего мира формы письма, подобных которым я не встречал нигде…»
После смерти Чехова Толстой сказал о его творчестве

Быть правдивым и естественным, оставаясь в то же время пленительным, -- это значит быть необыкновенной по красоте, цельности и силе натурой. И так часто говорил я здесь о спокойствии Чехова именно потому, что его спокойствие кажется мне свидетельствующим о редкой силе его натуры. Оно, я думаю, не покидало его даже в дни самого яркого расцвета его жизнерадостности, и, может быть, именно, оно дало ему в молодости возможность не склониться ни перед чьим влиянием и начать работать так беспритязательно и в то же время так смело, "без всяких контрактов с своей совестью" и с таким неподражаемым мастерством.
Иван Бунин

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

В начале ХХ века пьесы Антона Павловича Чехова стали настоящим театральным переворотом, сломав многие существовавшие тогда традиции.
http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Кому не известны цитаты: «Краткость – сестра таланта» и «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли.». Но далеко не все помнят, что их автором был Антон Павлович Чехов, великий русский писатель, чья слава распространилась далеко за пределы нашей страны и не померкла до сегодняшнего дня.

Никто не понимал так ясно и тонко, как Антон Чехов, трагизм мелочей жизни, никто до него не умел так беспощадно, правдиво нарисовать людям позорную и тоскливую картину их жизни в тусклом хаосе мещанской обыденщины. Его врагом была пошлость; он всю жизнь боролся с ней, её он осмеивал и её изображал бесстрастным, острым пером, умея найти прелесть пошлости даже там, где с первого взгляда, казалось, всё устроено очень хорошо, удобно, даже — с блеском…

… Он не оставил ни автобиографии, ни сколько-нибудь подробных воспоминаний. Он с болью констатировал, как много было в среде современной ему интеллигенции довольных и сытых людей, занятых только собой. Сказанная Чеховым правда о России — суровая. Но в этой правде нет и тени безнадежности. В его великом наследии просвечивает вера в родную страну и ее людей…

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Знаменитый чеховский стиль

Как некогда было сказано, что все мы вышли из «Шинели» Гоголя, то можно сказать, что многие из современных литераторов могут то же самое сказать и о Чехове. Так или иначе, школу Чехова проходили все. Чехов ведь не просто большой писатель, это новатор, это революционер в литературе. Это принципиально новый стиль, принципиально новый подход к написанию рассказа и вообще прозы. Как сложился этот стиль? Чехов с 19 лет писал небольшие рассказы для сатирических журналов и рамки этих журналов как раз и заставляли его формировать новый подход к написанию заметок и сценок. То есть в принципиально маленький размер нужно было уложить принципиально большой объем. Отсюда появился знаменитый чеховский стиль, знаменитая краткость, эта деталь, тонкий и очень сконцентрированный юмор. И все это стало своеобразной школой для последующего Чехова. Он сложился в этих сатирических журналах. И я думаю, эта школа не помешала бы никому.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

0

281

Предисловие M. А. Алданова О Чехове и Бунине к О Чехове. По воспоминаниям Ивана Бунина

    ПРЕДИСЛОВИЕ

       В их пути к славе было немало общего. Литературная судьба обоих была на редкость счастлива.

       Чехов был внуком крепостного крестьянина, родился в бедности, в глухой провинции, в мало образованной семье. Это могло предвещать трудную, медленную дорогу к успеху. Вышло как раз обратное. Тяжело жилось лишь в первые годы. Скоро открылись перед ним лучшие журналы России. Ему еще не было двадцати восьми лет, когда была поставлена его театральная пьеса "Иванов". В том же возрасте он получил Пушкинскую премию; сорока лет отроду стал академиком. Литературный заработок дал ему возможность очень недурно жить, содержать большую семью, купить имение, потом дачу в Крыму, путешествовать по Европе и Азии, подолгу жить в Ницце. Маркс приобрел собрание его сочинений за семьдесят пять тысяч золотых рублей. В западной Европе почти не было -- да и теперь почти нет -- писателей, которые проделали бы столь блестящую карьеру. Перед кем, например, из французских писателей так рано открывался доступ в Академию, в Comêdie Franèaise, кому из них издатели платили такие деньги?
       Правда, _м_и_р_о_в_а_я слава пришла лишь после его смерти. При жизни он был заграницей мало известен. В одном из своих писем он отмечает -- очевидно, как "событие", -- что его перевели на датский язык, и забавно добавляет: "Теперь я спокоен за Данию". Помню, я мальчиком, на заграничном курорте, узнал о кончине Чехова из немецкой газеты: в Баденвейлере от чахотки скончался русский писатель Антон Чехов... Заметка была коротенькая, в пять-шесть строк, и вполне равнодушная (в России, напротив, было то, что можно было бы назвать -- и называлось -- взрывом национального горя).
       Когда именно его открыли заграницей? Алексей Толстой уверял меня, что это было в начале первой войны: "Тогда союзникам спешно понадобилась русская душа". Это неверно. Уже в 1909 году Арнольд Беннет писал в своем "Дневнике" (запись от 26-го февраля): "Все больше меня поражает Чехов, все больше склоняюсь к тому, чтобы писать много рассказов той же техники" ("in the same technique"). (Позднее, переезжая на другую квартиру, он записывает: "Купил другой экземпляр полного собрания Чехова. Не мог бы обойтись без него дольше"), В настоящее время в англо-саксонских странах Чехов признан мировым классиком. "Ничей актив не расценивается теперь так высоко лучшими критиками, как актив Чехова", -- говорит Сомерсет Мохэм в предисловии к "Altogether", -- "Восхищаться им это признак хорошего вкуса... Не любить его значит объявить себя филистером".
       Бунин принадлежал к старой разорившейся дворянской семье. В ранней молодости и он был очень беден, но у него тоже период нужды длился недолго. Первые же его рассказы были замечены знатоками {Письмо Д. В. Григоровича к молодому Чехову всем известно. Меньше знают то, что 24-летнему Бунину Н. К. Михайловский написал чрезвычайно лестное письмо, -- предсказывал, что из него выйдет большой писатель.}. Рано пришли Пушкинская премия, избрание в Академию, слава после "Деревни" и "Господина из Сан-Франциско". В отличие от Чехова он был признан миром при жизни, -- в 1933 году получил Нобелевскую премию. Прожил ее -- и опять пришла тяжелая нужда: в конце жизни как в ее начале. Чехов, к счастью для него, эмигрантом не был (а наверное стал бы им, если бы дожил до 1918-го года, и его замалчивали или громили бы в СССР те самые люди, которые теперь его там превозносят).
       Очень они, как люди, были непохожи друг на друга. И все-таки что-то общее было, помимо огромного таланта. Оба были необыкновенно умны, оба обладали редким почти безошибочным вкусом; ценили они в литературе одно и то же, восторгались одним и тем же, не любили одно и то же. Оба боготворили Толстого и холодно (Иван Алексеевич и просто враждебно) относились к Достоевскому. Оба презирали то, что многие критики начала нашего столетия называли "декадентщиной", они сами "фокусничеством", а Толстой -- "пересоленной карикатурой на глупость".
       Об их "credo" говорить трудно, -- не любили они пышных слов. Оба не очень интересовались философскими и религиозными вопросами и говорили о них редко (между собой, вероятно, не говорили никогда). Обоим были чужды люди такого умственного и душевного склада, как, например, Владимир Соловьев или С. Н. Трубецкой. Представить себе Чехова или Бунина на кафедре какого-либо философско-религиозного общества просто невозможно. Часто цитируют слова Чехова: "Мое святое святых это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновение, любовь и абсолютнейшая свобода". Не очень ясно, -- не поймешь например, что такое "абсолютнейшая свобода", но, если это -- "credo", то, пожалуй, Бунин к нему присоединился бы. Он ни к чему не "звал" и не "вел" {Гиппиус в статье о Н. Чайковском в "Живых лицах" говорит: "Не надо возвращаться к старикам. Не надо повторять их путь. Но "от них взять" -- надо; взять и идти дальше, вперед". -- Иван Алексеевич подчеркнул последнее слово и написал на полях: "Куда это, сударыня?"}. Тем не менее о политике порою говорил ярко и страстно, особенно когда дело шло о том, что он ненавидел. О Гитлере, о Сталине даже в пору их триумфов говорил открыто с совершенным презрением -- и до конца своих дней необычайно восторгался Черчиллем. Его поведение в пору германской оккупации было выше похвал. Он укрывал у себя людей, которым грозила опасность, не напечатал за пять лет в порабощенных странах ни одной строчки, писал письма по тем временам по меньшей мере неосторожные. Я уверен, что так вел бы себя и Чехов, если б дожил. Его тоже часто попрекали в отсутствии политических убеждений. Однако чуть ли не единственное чрезвычайно резкое, если не просто грубое, письмо Чехова (с разрывом "даже обыкновенного шапочного знакомства") было им написано В. М. Лаврову, говорившему в "Русской мысли" об его "беспринципности" {См. Б. К. Зайцев. Чехов. Литературная биография. Издательство имени Чехова. 1954 год, стр. 93.}. Отмечу в настоящей книге слова Бунина: "Такого, как Чехов, писателя еще никогда не было! Поездка на Сахалин, книга о нем, работа во время голода и во время холеры, врачебная практика, постройка школ, устройство таганрогской библиотеки, заботы о постановке памятника Петру в родном городе -- и все это в течение семи лет при развивающейся смертельной болезни! А его упрекали в беспринципности! Ибо он не принадлежал ни к какой партии и превыше всего ставил творческую свободу, что ему не прощалось, не прощалось долго".
       Оба были чрезвычайно независимые люди. Они и в искусстве шли обычно "против течения". Предположение, что хоть одна их страница могла быть написана по "соцзаказу", не вызывает даже улыбки. Но так же мало считались они и с тем, что можно было бы до революции назвать заказом общественного мнения. "Скучная история", "В овраге", "Деревня" были скорее вызовом убеждениям наиболее влиятельных критиков.
       
       О литературе они друг с другом говорили постоянно. "Выдумывание художественных подробностей и сближало нас, может быть, больше всего, -- вспоминает Иван Алексеевич. -- Он был жаден до них необыкновенно, он мог два-три дня подряд повторять с восхищением художественную черту, и уже по одному этому не забуду я его никогда, всегда буду чувствовать боль, что его нет". Иногда Бунин читал вслух Чехову не свои, а _е_г_о_ рассказы. Сам Чехов читать вслух не любил и не умел, у него была и плохая дикция, легкий дефект речи. Бунинское чтение его восхищало. Я не знал такого чтеца, как Иван Алексеевич, ни среди писателей, ни тем менее среди актеров. Иногда -- особенно в небольшой аудитории -- он производил впечатление необычайное. Знаю, что людям свойственно в таких случаях преувеличивать свой восторг. Сохранился, например, рассказ Погодина о том, как молодой Пушкин в Москве читал свою "Комедию о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве": "Ожиданный нами величавый жрец высокого искусства -- это был среднего роста, почти низенький человечек, вертлявый, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами; без всяких притязаний; с живыми, быстрыми глазами, с тихим приятным голосом; в черном сюртуке, в черном жилете, застегнутом на-глухо, в небрежно повязанном галстухе. Вместо высокопарного языка богов, мы услышали простую, ясную, обыкновенную и между тем пиитическую, увлекательную речь!.. _М_ы_ _п_р_о_с_т_о_ _в_с_е_ _к_а_к_ _б_у_д_т_о_ _о_б_е_с_п_а_м_я_т_е_л_и. _К_о_г_о_ _б_р_о_с_а_л_о_ _в_ _ж_а-_р, _к_о_г_о_ _в_ _о_з_н_о_б. _В_о_л_о_с_ы_ _п_о_д_н_и_м_а_л_и_с_ь_ _д_ы_б_о_м_. Н_е_ _с_т_а_л_о_ _с_и_л_ _в_о_з_д_е_р_ж_и_в_а_т_ь_с_я. _К_т_о_ _в_д_р_у_г_ _в_с_к_о_ч_и_т_ _с_ _м_е_с_т_а, _к_т_о_ _в_с_к_р_и_к_н_е_т" {"Русская старина", т. XXVII, 1880 год, стр. 136.} и т. д. Однако скажу, что навсегда в моей памяти осталось одно чтение Ивана Алексеевича, случайное, в его столовой, за чаем. Слушатель был, кроме меня, один: покойный писатель Нилус. "Никогда в жизни такого чтения не слышал, это верх совершенства!" -- совершенно справедливо сказал он.
       Чехов, думаю, не оказал большого художественного влияния на Бунина (уж скорее Тургенев "Поездки в Полесье" и, конечно, Толстой). Любили же они друг друга и как писатели чрезвычайно. "У меня ни с кем из писателей не было таких отношений, как с Чеховым, -- пишет Бунин, -- за всё время ни разу ни малейшей неприязни. Он был неизменно со мной сдержанно нежен, приветлив, заботился как старший, -- я почти на одиннадцать лет моложе его, -- но в то же время никогда не давал чувствовать свое превосходство и всегда любил мое общество, -- теперь я могу это сказать, так как это подтверждается его письмами к близким: "Бунин уехал, и я один". -- То же самое и я не раз слышал от Ивана Алексеевича, он говорил об этом с радостью, лицо его светлело. Вспоминает и Станиславский: "В одном углу литературный спор, в саду, как школьники, занимались тем, кто дальше бросит камень, в третьей кучке И. А. Бунин с необыкновенным талантом представляет что-то, а там, где Бунин, непременно стоит и Антон Павлович и хохочет, помирая от смеха. Никто не умел смешить Антона Павловича, как И. А. Бунин, когда он был в хорошем настроении".

0

282

http://r-prostory.ru/melihovo/Chehov.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

А. П. Чехов, "Дама с собачкой": анализ. "Дама с собачкой" - рассказ о любви

Любовь – извечная тема в литературе. Работая над рассказом «Дама с собачкой», Чехов не стремился быть оригинальным. Но произведение классика, созданное в последний год девятнадцатого века, приобрело чрезвычайно глубокий смысл. Раскрыть его позволит художественный анализ. «Дама с собачкой» – история о заурядном курортном романе, поведанная незаурядным автором.

Вдали от Москвы
Чехов приступает к повествованию без лишних вступлений. Уже в первом абзаце появляется молодая женщина, прогуливающаяся по ялтинской набережной с белым шпицем. Следом за ней – главный герой, которого дама весьма волнует. Его образ вырисовывается на протяжении всего рассказа и только в конце приобретает четкие очертания. А начинается все с изображения жены Гурова (такова фамилия персонажа, то есть человека, которого заинтересовала дама с собачкой). Анализ героев рассказа лучше начинать с описания нелюбимой супруги. То, какой она предстает в глазах своего мужа, является ключом в раскрытии главных образов в произведении. А видит он ее узкой, недалекой и суровой. Сама жена Гурова, разумеется, о собственной персоне иного мнения. Страдая феминистическими идеями, которые вошли в моду среди скучающих, но деятельных дам на рубеже веков, она называет себя «мыслящей». Это крайне раздражает Гурова, равно как и ее манера называть его Димитрием. А потому он и изменяет ей довольно часто. И оттого ему так хорошо вдали от нее, от дома, от Москвы. дама с собачкой анализ

Главная героиня
Дама с собачкой имела тот облик и манеру вести себя, которые человеку опытному сразу же давали понять, что она замужем, пребывает в одиночестве впервые, и ей неимоверно скучно. Гуров был человеком знающим. Хотя он и отзывался о женщинах зачастую нелестно в светских мужских беседах, но прожить без них все же не мог. А потому ему хватило одного взгляда, чтобы дать молодой женщине верную характеристику, с которой можно и начинать анализ.
Дама с собачкой чрезвычайно молода, имеет тонкую слабую шею и прекрасные серые глаза, в ее поведении присутствует угловатость. Дальнейших ход событий в рассказе говорит о том, что молодая женщина замужем за человеком, который ей неинтересен и неприятен. Она ждет, что в ее жизни произойдет знаковое событие. И она верит в то, что это случится. О мыслях молодой женщины Гуров пока не знает, но нутром чувствует, что их знакомство должно состояться. А потому, как только дама приближается, ласково подзывает к себе белого шпица. Тем самым знакомится с хозяйкой собаки. Вокруг – прекрасный курортный пейзаж. Мастерство Чехова заключается в умении изображать обстановку в мельчайших и, на первый взгляд, незначительных деталях. Это достойно того, чтобы посвятить характерной особенности писателя несколько слов и даже сделать краткий анализ.

Дама с собачкой в ялтинский вечер
В день знакомства героев морская вода имела сиреневый оттенок, была мягкой и теплой, и по ней шла лунная золотая дорога. Подобная картина характерная для летнего вечера в Ялте. Ее, возможно, автор воссоздал под впечатлением от посещения курортного города, которое состоялось незадолго до написания рассказа.

Мелкие детали присутствуют и в описании образа главной героини. Движения ее неуверенны, угловаты, и в толпе она теряет лорнетку. Все это как будто подтверждает мысли Гурова, которые пришли ему на ум в день знакомства: «И все-таки в ней есть что-то жалкое». Нравственное падение Они становятся любовниками. Для него в этом событии нет ничего неожиданного. Для нее – счастье. Но после она сидит с распущенными волосами в позе грешницы и говорит ему о своем нравственному падении, которому оправдания нет. Гуров же тем временем думает о том, как все эти слова нелепы, и не спеша ест арбуз. Этой реалистической деталью, несомненно, следует дополнить анализ. «Дама с собачкой» – рассказ, который начинается с обычной любовной связи. Он тяготится ее наивностью и смущением. Она же, всего этого не понимая, продолжает раскрывать ему душу. В этом основная проблема столкновения двух миров – женского и мужского. Представительницы слабого пола видят в своем возлюбленном лишь то, что желают видеть. Проблематика рассказа «Дама с собачкой», анализ которого является темой этой статьи, значительно сложнее и глубже.

Ялта и туман раннего утра
Последующие дни проходят в блаженстве и неге. Они сидят на скамье, смотрят на море и молчат. Чехов изображает пейзаж с присущей ему манерой дополнять описание природы философскими размышлениями героя. Гуров все больше начинает задумываться о высоких целях бытия и о человеческом достоинстве. Он уже не ест арбуз и не тяготится душевными излияниями молодой женщины. Теперь они настроены на одну волну.

Пора на север
Этими словами закончил одну из глав Антон Чехов. Дама с собачкой, анализ образа которой был представлен выше, и чья фамилия (Гуров успел это узнать) была Дидериц, отправилась в далекий волжский город. А по возвращении в Москву Гуров начинает постепенно все острее ощущать контраст между солнечной Ялтой и холодной столицей, между беззаботнывремяпрепровождением и скучной работой в банке. И, наконец, между чистым, возвышенным чувством и жизнью обывателей, которые ничем не интересуются, кроме карт, вина и еды.

А осетрина-то с душком!
Ощущения человека, который после пребывания в состоянии эйфории вынужден вернуться в серую действительность, изобразил мастерски Чехов. «Дама с собачкой» анализ которой уже дал представление о некоторых реалистических штрихах, дополняющих картину столкновения романтики и суровой реальности, имеет еще один довольно интересный в этом отношении фрагмент. Гуров все больше начинает тосковать. И все отчетливее он понимает, что причина его грусти не в приятных ялтинских прогулках под луной, которые ушли в прошлое. Все дело в спутнице, чей образ навязчиво присутствует и в настоящем. Но дома говорить об этом он не может. Вне дома – не с кем. Однажды, после очередного званого обеда, он выходит из ресторана на улицу в сопровождении одного из приятелей-чиновников, и желание поделиться своим романтичным настроением побеждает. Гуров неуверенно начинает свой рассказ о милой женщине, с которой ему довелось свести знакомство в Ялте. Но чиновник не слушает. Он садится в сани и, проезжая несколько метров, выкрикивает романтическому герою об осетрине, которую давеча подавали во время трапезы, и чья свежеть подвергается сомнению. Изображение столкновения романтика и обывателя в этом месте мастерски завершено. Рассказ «Дама с собачкой», краткий анализ которого позволяет утверждать, что именно упоминание об «осетрине с душком» является кульминацией, далее раскрывает полностью образ Гурова.

Высокий забор
Под видом деловой поездки в Петербург, Гуров отправляется на поиски ялтинской дамы. В этой части истинным художником проявляется себя Чехов. «Дама с собачкой», анализ которой прежде всего касается художественных средств, использованных писателем, не имеет прямого описания состояния угнетенности. В рассказе отсутствует изображение душевных терзаний Гурова. И ничего не говорится о его тоске. Внутренний мир героя передан автором посредством упоминания всяческих деталей. Гуров приезжает в незнакомый город и снимает номер в гостинице. Там видит он серый суконный ковер, запыленную чернильницу, статуэтку однорукого всадника. А когда найден дом Дидерица, взору открывается высокий забор, утыканный гвоздями. Все эти элементы рисуют картину серости, однообразия, уныния.

Встреча
Особое место занимает образ провинциального театра в произведении «Дама с собачкой». Анализ рассказа не призван раскрывать негативное отношение писателя к недостаткам социального общества. В былые времена критиков возмущало невнимание автора рассказа к проблемам буржуазного брака. Одного Чехов был прежде всего художником. А потому его интересовала человеческая душа. И неизменным средством для него был скрытый, еле уловимый подтекст. Анализ произведения «Дама с собачкой» – это изучений таких мелких деталей, как схожесть Дидерица с лакеем, образ местного губернатора, упоминание вульгарной лорнетки, которая была в руках у молодой дамы.

Свидания в Москве
Анализ рассказа Чехова «Дама с собачкой» должен также затрагивать тему истинной и ложной сторон жизни. Гуров начинает встречаться со своей возлюбленной в одной из московских гостиниц. Она регулярно приезжает и сразу же отправляет к нему с посланием человека в красной шапке. Достаточно подробно изображено то, как Гуров провожает свою дочь в гимназию, беседует с ней, рассказывая о природных явлениях, а между тем думает о своей тайной жизни, которая является истинной. И парадокс заключается в том, что ложь открыта для окружающих и одобряется ими. Произведение прерывается на полуслове. В этом характерная черта малой прозы Чехова. Герои долгими вечерами обсуждают, как избавиться от необходимости врать и прятаться. Но оба они понимают, что все только начинается… Таков анализ рассказа «Дама с собачкой». Чехов смог в этом произведении, используя множество неприметных деталей, изобразить столкновение мира романтика и обывателя, поэзии и прозы, высокого и земного. В этом и заключается уникальный дар писателя, который воспринимал и любил мир в любом качестве – как в прекрасном и возвышенном, так и в сером и убогом.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

«Дама с собачкой». Наиболее откровенно и вместе с тем наиболее поэтично тема открытости новым, пока еще неведомым формам бытия звучит в рассказе «Дама с собачкой» — одном из лучших произведений ялтинского периода, общепризнанном шедевре чеховской прозы. Случайная встреча на курорте в Ялте Дмитрия Гурова и Анны Сергеевны, людей вполне обыкновенных и искавших, как по крайней мере кажется поначалу, лишь заурядного любовного приключения, неожиданно перерастает в большую, настоящую любовь, окрыляющую и одухотворяющую их обоих. Хотя Гуров женат, а Анна Сергеевна замужем, их семейная жизнь не приносит им счастья, более того — угнетает и тяготит их, не позволяя раскрыть в себе то лучшее, к чему бессознательно тянутся их души. В «Даме с собачкой» Чехов не боится поставить под вопрос традиционный идеал супружеской верности (что, между прочим, резко отличает его от позднего Л. Толстого, автора «Анна Карениной» и «Крейцеровой сонаты», которому этот идеал представлялся незыблемым и не подлежащим никакой критике). Писатель не выступает против брака как такового, но он хочет сказать, что бывают случаи, когда брак становится препятствием на пути к духовному пробуждению личности. И Гуров, и Анна Сергеевна, один — изменяя жене, другая — мужу, с точки зрения общепринятой морали поступают дурно. Но автор берет под защиту своих героев, оправдывает их, показывая, как много им дала их любовь друг к другу. Благодаря этой любви оба они сумели увидеть, что в жизни, помимо ее привычных, обычных, порою пошлых проявлений, существует еще что-то, чего они раньше не знали и о чем даже не подозревают ни жена Гурова, ни муж Анны Сергеевны, которого Чехов совсем не случайно наделяет труднопроизносимой и неприятно-холодно звучащей фамилией — фон Дидериц. Центральное место в общей композиции рассказа занимает эпизод, когда герои сидят на скамье на берегу моря и Гуров как будто впервые начинает постигать сказочную красоту мира (ему нравятся и глухой шум моря, и горы, и облака на широком небе), заставляющую его задуматься о существовании «высших целей бытия», иными словами, об истинном — добром и светлом — смысле жизни.

В финале рассказа герои ясно видят, насколько вдруг открывшийся им смысл пока еще далек от того, чтобы пропитать собой всю человеческую жизнь. Отсюда сильная нотка грусти, окрашивающая финал произведения. Но он не только грустен; к грусти примешивается, пусть и несколько туманная, надежда на то, что, при искренней готовности со стороны человека пройти все необходимые препятствия и испытания, неведомый, постоянно ускользающий смысл жизни будет найден. «И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается» — таковы последние слова рассказа.

Идея прекрасного будущего. Однако наиболее частым обозначением неведомого и высшего у позднего Чехова становится понятие прекрасного будущего. Только в будущем, по Чехову, оно могло бы по-настоящему проявиться и развернуться в полную силу. Отсюда возникает новое важное противопоставление: будущее, где люди станут открытыми, и прошлое, а также живущее прошлым настоящее, где преобладают люди закрытого типа, подобные Беликову, Старцеву или фон Дидерицу из «Дамы с собачкой». Ярче всего тема будущего звучит в рассказах «Случай из практики» и «Невеста», последнем произведении Чехова, можно сказать, его духовном завещании.

0

283

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  ЧИТАЕМ ЧЕХОВА

Чехов Антон Павлович
МОЯ ЖИЗНЬ
Рассказ провинциала

(ОТРЫВОК ИЗ РАССКАЗА)

I

Управляющий сказал мне: "Держу вас только из уважения к вашему почтенному батюшке, а то бы вы у меня давно полетели". Я ему ответил: "Вы слишком льстите мне, ваше превосходительство, полагая, что я умею летать". И потом я слышал, как он сказал: "Уберите этого господина, он портит мне нервы".
Дня через два меня уволили. Итак, за все время, пока я считаюсь взрослым, к великому огорчению моего отца, городского архитектора, я переменил девять должностей. Я служил по различным ведомствам, но все эти девять должностей были похожи одна на другую, как капли воды: я должен был сидеть, писать, выслушивать глупые или грубые замечания и ждать, когда меня уволят.
Отец, когда я пришел к нему, сидел глубоко в кресле, с закрытыми глазами. Его лицо, тощее, сухое, с сизым отливом на бритых местах (лицом он походил на старого католического органиста), выражало смирение и покорность. Не отвечая на мое приветствие и не открывая глаз, он сказал:
- Если бы моя дорогая жена, а твоя мать была жива, то твоя жизнь была бы для нее источником постоянной скорби. В ее преждевременной смерти я усматриваю промысл божий. Прошу тебя, несчастный, - продолжал он, открывая глаза, - научи, что мне с тобою делать?
Прежде, когда я был помоложе, мои родные и знакомые знали, чти со мною делать: одни советовали мне поступить в вольноопределяющиеся, другие - в аптеку, третьи - в телеграф; теперь же, когда мне уже минуло двадцать пять и показалась даже седина в висках, и когда я побывал уже и в вольноопределяющихся, и в фармацевтах, и на телеграфе, все земное для меня, казалось, было уже исчерпано, и уже мне не советовали, а лишь вздыхали или покачивали головами.
- Что ты о себе думаешь? - продолжал отец. - В твои годы молодые люди имеют уже прочное общественное положение, а ты взгляни на себя: пролетарий, нищий, живешь на шее отца!
И по обыкновению он стал говорить о том, что теперешние, молодые люди гибнут, гибнут от неверия, материализма и излишнего самомнения и что надо запретить любительские спектакли, так как они отвлекают молодых людей от религии и обязанностей.
- Завтра мы пойдем вместе, и ты извинишься перед управляющим и пообещаешь ему служить добросовестно, - заключил он. - Ни одного дня ты не должен оставаться без общественного положения.
- Я прошу вас выслушать меня, - сказал я угрюмо, не ожидая ничего хорошего от этого разговора. - То, что вы называете общественным положением, составляет привилегию капитала и образования. Небогатые же и необразованные люди добывают себе кусок хлеба физическим трудом, и я не вижу основания, почему я должен быть исключением.
- Когда ты начинаешь говорить о физическом труде, то это выходит глупо и пошло! - сказал отец с раздражением. - Пойми ты, тупой человек, пойми, безмозглая голова, что у тебя, кроме грубой физической силы, есть еще дух божий, святой огонь, который в высочайшей степени отличает тебя от осла или от гада и приближает к божеству! Этот огонь добывался тысячи лет лучшими из людей. Твой прадед Полознев, генерал сражался при Бородине, дед твой был поэт, оратор и предводитель дворянства, дядя - педагог, наконец, я, твой отец, - архитектор! Все Полозневы хранили святой огонь для того, чтобы ты погасил его!
- Надо быть справедливым, - сказал я. - Физический труд несут миллионы людей.
- И пускай несут! Другого они ничего не умеют делать! Физическим трудом может заниматься всякий, даже набитый дурак и преступник, этот труд есть отличительное свойство раба и варвара, между тем как огонь дан в удел лишь немногим!
Продолжать этот разговор было бесполезно. Отец обожал себя, и для него было убедительно только то, что говорил он сам. К тому же я знал очень хорошо, что это высокомерие, с каким он отзывался о черном труде, имело в своем основании не столько соображения насчет святого огня, сколько тайный страх, что я поступлю в рабочие и заставлю говорить о себе весь город; главное же, все мои сверстники давно уже окончили в университете и были на хорошей дороге, и сын управляющего конторой Государственного банка был уже коллежским асессором, я же, единственный сын, был ничем! Продолжать разговор было бесполезно и неприятно, но я все сидел и слабо возражал, надеясь, что меня, наконец, поймут. Ведь весь вопрос стоял просто и ясно и только касался способа, как мне добыть кусок хлеба, но простоты не видели, а говорили мне, слащаво округляя фразы, о Бородине, о святом огне, о дяде, забытом поэте, который когда-то писал плохие и фальшивые стихи, грубо обзывали меня безмозглою головой и тупым человеком. А как мне хотелось, чтобы меня поняли! Несмотря ни на что, отца и сестру я люблю, и во мне с детства засела привычка спрашиваться у них, засела так крепко, что я едва ли отделаюсь от нее когда-нибудь; бываю я прав или виноват, но я постоянно боюсь огорчить их, боюсь, что вот у отца от волнения покраснела его тощая шея и как бы с ним не сделался удар.
- Сидеть в душной комнате, - проговорил я, - переписывать, соперничать с пишущею машиной для человека моих лет стыдно и оскорбительно. Может ли тут быть речь о святом огне!
- Все-таки это умственный труд, - сказал отец. - Но довольно, прекратим этот разговор, и во всяком случае я предупреждаю: если ты не поступишь опять на службу и последуешь своим презренным наклонностям, то я и моя дочь лишим тебя нашей любви. Я лишу тебя наследства - клянусь истинным богом!
Совершенно искренно, чтобы показать всю чистоту побуждений, какими я хотел руководиться во всей своей жизни, я сказал:
- Вопрос о наследстве для меня не представляется важным. Я заранее отказываюсь от всего.
Почему-то, совершенно неожиданно для меня, эти слова сильно оскорбили отца. Он весь побагровел.
- Не смей так разговаривать со мною, глупец! - крикнул он тонким, визгливым голосом. - Негодяй! - И быстро и ловко, привычным движением ударил меня по щеке раз и другой. - Ты стал забываться!
В детстве, когда меня бил отец, я должен был стоять прямо, руки по швам, и глядеть ему в лицо. И теперь, когда он бил меня, я совершенно терялся и, точно мое детство все еще продолжалось, вытягивался и старался смотреть прямо в глаза. Отец мой был стар и очень худ, но, должно быть, тонкие мышцы его были крепки, как ремни, потому что дрался он очень больно.
Я попятился назад в переднюю, и тут он схватил свой зонтик и несколько раз ударил меня по голове и по плечам; в это время сестра отворила из гостиной дверь, чтобы узнать, что за шум, но тотчас же с выражением ужаса и жалости отвернулась, не сказав в мою защиту ни одного слова.
Намерение мое не возвращаться в канцелярию, а начать новую рабочую жизнь, было во мне непоколебимо. Оставалось только выбрать род занятия - и это не представлялось особенно трудным, так как мне казалось, что я был очень силен, вынослив, способен на самый тяжкий труд. Мне предстояла однообразная рабочая жизнь с проголодью, вонью и грубостью обстановки, с постоянною мыслью о заработке и куске хлеба. И - кто знает? - возвращаясь с работы по Большой Дворянской, я, быть может, не раз еще позавидую инженеру Должикову, живущему умственным трудом, но теперь думать обо всех этих будущих моих невзгодах мне было весело. Когда-то я мечтал о духовной деятельности, воображая себя то учителем, то врачом, то писателем, но мечты так и остались мечтами. Наклонность к умственным наслаждениям, - например, к театру и чтению, - у меня была развита до страсти, но была ли способность к умственному труду, - не знаю. В гимназии у меня было непобедимое отвращение к греческому языку, так что меня должны были взять из четвертого класса. Долго ходили репетиторы и приготовляли меня в пятый класс, потом я служил по различным ведомствам, проводя большую часть дня совершенно праздно, и мне говорили, что это - умственный труд; моя деятельность в сфере учебной и служебной не требовала ни напряжения ума, ни таланта, ни личных способностей, ни творческого подъема духа: она была машинной; а такой умственный труд я ставлю ниже физического, презираю его и не думаю, чтобы он хотя одну минуту мог служить оправданием праздной, беззаботной жизни, так как сам он не что иное, как обман, один из видов той же праздности. По всей вероятности, настоящего умственного труда я не знал никогда.
Наступил вечер. Мы жили на Большой Дворянской - это была главная улица в городе, и на ней по вечерам, за неимением порядочного городского сада, гулял наш beau monde. Эта прелестная улица отчасти заменяла сад, так как по обе стороны ее росли тополи, которые благоухали, особенно после дождя, и из-за заборов и палисадников нависали акации, высокие кусты сирени, черемуха, яблони. Майские сумерки, нежная молодая зелень с тенями, запах сирени, гуденье жуков, тишина, тепло - как все это ново и как необыкновенно, хотя весна повторяется каждый год! Я стоял у калитки и смотрел на гуляющих. С большинством из них я рос и когда-то шалил вместе, теперь же близость моя могла бы смутить их, потому что одет я был бедно, не по моде, и про мои очень узкие брюки и большие, неуклюжие сапоги говорили, что это у меня макароны на кораблях. К тому же в городе у меня была дурная репутация оттого, что я не имел общественного положения и часто играл в дешевых трактирах на бильярде, и еще оттого, быть может, что меня два раза, без всякого с моей стороны повода, водили к жандармовому офицеру.
В большом доме напротив, у инженера Должикова играли на рояле. Начинало темнеть, и на небе замирали звезды. Вот, медленно, отвечая на поклоны, прошел отец в старом цилиндре с широкими загнутыми вверх полями, под руку с сестрой.
- Взгляни! - говорил он сестре, указывая на небо тем самым зонтиком, которым давеча бил меня. - Взгляни на небо! Звезды, даже самые маленькие, все это миры! Как ничтожен человек в сравнении со вселенной!
И говорил он это таким тоном, как будто ему было чрезвычайно лестно и приятно, что он так ничтожен. Что это за бездарный человек! К сожалению, он был у нас единственным архитектором, и за последние пятнадцать - двадцать лет, на моей памяти, в городе не было построено ни одного порядочного дома. Когда ему заказывали план, то он обыкновенно чертил сначала зал и гостиную; как в былое время институтки могли танцевать только от печки, так и его художественная идея могла исходить и развиваться только от зала и гостиной. К ним он пририсовывал столовую, детскую, кабинет, соединяя комнаты дверями, и потом все они неизбежно оказывались проходными, и в каждой было по две, даже по три лишних двери. Должно быть, идея у него была неясная, крайне спутанная, куцая; всякий раз, точно чувствуя, что чего-то не хватает, он прибегал к разного рода пристройкам, присаживая их одну к другой, и я как сейчас вижу узкие сенцы, узкие коридорчики, кривые лестнички, ведущие в антресоли, где можно стоять только согнувшись и где вместо пола - три громадных ступени вроде банных полок; а кухня непременно под домом. со сводами и с кирпичным полом. У фасада упрямое, черствое выражение, линии сухие, робкие, крыша низкая, приплюснутая, а на толстых, точно сдобных трубах непременно проволочные колпаки с черными визгливыми флюгерами. И почему-то все эти, выстроенные отцом, дома, похожие друг на друга, смутно напоминали мне его цилиндр, его затылок, сухой и упрямый. С течением времени в городе к бездарности отца пригляделись, она укоренилась и стала нашим стилем.
Этот стиль отец внес и в жизнь моей сестры. Начать с того, что он назвал ее Клеопатрой (как меня назвал Мисаилом). Когда она была еще девочкой, он пугал ее напоминанием о звездах, о древних мудреца, о наших предках, подолгу объяснял ей, что такое жизнь, что такое долг; и теперь, когда ей было уже двадцать шесть лет, продолжал то же самое, позволяя ей ходить под руку только с ним одним и воображая почему-то, что рано или поздно должен явиться приличный молодой человек, который пожелает вступить с нею в брак из уважения к его личным качествам. А она обожала отца, боялась и верила в его необыкновенный ум.
Стало совсем темно, и улица мало-помалу опустела.

0

284

http://r-prostory.ru/melihovo/Chehov.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

Краткое содержание Чехов - Моя жизнь

Рассказ ведётся от первого лица. Рассказчик по имени Мисаил Полознев вместе с отцом-архитектором и сестрой Клеопатрой живёт в провинциальном городе. Их мать умерла. Отец воспитывал детей в строгости и, когда они стали взрослыми людьми, продолжает требовать полного подчинения. Это ему удаётся с Клеопатрой, но Мисаил вышел из подчинения. Он меняет одну работу за другой, не умея ужиться с начальниками и не желая заниматься скучным канцелярским трудом. Он не может и не хочет раствориться в скуке и пошлости провинциальной жизни. Мечтает о настоящем деле. Это злит отца, пугает сестру. Часто герой посещает любительские спектакли в богатом помещичьем доме Ажогиных. Собирается местное общество, приходят две девушки: дочь инженера Маша Должникова и Анюта Благово — дочь товарища председателя суда. Анюта тайно влюблена в Мисаила. Через отца она помогает ему поступить на работу к инженеру Должикову на строительство железной дороги. Должиков — надменный, неумный человек и к тому же изрядный хам. Разговаривая, он как бы постоянно забывает, что перед ним сын городского архитектора, унижает, как обычного безработного. Вступив в должность телеграфиста, Мисаил встречает Ивана Чепракова, сына генеральши, приятеля детства. Он спившийся человек, который не понимает смысла в своей работе и целыми днями ничего не делает. Между прочим они вспоминают, что Мисаила прозвали в детстве — «Маленькая польза». Все вместе: Должиков, Ажогины, отец Мисаила, Чепраков — они представляют картину провинциальной интеллигенции, разложившейся, ворующей, растерявшей начатки образования. Мисаил все это видит и не может с этим примириться. Его тянет к простым людям, рабочим и мужикам. Он идёт работать маляром под началом подрядчика Андрея Иванова (в городе его звали Редькой и говорили, что это настоящая его фамилия). Это странный человек, немного философ. Его любимая фраза: «Тля ест траву, ржа — железо, а лжа — душу». Стоило Мисаилу стать рабочим, как «благородная» часть города отворачивается от него. Даже Анюта Благово сказала, чтобы он не здоровался с ней на глазах у всех. Отец проклинает сына Теперь Мисаил живёт в городском предместье у своей няни Карповны и её приёмного сына мясника Прокофия. Последний — как бы Мисаил наоборот. Он из мужиков, но тянется в «благородные». Говорит он так: «Я вам, мамаша, могу снисхождение сделать... В сей земной жизни буду вас питать на старости лет в юдоли, а когда помрёте, на свой счёт схороню». Мисаил и Прокофий не любят друг друга, А вот маляры относятся к Мисаилу с почтением: нравится, что он не пьёт и не курит и ведёт степенную жизнь. Мисаила часто посещают сестра и брат Анюты доктор Владимир Благово. Он влюблён в Клеопатру, и она любит его. Но он женат, встречаются они тайно. Между доктором и Мисаилом идут разговоры о смысле существования, о прогрессе и т. п. Мисаил думает, что каждый человек обязан заниматься физическим трудом, никто не имеет права пользоваться плодами чужого труда. В его словах проскальзывают идеи Толстого. Доктор же поклонник европейского прогресса и противник личного самосовершенствования. В то же время это уставший от жизни и изолгавшийся человек, живущий двойной жизнью. Кто-то иногда присылает Мисаилу чаю, лимонов, печенья и жареных рябчиков, вероятно, чтобы облегчить ему тяжесть жизни. (Позже выяснится, что это делала Анюта Благово.) Наконец «благородные» примиряются с его поступком, даже начинают открыто его уважать. К нему приходит Маша Должикова и жалуется на скуку, называет его «самым интересным человеком в городе» и просит бывать в их доме. В гостях все просят рассказать о малярах; видно, что жизнь простого люда кажется чем-то экзотическим, неизведанным. И опять споры о смысле жизни, о прогрессе. В отличие от «общества» отец Мисаила не может простить ему ухода из дома. Он обращается к губернатору с просьбой оказать влияние на сына, который, по его мнению, порочит честь дворянина. Губернатор ничего не может сделать и только оказывается в неловком положении, вызвав Мисаила на беседу. В жизни героя вновь серьёзная перемена. Маша Должикова и он влюблены друг в друга и становятся мужем и женой. Поселяются в имении Дубечня, которое инженер Должиков купил у генеральши Чепраковой, с азартом начинают заниматься сельским хозяйством. Эта работа увлекает Мисаила. Поначалу она нравится и Маше. Она выписывает книги по сельскому хозяйству, строит в деревне школу и пытается наладить контакт с мужиками. Но это ей плохо удаётся. Мужики стараются их обманывать, пьют, работают нехотя и не стесняясь грубят Маше: «Пошла бы сама и возила!» Они явно принимают Мисаила и Машу за дураков и ненастоящих хозяев. Маша очень быстро разочаровалась в мужиках и деревенской жизни. Мисаил смотрит на все глубже. Он видит, что при всей развращённости в мужиках сохранилась душевная чистота. Они хотят справедливости и обозлены тем, что должны работать на праздных людей. В том, что они ежедневно трудятся и не имеют времени на скуку, — их преимущество перед «благородными». Но Маша не хочет этого понимать. Выясняется, что она не столько любила Мисаила, сколько хотела свободы и самостоятельности. Она птица другого полёта. Однажды она уезжает и не возвращается. Мисаил получает письмо, где она пишет, что едет с отцом в Америку и просит развода. Мисаил тяжело переживает; с потерей Маши как бы кончается все светлое в его жизни и наступают серые будни, начинается просто «жизнь» без надежд и идеалов. «Жизнь» осложняется тем, что сестра Мисаила ушла от отца и живёт с братом. Она беременна от доктора и больна чахоткой. Мисаил просит отца позаботиться о ней, но тот прогоняет сына и не желает простить дочь. Прокофий, сын няни, тоже требует, чтобы Мисаил с беременной сестрой покинул его дом, ибо — «за такую юдоль люди не похвалят ни нас, ни вас». А вот Редька — жалеет Мисаила и сестру и осуждает доктора: «Ваше высокоблагородие, не будет вам царства небесного!» Доктор шутливо парирует: «Что же делать, надо быть кому-нибудь и в аду». Последняя глава рассказа — своеобразный эпилог. Рассказчик «постарел, стал молчалив, суров»; он работает подрядчиком вместо Редьки. В доме отца не бывает. Его жена живёт за границей. Сестра умерла, оставив дочь. Вместе с малюткой Мисаил по праздникам ходит на могилу сестры и иногда встречает там Анюту Благово. Она, видимо, по-прежнему любит Мисаила и по-прежнему скрывает это. Лаская маленькую дочь Клеопатры, племянницу Мисаила, она даёт волю чувствам, но — едва входят в город, становится строга и холодна, словно между ней и девочкой ничего не было.

Комментарий к рассказу "Моя жизнь"

    (Рассказ провинциала)

Впервые — в «Ежемесячных литературных приложениях» к журналу «Нива», 1396, № 10 — 12, октябрь, — декабрь, с подзаголовком «Повесть Антона Чехова». С подзаголовком «Рассказ провинциала», многочисленными исправлениями, с изменением в делении глав вошло в сборник Чехова «Рассказы. 1. «Мужики». 2. «Моя жизнь» (СПб., 1897) и в его последующие, 2 — 7 издания (начиная с 4-го издания — под названием: «Мужики» и «Моя жизнь»). С небольшими поправками и сокращениями Чехов включил повесть в т. 9 Собр. соч.

Как видно из писем Чехова 1896 г., жанр произведения, над которым он работал, был недостаточно ясен. «Пишу роман для «Нивы»», — сообщает он И. Н. Потапенко 8 апреля, а 27 апреля пишет редактору «Нивы» А. А. Тихонову (А. Луговому): «Сим извещаю Вас, что рассказ, который я пишу для «Нивы», уже подваливает к концу второго листа. Называться он будет, кажется «Моя женитьба» — наверное еще не могу сказать, — сюжет из жизни провинциальной интеллигенции». В дальнейшем Чехов останавливается на определении «повесть», однако, продолжает колебаться в выборе названия. Посылая Луговому начало повести 16 июня.

Чехов пишет: «Какое будет название, — неизвестно. «Моя женитьба» мне уже не нравится». 13 сентября, посылая исправленную корректуру, Чехов сообщал Луговому: «Я телеграфировал Вам название повести: «Моя жизнь». Но это название кажется мне отвратительным, особенно слово «моя». Не лучше ли будет «В девяностых годах»?».

Чехов неоднократно выражал опасения, что его повесть «может не сгодиться для «Нивы» по цензурным условиям». Эти опасения не оказались беспочвенными: «А что сделала цензура из моей повести! Это ужас, ужас! Конец повести обратился в пустыню», — писал Чехов А. С. Суворину 8 ноября 1896 г.

Л. Н. Толстой считал, что «прототипом героя Антона Павловича послужил небезызвестный опрошенец князь В. В. Вяземский, вызывавший когда-то целый шум в печати» (свидетельство С. Т. Семенова — «Путь», 1913, № 2). Вяземский был серпуховским помещиком.

В строительстве школы для крестьянских детей в Дубечне отразились впечатления Чехова от строительства Талежской школы близ Мелихова. По свидетельству М. П. Чехова, в образах Карповны и Прокофия отражены черты тетки писателя Федосьи Яковлевны и мясника Прокофия, у которого она снимала комнату (М. П. Чехов. «Антон Чехов и его сюжеты». М., 1923, с. 17 — 18).

Редактор «Нивы» А. Луговой, получив рукопись, высоко оценил эту чеховскую повесть. «С одной стороны, — писал он Чехову 21 июня 1896 г., — она злободневна; но не настолько, чтобы приближаться к все еще модной толстовщине, с другой — она вечна, потому что страдания свободного духа, стремящегося освободиться от опутавшей его паутины житейских мелочей, были и будут, всегда и всюду одни и те же» (ГБЛ).

Восхищенный отзыв о «Моей жизни» дал в письме к Чехову писатель И. Л. Леонтьев (Щеглов). «Вот она, г-жа литература, в ее настоящем виде!» (1 янв. 1897 г., ГБЛ). И. Е. Репин, познакомившийся с повестью в сборнике, писал Чехову 13 дек. 1897 г.: «Моя жизнь» — вот это тронуло меня и произвело глубокое впечатление! Какая простота, сила, неожиданность; этот серый, обыденный тон, это прозаическое миросозерцание являются в таком новом увлекательном освещении, так близка душе делается вся эта история! Действующие лица становятся родными, и их жаль до слез… И как это ново! Как оригинально! А какой язык!» (ГБЛ). М. Горький писал Е. П. Пешковой в марте 1899 г.: «Вчера я прочитал «Мою жизнь». — Роскошь» (М. Горький и А. Чехов. Переписка, статьи, высказывания. М., 1951, с. 146).

Журнальная публикация повести прошла, однако, почти незамеченной критикой.
После выхода сборника, включающего «Мою жизнь» и «Мужиков», появились отклики в печати, среди, которых наибольший интерес представляет отзыв Я. Абрамова («Книжки Недели», 1898, июнь), высоко оценившего повесть. По его словам, Чехову удалось точно изобразить «нашу общерусскую жизнь». Чехов, полагает критик, «раскрывая перед нами с полной беспощадностью истинное значение явлений жизни, заставляет нас сознательно вырабатывать в себе то или иное миросозерцание, а отсюда и систему своего нравственного поведения».

    Е. М. Сахарова

0

285

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ

О ЧЕХОВЕ

Он был гостеприимен, как магнат. Хлебосольство у него доходило до страсти. Стоило ему поселиться в деревне, и он тотчас же приглашал к себе кучу гостей. Многим это могло показаться безумием: человек только что выбился из многолетней нужды, ему приходится таким тяжким трудом содержать всю семью - и мать, и брата, и сестру, и отца, у него нет ни гроша на завтрашний день, а он весь свой дом, сверху донизу, набивает гостями, и кормит их, и развлекает, и лечит!
      Снял дачу в украинском захолустье, еще не видел ее, еще не знает, какая она, а уже сзывает туда всяких людей из Моск-ны, из Петербурга, из Нижнего.
      А когда он поселился в подмосковной усадьбе, его дом стал похож на гостиницу. «Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах, - вспоминает его брат Михаил, - ночевали даже в сенях. Писатели, девицы - почитательницы таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками».
      Но ему было и этого мало.

.....

Страстная любовь к многолюдству сохранилась у Чехова до конца его дней. Уже в последней стадии чахотки, когда, «полуразрушенный, полужилец могилы», он приехал на короткое время в Москву, к нему на квартиру стало стекаться так много народу, что с утра до ночи у него не было минуты свободной. «У него непременно в течение дня кто-нибудь бывал», - вспоминает Вл. Ив. Немирович-Данченко и тут же отмечает невероятную странность: «Это его почти не утомляло, во всяком случае, он охотно мирился со своим утомлением».
      Если даже тогда, когда туберкулез окончательно подточил его силы, он «почти не утомлялся» от этой нескончаемой вереницы гостей, которые, сменяя друг друга, каждый день с утра до вечера приходили к нему со своими докуками, то что же сказать о его юных годах, когда он с жадностью нестерпимого голода набрасывался на новых и новых людей, обнаруживая при этом такую общительность, какой, кажется, не бывало ни у одного человека.
      Необыкновенно скорый на знакомства и дружбы, он в первые же годы своей жизни в Москве перезнакомился буквально со всею Москвою, со всеми слоями московского общества, а заодно изучил и Бабкино, и Чикино, и Воскресенск, и Звенигород и с гигантским аппетитом глотал все впечатления окружающей жизни.

0

286

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ

О ЧЕХОВЕ


Без этой его феноменальной общительности, без этой постоянной охоты якшаться с любым человеком, без этого жгучего его интереса к биографиям, нравам, разговорам, профессиям сотен и тысяч людей он, конечно, никогда не создал бы той грандиозной энциклопедии русского быта восьмидесятых и девяностых годов, которая называется мелкими рассказами Чехова.
      Если бы из всех этих мелких рассказов, из многотомного собрания его сочинений вдруг каким-нибудь чудом на московскую улицу хлынули все люди, изображенные там, все эти полицейские, акушерки, актеры, портные, арестанты, повара, богомолки, педагоги, помещики, архиереи, циркачи (или, как они тогда назывались, циркисты), чиновники всех рангов и ведомств, крестьяне северных и южных губерний, генералы, банщики, инженеры, конокрады, монастырские служки, купцы, певчие, солдаты, свахи, фортепьянные настройщики, пожарные, судебные следователи, дьяконы, профессора, пастухи, адвокаты, произошла бы ужасная свалка, ибо столь густого многолюдства не могла бы вместить и самая широкая площадь. Другие книги - например, Гончарова - рядом с чеховскими кажутся буквально пустынями, так мало обитателей приходится в них на каждую сотню страниц.
      Не верится, что все эти толпы людей, кишащие в чеховских книгах, созданы одним человеком, что только два глаза, а не тысяча глаз с такою нечеловеческой зоркостью подсмотрели, запомнили и запечатлели навек все это множество жестов, походок, улыбок, физиономий, одежд и что не одна тысяча сердец, а всего лишь одно вместило в себе боли и радости этой громады людей.
      И как весело ему было с людьми! С теми, кого он любил. А полюбиться ему было нетрудно, так как, хотя он был человек беспощадно насмешливый и каждого, казалось бы, видел насквозь, он при первом знакомстве с людьми почти всегда относился к ним с полной доверчивостью. И так неистощима была его душевная щедрость, что многих людей он был готов наделять богатствами своей собственной личности. И потому в его письмах мы так часто читаем:
      «Славный малый», «душа-человек», «великолепный парень», «симпатичный малый и прекрасный писатель», «милый человечина, теплый», «семья великолепная, теплая, и я к ней сильно привязался», «чудное, в высшей степени доброе и кроткое создание», «она так же хороша, как и ее братья, которые положительно очаровали меня», «человечина хороший и не без таланта», «такая симпатичная женщина, каких мало». И т. д.
      Казалось бы, что такое хозяева дачи, которую ты в качестве дачника снимаешь у них на короткие летние месяцы? Проходит лето, ты возвращаешься в город и забываешь о них навсегда. Но стоило Чехову снять дачу на юге у неведомых ему Линтваревых, и он сразу уверовал, что все они - а их было шестеро - очень милые люди, и на многие годы включил всю семью в круг своих близких друзей, или, по его выражению, «зажег неугасимую лампаду» перед этой семьей.
      И то же с семьей Киселевых, у которых он еще раньше три лета подряд снимал подмосковную дачу. Он сдружился не только с ними, но с их детьми, с их гостями и родственниками.
      И так же дружески сходился он почти со всеми редакторами, у которых ему случалось печататься, даже с Вуколом Лавровым и Саблиным, не говоря уж об Алексее Суворине.
      И до такой степени он был артельный, хоровой человек, что даже писать мечтал не в одиночку, а вместе с другими и готов был приглашать к себе в соавторы самых неподходящих людей.
      «Слушайте, Короленко… Будем вместе работать. Напишем драму. В четырех действиях. В две недели».
      Хотя Короленко никаких драм не писал и к театру не имел никакого отношения.
      И Билибину:
      «Давайте вместе напишем водевиль в 2-х действиях!.. Придумайте 1-е действие, а я - 2-е… Гонорар пополам» (13, 174).
      И Суворину:
      «Давайте напишем трагедию "Олоферн" на мотив оперы "Юдифь", где заставим Юдифь влюбиться в Олоферна… Сюжетов много. Можно "Соломона" написать, можно взять Наполеона III и Евгению или Наполеона I на Эльбе» (14, 234).
      И ему же через несколько лет:
      «Давайте напишем два-три рассказа… Вы начало, а я конец» (15, 275).
      И даже с Гольцевым, профессором-юристом, совершенно непригодным для изящной словесности, он не прочь засесть за писание драмы, «которую, пожалуй, и написали бы, коли тебе хочется. Мне хочется. Подумай-ка» (16, 110).
      Это желание великого мастера дружески сотрудничать с любыми, даже самыми малыми авторами было у него непритворно, так как при первой возможности он охотно принимался за такое сотрудничество.
      Щепкина-Куперник вспоминает:
      «Как-то Антон Павлович затеял писать со мной вдвоем одноактную пьесу и написал мне для нее длинный первый монолог».
      А когда? А.С. Суворин принял было предложение Чехова и согласился на совместное писание драмы, Чехов со своей обычной энергией, что называется засучив рукава, тотчас же взялся за это дело и детально разработал в длиннейшем письме все десять характеров пьесы, и не его вина, если это дело распалось.
      И путешествовать любил он в компании. В Иран он собирался вместе с сыном Суворина, в Африку - с Максимом Ковалевским, на Волгу - с Потапенко, в донецкие степи - с Плещеевым.
      «Насчет поездки в Бабкино на масленой неделе вся моя шайка разбойников решила так: ехать!» - писал он Алексею Киселеву (14, 43).
      «Я часто думаю: не собраться ли нам большой компанией и не поехать ли за границу? Это было бы и дешево и весело», - писал он Линтваревой в 1894 году (16, 171).
      Работать с людьми и скитаться с людьми, но больше всего он любил веселиться с людьми, озорничать, хохотать вместе с ними. «Ездили мы на четверике, в дедовской, очень удобной коляске, - пишет он Плещееву из Сум в конце восьмидесятых годов. - Смеху, приключений, недоразумений, остановок, встреч по дороге было многое множество… Ах, если бы Вы были с нами и видели нашего сердитого ямщика Романа, на которого нельзя было глядеть без смеха… Ели мы и пили каждые полчаса… смеялись до колик… После самой сердечной, радостной встречи поднялся общий беспричинный хохот, и этот хохот повторялся потом аккуратно каждый вечер» (14, 128-129).
      Хохот был совсем не беспричинный, потому что его причиной был Чехов.

0

287

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ

О ЧЕХОВЕ

Этого молодого, бессмертно веселого хохота Чехову было отпущено столько, что, чуть только у него среди его тяжелых трудов выдавался хотя бы час передышки, веселье так и било из него, и невозможно было не хохотать вместе с ним. То нарядится в бухарский халат, вымажет себе лицо сажей, наденет чалму и разыгрывает из себя «бедуина», то загримирует себя прокурором, облачится в шитый золотом великолепный мундир, принадлежащий хозяину дачи, и произносит обвинительную речь против друга своего Левитана, речь, которая, по словам его брата, «всех заставляла умирать от хохота». Чехов обвинял Левитана и в уклонении от воинской повинности, и в тайном винокурении, и в содержании тайной кассы ссуд и заранее приглашал на это шутовское судилище другого своего приятеля, архитектора Шехтеля, в качестве гражданского истца.
      Сунуть московскому городовому в руки тяжелый арбуз, обмотанный толстой бумагой, и сказать ему с деловито-озабоченным видом: «Бомба!.. Неси в участок, да смотри осторожнее», - или уверить наивную до святости молодую писательницу, что его голуби с перьями кофейного цвета происходят от помеси голубя с кошкой, живущей в том же дворе, так как шерсть у этой кошки точно такой же окраски, или нарядить хулиганом жену Михаила и написать ей медицинское свидетельство, что она «больна чревовещанием», - к этой проказливости его тянуло всегда.
      Разбил себе голову пьяный поэт. Чехов приехал лечить его и прихватил с собою одного молодого писателя. «Кто это с вами?» - «Фельдшер». - «Дать ему за труды?» - «Непременно». - «Сколько?» - «Копеек тридцать».
      И молодому писателю с благодарностью вручили три гривенника.
      В этом чисто детском тяготении ко всяким озорным мистификациям, арлекинадам, экспромтам Чехов был очень похож на другого великого хохотуна и жизнелюбца - на Диккенса.

0

288

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Портрет Корнея Чуковского
кисти И. Е. Репина, 1910 год

Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ
О ЧЕХОВЕ

Когда же этот счастливейший из русских великих талантов, заразивший своей бессмертной веселостью не только современников, но и миллионы еще не рожденных потомков, заплакал от гневной тоски, вызванной в нем «проклятой расейс-кой действительностью», - он и здесь обнаружил свою могучую власть над людьми.
      Даже молодой Максим Горький, совершенно несклонный в те годы к слезам, и тот поддался этой власти. Вскоре после появления в печати чеховского рассказа «В овраге» Горький сообщил Чехову из Полтавской губернии:
      «Читал я мужикам "В овраге". Если бы вы видели, как это хорошо вышло! Заплакали хохлы, и я заплакал с ними»

...

Таково было могущество чеховской скорби: даже профессионалы актеры после полусотни репетиций, после тридцати девяти представлений, когда пьеса давно уже стала для них...

И как любили тогдашние люди покоряться этой чеховской тоске! Какой она казалась им прекрасной, облагораживающей, поэтичной, возвышенной! И главное (повторяю) - какая проявилась в ней необыкновенная сила: не было в литературе всего человечества другого такого поэта, который без всякого нагромождения ужасов, при помощи одной только тихой и сдержанной лирики мог исторгать у людей столько слез!
      Ибо то, что многие - главным образом реакционные - критики предпочитали считать мягкой, элегической жалобой, на самом деле было грозным проклятием всему бездушному и бездарному строю, создавшему Цыбукиных, Ионычей, унтеров Пришибеевых, «человеков в футляре» и др.
      Словом, в грусти он оказался так же могуч, как и в радости! И там и здесь, на этих двух полюсах человеческих чувств, у него равно великая власть над сердцами.
      Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.
      Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», - полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.

0

289

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Портрет Корнея Чуковского
кисти И. Е. Репина, 1910 год

Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ
О ЧЕХОВЕ

Но и в грусти и в радости до последнего вздоха оставалось при нем его художественное восхищение миром, которое в виде чудесной награды смолоду дается великим поэтам и не покидает их в самые черные дни.

      Сколько мудрейших безуспешно пытались «жизнь полюбить больше, чем смысл ее», - полюбить прежде логики и даже наперекор всякой логике, как упорно тщились они убедить и себя и других, что «пусть они не верят в порядок вещей, но дороги им клейкие, распускающиеся весной листочки», это оставалось одной декларацией и почти никогда не осуществлялось на деле, потому что все клейкие листочки всех на свете лесов и садов не могли заслонить от них мучительного «порядка вещей». А Чехову не нужно было ни малейших усилий, чтобы в те минуты, когда мучительный порядок вещей переставал хоть на миг тяготить его ум, «нутром и чревом» отдаваться очарованиям жизни, и оттого-то в его книгах и письмах так много благодарности миру за то, что этот мир существует.

   Превозмогая обожанье, Я наблюдал, боготворя…
      «Так, знаешь, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на речку…» (13, 135), «То есть душу можно отдать не чистому за удовольствие поглядеть на теплое вечернее небо, на речки и лужицы…» (14,129), «Роскошь природа! Так бы взял и съел ее!» (13, 134).
      И он накидывался на нее, как обжора на лакомство. Она казалась ему восхитительно вкусной. Не осталось в России таких облаков, закатов, тропинок, березок, лунных и безлунных ночей, мартовских, августовских, январских пейзажей, которыми не лакомился бы он с ненасытной жадностью; и характерно, что в чеховских письмах гораздо больше говорится о природе, чем, например, в письмах таких общепризнанных поэтов природы, как Тютчев, Майков, Тургенев, Полонский и Фет. Природа для него всегда событие, и, говоря о ней, он, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.

Вообще связь его с природой была так неразрывна, что он в своих письмах либо проклинал ее, либо радовался ей до восторга, но никогда не чувствовал равнодушия к ней.
      Равнодушие вообще было чуждо ему, иначе он не был бы великим художником, и когда однажды, в начале девяностых годов, на короткое время нашла на него полоса равнодушия, даже не равнодушия, а житейской усталости, он почувствовал к себе самому отвращение, словно он болен постыдной болезнью. Так омерзительно было ему равнодушие. Ибо его главное, основное, всегдашнее чувство - жадный аппетит к бытию, любопытство к осязаемому, конкретному миру, ко всем его делам и явлениям. С полным правом он мог бы сказать о себе то, что говорит у него один из самых грустных его персонажей:
      «Я готов был обнять и вместить в свою короткую жизнь все, доступное человеку. Мне хотелось и говорить, и читать, и стучать молотом где-нибудь в большом заводе, и стоять на вахте, и пахать. Меня тянуло и на Невский, и в поле, и в море - всюду, куда хватало мое воображение» (8, 218).

      Это не беллетристика, а подлинное чеховское чувство, присущее ему во все времена.

И как горячо возразил он на угрюмую толстовскую притчу «Много ли человеку земли нужно?», где доказывалось, что человеку, хотя он и мечтает о захвате необъятных пространств, нужны только те три аршина, которые будут отведены для его погребения.
      «Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку… - писал он в "Крыжовнике". - Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить свои свойства и особенности своего свободного духа» (9, 269).
      Ибо «солнце не восходит два раза в день, и жизнь дается не дважды» (8, 226).
      Как издевался он над теми писателями, которые, домосед-ствуя в четырех стенах, наблюдают жизнь с одного лишь Тучкова моста: лежат себе на диване, в номере, а в соседнем номере направо какая-то немка жарит на керосинке котлеты, а налево - девки стучат бутылками пива по столу. И в конце концов писатель начинает смотреть на все «с точки зрения меблированных комнат» и пишет уже «только о немке, о девках, о грязных салфетках» (7, 501).

0

290

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Портрет Корнея Чуковского
кисти И. Е. Репина, 1910 год

Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ
О ЧЕХОВЕ

Но его отношение к природе отнюдь не ограничивалось пассивным созерцанием ее «богатств» и «роскошей».
Ему было мало художнически любоваться пейзажем, он и в пейзаж вносил свою неуклонную волю к созидательному преобразованию жизни. Никогда не мог он допустить, чтобы почва вокруг него оставалась бесплодной, и с такой страстью трудился над озеленением земли, что, глядя на него, было невозможно не вспомнить тех пылких лесоводов и садовников, которых он изобразил в своих книгах. Создавая в «Дяде Ване» образ фанатика древонасаждения Астрова, Чехов, в сущности, писал автопортрет.
      Этот образ лесовода-романтика, поэтически влюбленного в деревья, был так дорог Чехову, что на протяжении нескольких лет он обращался к этому образу трижды.
      Сначала - в письме к Суворину, где лесовод появляется в качестве «пейзажиста» Коровина, который в детстве посадил у себя во дворе небольшую березку. «Когда она позеленела и стала качаться от ветра, шелестеть и бросать маленькую тень, душа его [Коровина] наполнилась гордостью: он помог Богу создать новую березу, он сделал так, что на земле стало одним деревом больше!» (14, 197).
      Потом Коровин преображается в помещика Михаила Хру-щова, который так любит деревья и хлопочет о спасении каждого дерева, что соседи зовут его Лешим. Этого защитника и друга лесов Чехов даже поставил в центре всей пьесы, которая так и была названа - «Леший».
      В «Дяде Ване» Хрущов преображается в доктора Астрова, который говорит вслед за Лешим: «Когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что… если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я» (11, 204).
      Все это Чехов мог бы сказать о себе, потому что в деле озеленения земли, как и во всем остальном, был неутомимо активен. Еще гимназистом он насадил у себя в Таганроге небольшой виноградник, под сенью которого любил отдыхать. А когда поселился в разоренном и обглоданном Мелихове, он посадил там;около тысячи вишневых деревьев и засеял голые лесные участки елями, кленами, вязами, соснами, дубами и лиственницами - и Мелихово все зазеленело.
      А через несколько лет, поселившись в Крыму, на выжженном пыльном участке, он с таким же увлечением сажает и черешни, и шелковицы, и пальмы, и кипарисы, и сирень, и крыжовник, и вишни и, по его признанию, буквально блаженствует - «так хорошо, так тепло и поэтично. Просто один восторг» (18, 111).
      И, конечно, не раз он делится своим счастьем с другими: посылает родственникам семена в Таганрог, чтобы и те развели у себя хоть какой-нибудь сад. И дарит свои деревья соседу, чтобы и у соседа был сад.
      В своей любви к деревьям и цветам он стал признаваться смолоду. Едва только вступив на литературное поприще, он начал писать «Ненужную победу» (1882), где словно пунктиром намечена заветная тема его позднейших рассказов и пьес - о диком и бессмысленном истреблении деревьев:
      «Ручей должен быть под липами, - [говорит бродячий музыкант, истомленный мучительным зноем]. - Вот она, одна липа! А где же еще две? Их было ровно три, когда я десять лет назад пил здесь воду… Вырубили! Бедные липочки! И они понадобились кому-то!»

0

291

http://www.calend.ru/img/content_events/i1/1292.jpg
Антон Павлович Чехов

ЧЕХОВ О ПРИРОДЕ

«И эта редкая роскошь, - пишет он в "Драме на охоте" два года спустя, - собранная руками дедов и отцов, это богатство больших, полных роз… было варварски заброшено и отдано во власть сорным травам, воровскому топору… Законный владелец этого добра шел рядом со мной, и не один мускул его испитого и сытого лица не дрогнул при виде запущен ности и кричащей… неряшливости, словно не он был хозяином сада. Он не заметил голых, умерших за холодную зиму деревьев»

«Когда она позеленела и стала качаться от ветра, шелестеть и бросать маленькую тень, душа его [Коровина] наполнилась гордостью: он помог Богу создать новую березу, он сделал так, что на земле стало одним деревом больше!»

Природа для него всегда событие, и, говоря о ней, он, столь богатый словами, чаще всего находил всего лишь один эпитет: изумительная.
      «Днем валит снег, а ночью во всю ивановскую светит луна, роскошная изумительная луна. Великолепно» .
      «В природе происходит нечто изумительное, трогательное, что окупает своей поэзией и новизною все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы один лучше другого. Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава» .
      «Погода здесь изумительная, удивительная. Такая прелесть, что и выразить не могу…» .
      Как возлюбленная для влюбленного, природа была для него каждую минуту нова и чудесна, и все его письма, где он говорит о природе, есть, в сущности, любовные письма.
      «Погода чудесная. Все поет, цветет, блещет красотой. Сад уже совсем зеленый, даже дубы распустились… Каждый день родятся миллиарды существ» .
      Огромна во всех его письмах эта интенсивность восхищения природой:
      «Природа удивительна до бешенства и отчаяния… Подлец я за то, что не умею рисовать…» .
      «Погода изумительна. Цветут розы и астры, летят журавли, кричат перелетные щеглы и дрозды. Один восторг» .
      «Две трети дороги пришлось ехать лесом, под луной, и самочувствие у меня было удивительное, какого давно уже не было, точно я возвращался со свидания» .

      «Да, в деревне теперь хорошо. Не только хорошо, но даже изумительно… У меня ни гроша, но я рассуждаю так: богат не тот, у кого много денег, а тот, кто имеет средства жить теперь в роскошной обстановке, какую дает ранняя весна» .
      И как темпераментно гневался он на природу, когда она оказывалась не такой изумительной, как этого хотелось ему:
      «Погода сволочная… Дорога прескучнейшая, можно околеть от тоски», «Небо глупо, как пробка…».

0

292

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Портрет Корнея Чуковского
кисти И. Е. Репина, 1910 год

Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ
О ЧЕХОВЕ

И мало кому известно, что именно Чехов поставил в Таганроге памятник Петру Первому (на Приморском бульваре). Он вел для этого в Париже переговоры с самим Антокольским, он убедил Антокольского пожертвовать изваянную им статую городу, он организовал ее отливку и бесплатную доставку через марсельский порт в Таганрог, он выбрал для нее наилучшее место и заранее радовался такому великолепному украшению

«Это памятник, лучше которого не дал бы Таганрогу даже всесветный конкурс, и о лучшем даже мечтать нельзя. Около моря это будет и живописно, и величественно, и торжественно, не говоря уж о том, что статуя изображает настоящего Петра и притом Великого, гениального, полного великих дум, сильного»

Часто эта деятельность Чехова требовала от него продолжительной черной работы, и когда он, например, строил школы, он сам ведался с каменщиками, конопатчиками, печниками, землекопами, плотниками, закупал все материалы, вплоть до печных изразцов и заслонок, и лично наблюдал за постройкой. Читая иные его тогдашние письма, можно подумать, что это письма профессионального инженера-строителя: столько говорится в них о штабелях, о пилястрах, о цементе, об известке, о фундаменте. Постройки эти вышли образцовыми: «печи голландские, у каждого учителя большая квартира с камином», ибо в строительство, как и во всякую другую работу, Чехов считал своим долгом вкладывать все свои силы.
      Нужно ли говорить, что при каждой постройке ему пришлось преодолевать и пассивное сопротивление косного земства, и надувательство подрядчиков, и равнодушие темных крестьян.
      А когда он затеял устроить в родном Таганроге общественную библиотеку таких широких масштабов, какие и не снились в ту пору окраинным, «заштатным» городам, он не только пожертвовал туда больше двух тысяч томов своих собственных книг, то есть всю свою личную библиотеку, в которой много уникальных изданий с автографами, имеющими музейную ценность, не только составил для этой библиотеки галерею портретов замечательных деятелей науки и искусства, но четырнадцать лет подряд посылал ей тюками и ящиками закупаемые им груды книг. Например, из Ниццы в конце девяностых годов сообщал: «Чтобы положить начало иностранному отделению библиотеки, я купил всех французских классических писателей и на днях послал в Таганрог. Всего 70 авторов, или 319 томов»

Всех французских классиков! Триста девятнадцать томов!
      А его работа в качестве земского врача на холере, когда он один, без помощников, должен был обслуживать двадцать пять деревень! А помощь голодающим в неурожайные годы! А работа во время всероссийской статистической переписи! А его многолетняя лечебная практика, главным образом среди подмосковных крестьян!
      По свидетельству его сестры Марии Павловны, которая была у него фельдшерицей, он принимал у себя в усадьбе ежегодно свыше тысячи больных крестьян совершенно бесплатно, да еще снабжал каждого из них лекарствами.
      Здесь я говорю не о его доброте, а опять-таки о его колоссальной энергии и его страстном стремлении к самому активному вмешательству в жизнь ради того, чтобы люди зажили умнее и счастливее.

0

293

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Портрет Корнея Чуковского
кисти И. Е. Репина, 1910 год

Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ
О ЧЕХОВЕ

Замечательно, что нигде, ни в беседах, ни в письмах, он ни разу не назвал себя новатором. Между тем и в драме и в беллетристике он произвел революцию и бился за созданную им новую форму нисколько не меньше, чем, например, Золя за свою. В драме ему было бы очень нетрудно угодить общепринятым вкусам: он виртуозно владел внешней динамикой быстрого действия и вообще всеми ходовыми театральными формами, но он властно отверг эти формы и, не сделав ни малейшей уступки, завоевал себе право на собственный стиль.

      Даже в самом лаконизме его творчества, этих стальных конструкциях, которые делают короткий рассказ динамичнее любого романа, в его власти над словом, в том, как смело и победоносно распоряжается он своим материалом, чувствуется напряженная мускулатура гиганта.

      Всюду, везде, до конца - несгибаемая, могучая воля.
      Эта воля наглядно сказалась даже в языке его книг.

      Язык его ранних писаний отличается большими погрешностями.

Чехов в течение нескольких лет систематически избавлялся от них. И здесь, в усовершенствовании языка, одно из самых удивительных чудес его творчества. В самом деле, невозможно понять, как этот южанин, в юности лишенный вкуса, совершенно оторванный от стихии того языка, на котором писали Толстой и Тургенев, не знавший элементарных его законов и требований, стал после пяти-шести лет поденной литературной работы недосягаемым мастером русского слова, раз навсегда овладевшим тайнами его причуд и оттенков?
      Именно как властелин русской речи он возвысился над всеми другими современными авторами и стал непререкаемым авторитетом, учителем для младшего поколения писателей: для Горького, Бунина, Куприна, Леонида Андреева.
      Еще так недавно, в самом начале восьмидесятых годов, в писаниях молодого Чехонте читателей не могли не коробить такие уродливые провинциализмы, как
      «она выглядываетстройной» ,
      «она скучает з а мной» ,
      «одел фрачную пару» ,
      «дамы оделишали» ,
      «займите мне сто рублей» ,
      «занимала нам во все лопатки деньги» ,
      «злодеями обуял панический страх,
      «Кузьма Егоров подходит к Стукотею, нагинаетего»,
      «похилившееся крыльцо» ,
      «спускался вуаль» ,
      «квадратный сажень» ,
      «сильная хмель»  и т. д., и т. д., и т. д.

      От большинства этих оборотов и слов так и разит южнорусским мещанством. Это тот чуждый северянам, искаженный язык, который Чехов впитал в себя с самого раннего детства. Он слышал этот язык и в семье и на улице. Другого языка он не знал.
      Вдобавок ко всему этому его ранние вещи, написанные с безоглядною скоростью, изобиловали, как и всякая скоропись, неряшливыми, нескладными фразами:
      «физиономия… кивнула губами» ,
      «удары друг друга по спине» ,
      «говорить на жениха "ты"» ,
      «жестикулируя·т. лицом» ,
и даже:
      «Красивейшая женщина, полная красоты» ,
      «Соединять воедино» .

      Вообще в лексиконе раннего Чехова то и дело зияли прорехи.
Смешивая, например, слово «статист» со словом «статистик», он говорил, что статисты не подсчитали количества женщин, обитающих в одном городке .

      Кто бы мог ожидать, что пройдет всего несколько лет, и этот словесный неряха достигнет такого совершенства в обладании русскою речью, что станет одним из величайших стилистов, чья проза к концу восьмидесятых годов по лаконичности языка, ПО изобретательной силе и, главное, по благородному изяществу стиля может быть приравнена к пушкинской.

      История нашей литературы не знает другого примера такою решительного перерождения писательской личности. Даже между ранними виршами молодого Некрасова и его позднейшими стихами не лежит такая глубокая пропасть, как между пгрмыми и позднейшими произведениями Чехова. Безвкусица заменилась у него строгим, взыскательным вкусом, неряш ливый словарь - классически-благородным, музыкальным и ясным до хрустальной прозрачности.

      Еще одно свидетельство гениально-настойчивой воли писателя, направленной на самовоспитание, на неослабную дисциплину ума.

0

294

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Портрет Корнея Чуковского
кисти И. Е. Репина, 1910 год

Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ
О ЧЕХОВЕ

И если бы мы ничего не знали о Чехове, а только проследили бы по его переписке, как он в предсмертные месяцы, наперекор своей страшной болезни, снова и снова садится за стол и между приступами тошноты, кровохарканья, кашля, поноса пишет холодеющей, белой, как из гипса, рукой свою последнюю пьесу - по две строчки в день, да и то с перерывами, так что рукопись по целым неделям лежит у него на столе, а он глядит на нее издали, томится и мается, и не может вписать в нее ни единого слова, и все же заканчивает работу в назначенный срок, все же побеждает свои немощи творчеством, - если бы мы видели Чехова только в эти предсмертные месяцы, мы и тогда убедились бы, что это - героически волевой человек. Писание «Вишневого сада» в тех условиях, в каких происходило оно, представляло для него такие же непреодолимые трудности, как и поездка на каторжный остров, - но и там и здесь он не отступил перед ними. «Слабость и вялость душевных движений» были чужды ему даже у края могилы.
      Но почему я так много толкую об этом? Разве это не очевидно для каждого? В том-то и чудо, что нет. Если бы я вздумал цитировать те статьи и брошюры о Чехове, где его изображали «слабовольным», «пассивным», «бесхарактерным», «недеятельным», «вялым», «бессильным», «анемичным», «инертным», «дряблым», мне понадобились бы сотни страниц. Вся критика восьмидесятых, девяностых годов только и долбила об этом.
      Даже люди, лично его знавшие, как, например, Н.М. Ежов (которого, впрочем, сам Чехов считал глуповатым), то и дело писали о нем: «Как человек бесхарактерный…», «Он, как всякий слабый человек…»
      Даже к выпущенному в 1929 году полному собранию его сочинений была приложена большая статья, где вся характеристика Чехова сводится именно к этому. Статья долго служи ла введением ко всему творчеству Чехова, и в ней было черным по белому сказано, что Чехов и в жизни и в творчестве был человеком «безвольным» (!), «пассивно-сенситивным» (?), «впечатлительной и слабой (?!) натурой».
      Эта статья, основанная на полном пренебрежении к истине, написана вульгарным социологом В.М. Фриче, который пытался подкрепить свою злую неправду о бесхарактерности и безволии Чехова анекдотически нелепой подтасовкой цитат.
      Неправда эта дожила до нашей эпохи. Даже такой осторожный и, казалось бы, авторитетный ученый, как профессор Н.К. Пиксанов,'и тот в своем предисловии к переписке Короленко и Чехова пишет словно о факте, не требующем никаких доказательств, что Чехов был «болезненно вял» (?!), что он «избегал (?) вмешиваться (!) во внешнюю (!) жизнь» (!) и что в этом отношении он будто бы антипод Короленко1.
      Если слова «болезненно вял» необходимо понять в том смысле, что Чехов во время болезни становился физически слаб, то ведь это бывает со всеми больными, хотя Чехов, как мы только что видели, упорным напряжением воли преодолевал даже свой страшный, недуг, а если слова «болезненно вялый» приклеиваются в данном случае к Чехову как некий постоянный эпитет, то следовало бы отклеить его возможно скорее, так как, повторяю, этот несуразный эпитет находится в кричащем противоречии со всеми фактами биографии Чехова. Лишь при полном незнании этих фактов достопочтенный ученый мог так далеко отклониться от истины.
      Об эпохе Чехова принято говорить, будто это эпоха сплошного безволия, хилости, окоченения, косности интеллигентских кругов. Это справедливо, но только отчасти: в России никогда не могло быть сплошного безволия; не забудем, что именно восьмидесятые годы дали русскому обществу таких несокрушимых людей, как Миклухо-Маклай, Пржевальский, Александр Ульянов и - Чехов.
      Я так много распространяюсь об этом, ибо из дальнейшего нам предстоит убедиться, что человеческая воля, как величай-п 1.1 я сила, могущая сказочно преобразить нашу жизнь и навсегда уничтожить ее «свинцовые мерзости», есть центральная тема
      'А. П. Чехов и В. Г. Короленко. Переписка / Ред. Н.К. Пиксанов. My:ieu им. А.П. Чехова в Москве, 1923. всего творчества Чехова и что сказавшаяся в его книгах необычайная зоркость ко всяким ущербам, надломам и вывихам воли объясняется именно тем, что сам он был беспримерно волевой человек, подчинивший своей несгибаемой воле все свои желания и поступки.
      Я исходил из уверенности, что внутренний смысл настойчивой чеховской темы о роковых столкновениях волевых и безвольных людей гораздо отчетливее уяснится для нас, если мы твердо усвоим, что этой же темой была насыщена и его биография.
      В последующих этюдах, посвященных писателю, когда мы будем говорить об эпохе, которая его создала, мы увидим, что эта чеховская тема о борьбе человеческой воли с безволием есть основная тема той эпохи. Потому-то Чехов и сделался наиболее выразительным писателем своего поколения, что его личная тема полностью совпала с общественной.
      И так как с этой темой неразрывно связана другая тема восьмидесятых годов - о праве человеческой личности уйти от социальной борьбы с уродствами, жестокостями и неправдами окружающей жизни, - я, прежде чем говорить о творчестве Чехова, счел необходимым показать, что в нем самом, в его жизненной практике, во всех его отношениях к людям не только не было ни тени равнодушия, но, напротив, его деятельное вмешательство в жизнь было так интенсивно, что рядом с ним многие из тогдашних писателей кажутся какими-то Обломовыми.

0

295

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/2/22/Chukovsky_by_Repin.jpg
Портрет Корнея Чуковского кисти И. Е. Репина, 1910 год

Корне́й Ива́нович Чуко́вский (наст. имя — Никола́й Васильевич Корнейчуко́в, 19 [31] марта 1882, Санкт-Петербург, — 28 октября 1969, Москва) — русский советский поэт, публицист, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Отец писателей Николая Корнеевича Чуковского и Лидии Корнеевны Чуковской.

КОРНЕЙ ЧУКОВСКИЙ
О ЧЕХОВЕ

Даже правда, по убеждению Чехова, может ощущаться как ложь, если за этой правдой скрываются какие-нибудь лицемерные помыслы.
      Таков был чеховский максимализм правдивости.

      Этот максимализм правдивости сослужил Чехову великую службу в его борьбе (как сказал бы Белинский) с «гнусной ра-«ейской действительностью».

      Когда в 1888 году Чехов начал свой великий поход против лжи, царившей во всех жизненных отношениях тогдашних людей, и написал для «Северного вестника» обличительный рассказ «Именины», о котором я сейчас говорил, редактор журнала по прочтении рукописи сообщил молодому писателю, что читает его рассказ безыдейным:
      «…Я не вижу в Вашем рассказе никакого направления», - писал он.
      Чехов поспешил возразить:
      «Разве в рассказе от начала до конца я не протестую протим ни лжи? Разве это не направление?» .

      Слова Чехова едва ли убедили редактора, который, как легко догадаться, счел чеховский «протест против лжи» всецело относящимся к узкой области личной морали. Между тем в том повальном лганье, которое изображено в «Именинах», Чехов видел всероссийское зло, ибо ложью были в то время, как ядом, пропитаны все поры общественной жизни.
Вспомним хотя бы знаменитую концовку «Человека в футляре», где слышатся проклятия всему социальному строю, основанному на лицемерии и лжи:
      «Видеть и слышать, как лгут… и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чиниш-ка, которому грош цена, - нет, больше жить так невозможно!» .
      Вот какой громадный политический смысл таился в чеховских обличениях лжи. Чехов имел полное право назвать свой протест против нее «направлением». Общественная мораль, твердил он, только тогда и сильна, когда она опирается на высокое благородство каждого.

      Чехов никогда не отделял личной морали от общественной. Люди, нечестные в своем личном быту, не могут быть, по утверждению Чехова, искренними борцами за социальную правду. Оттого он так презирал либеральных фразеров, которые, собравшись за ресторанным столом, любили в пьяных речах похваляться своей горячей любовью к народу.

      Чехов так и записал в дневнике:
      «Обедать, пить шампанское, галдеть, говорить речи на тему о народном самосознании, о народной совести, свободе и т. п., в то время, когда кругом стола снуют рабы во фраках, те же крепостные, и на улице-, на морозе ждут кучера, - это значит лгать Святому Духу».
      Больше всего опутала всероссийская ложь темную народную массу. И все же то был единственный общественный слой, в котором сквозь всю его темноту и забитость Чехов видел тяготение к правде и глубокую веру в нее.
      «Каким бы неуклюжим зверем ни казался мужик, идя за своею сохой, и как бы он ни дурманил себя водкой, все же, при глядываясь к нему поближе, - говорит в "Моей жизни" интеллигентный маляр Мисаил, - чувствуешь, что в нем есть то нужное и очень важное, чего нет, например, в Маше и в докторе, а именно, он верит, что главное на земле - правда, и что спасение его и всего народа в одной лишь правде, и потому больше всего на свете он любит справедливость»

И можно ли сомневаться, что без этого культа безусловный, безбоязненной, ничем не прикрашенной правды Чехову никогда не удалось бы создать тот смелый, беспощадно правдивыми, новаторский стиль, который и сделал его величайшим реалистом эпохи.

      Благодаря такому максимализму правдивости Чехов единственный из всего своего поколения имел драгоценное право повторить вслед за Толстым, что герой всех его писаний, которого он любит всеми силами души, которого старается воспроизвести во всей красоте его и «который всегда был, есть и будет прекрасен, - правда» («Севастопольские рассказы»).

0

296

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  ЧИТАЕМ ЧЕХОВА

Антон Чехов
Скрипка Ротшильда

Городок был маленький, хуже деревни, и жили в нем почти одни только старики, которые умирали так редко, что даже досадно. В больницу же и в тюремный замок гробов требовалось очень мало. Одним словом, дела были скверные. Если бы Яков Иванов был гробовщиком в губернском городе, то, наверное, он имел бы собственный дом и звали бы его Яковом Матвеичем; здесь же в городишке звали его просто Яковом, уличное прозвище у него было почему-то Бронза, а жил он бедно, как простой мужик, в небольшом старой избе, где была одна только комната, и в этой комнате помещались он, Марфа, печь, двухспальная кровать, гробы, верстак и всё хозяйство.

Яков делал гробы хорошие, прочные. Для мужиков и мещан он делал их на свой рост и ни разу не ошибся, так как выше и крепче его не было людей нигде, даже в тюремном замке, хотя ему было уже семьдесят лет. Для благородных же и для женщин делал по мерке и употреблял для этого железный аршин. Заказы на детские гробики принимал он очень неохотно и делал их прямо без мерки, с презрением, и всякий раз, получая деньги за работу, говорил:
— Признаться, не люблю заниматься чепухой.

Кроме мастерства, небольшой доход приносила ему также игра на скрипке. В городке на свадьбах играл обыкновенно жидовский оркестр, которым управлял лудильщик Моисей Ильич Шахкес, бравший себе больше половины дохода. Так как Яков очень хорошо играл на скрипке, особенно русские песни, то Шахкес иногда приглашал его и оркестр с платою по пятьдесят копеек в день, не считая подарков от гостей. Когда Бронза сидел в оркестре, то у него прежде всего потело и багровело лицо; было жарко, пахло чесноком до духоты, скрипка взвизгивала, у правого уха хрипел контрабас, у левого — плакала флейта, на которой играл рыжий тощий жид с целою сетью красных и синих жилок на лице, носивший фамилию известного богача Ротшильда. И этот проклятый жид даже самое веселое умудрялся играть жалобно. Без всякой видимой причины Яков мало-помалу проникался ненавистью и презрением к жидам, а особенно к Ротшильду; он начинал придираться, бранить его нехорошими словами и раз даже хотел побить его, и Ротшильд обиделся и проговорил, глядя на него свирепо:
— Если бы я не уважал вас за талант, то вы бы давно полетели у меня в окошке.

Потом заплакал. Поэтому Бронзу приглашали в оркестр не часто, только в случае крайней необходимости, когда недоставало кого-нибудь из евреев.

Яков никогда не бывал в хорошем расположении духа, так как ему постоянно приходилось терпеть страшные убытки. Например, в воскресенья и праздники грешно было работать, понедельник — тяжелый день, и таким образом в году набиралось около двухсот дней, когда поневоле приходилось сидеть сложа руки. А ведь это какой убыток! Если кто-нибудь и городе играл свадьбу без музыки или Шахкес не приглашал Якова, то это тоже был убыток. Полицейский надзиратель был два года болен и чахнул, и Яков с нетерпением ждал, когда он умрет, но надзиратель уехал в губернский город лечиться и взял да там и умер. Вот вам и убыток, по меньшей мере рублей на десять, так как гроб пришлось бы делать дорогой, с глазетом. Мысли об убытках донимали Якова особенно по ночам; он клал рядом с собой на постели скрипку и, когда всякая чепуха лезла в голову, трогал струны, скрипка в темноте издавала звук, и ему становилось легче.

Шестого мая прошлого года Марфа вдруг занемогла. Старуха тяжело дышала, пила много воды и пошатывалась, но все-таки утром сама истопила печь и даже ходила по воду. К вечеру же слегла. Яков весь день играл на скрипке; когда же совсем стемнело, взял книжку, в которую каждый день записывал свои убытки, и от скуки стал подводить годовой итог. Получилось больше тысячи рублей. Это так потрясло его, что он хватил счетами о пол и затопал ногами. Потом поднял счеты и опять долго щелкал и глубоко, напряженно вздыхал. Лицо у него было багрово и мокро от пота. Он думал о том, что если бы эту пропащую тысячу рублей положить в банк, то в год проценту накопилось бы самое малое — сорок рублей. Значит, и эти сорок рублей тоже убыток. Одним словом, куда ни повернись, везде только убытки и больше ничего.

— Яков! — позвала Марфа неожиданно. — Я умираю!

Он оглянулся на жену. Лицо у нее было розовое от жара, необыкновенно ясное и радостное. Бронза, привыкший всегда видеть ее лицо бледным, робким и несчастным, теперь смутился. Похоже было на то, как будто она в самом деле умирала и была рада, что наконец уходит навеки из этой избы, от гробов, от Якова... И она глядела в потолок и шевелила губами, и выражение у нее было счастливое, точно она видела смерть, свою избавительницу, и шепталась с ней.

Был уже рассвет, в окно видно было, как горела утренняя заря. Глядя на старуху, Яков почему-то вспомнил, что за всю жизнь он, кажется, ни разу не приласкал ее, не пожалел, ни разу не догадался купить ей платочек или принести со свадьбы чего-нибудь сладенького, а только кричал на нее, бранил за убытки, бросался на нее с кулаками; правда, он никогда не бил ее, но все-таки пугал, и она всякий раз цепенела от страха. Да, он не велел ей пить чай, потому что и без того расходы большие, и она пила только горячую воду. И он понял, отчего у нее теперь такое странное, радостное лицо, и ему стало жутко.

Дождавшись утра, он взял у соседа лошадь и повез Марфу в больницу. Тут больных было немного и потому пришлось ему ждать недолго, часа три. К его великому удовольствию, в этот раз принимал больных не доктор, который сам был болен, а фельдшер Максим Николаич, старик, про которого все в городе говорили, что хотя он и пьющий и дерется, но понимает больше, чем доктор.
— Здравия желаем, — сказал Яков, вводя старуху в приемную. — Извините, всё беспокоим вас, Максим Николаич, своими пустяшными делами. Вот, изволите видеть, захворал мой предмет. Подруга жизни, как это говорится, извините за выражение...
Нахмурив седые брови и поглаживая бакены, фельдшер стал оглядывать старуху, а она сидела на табурете сгорбившись и, тощая, остроносая, с открытым ртом, походила в профиль на птицу, которой хочется пить.

— М-да... Так... — медленно проговорил фельдшер и вздохнул. — Инфлуэнца, а может и горячка. Теперь по городу тиф ходит. Что ж? Старушка пожила, слава богу... Сколько ей?
— Да без года семьдесят, Максим Николаич.
— Что ж? Пожила старушка. Пора и честь знать.
— Оно, конечно, справедливо изволили заметить, Максим Николаич, — сказал Яков, улыбаясь из вежливости, — и чувствительно вас благодарим за вашу приятность, но позвольте вам выразиться, всякому насекомому жить хочется.
— Мало ли чего! — сказал фельдшер таким тоном, как будто от него зависело жить старухе или умереть. — Ну, так вот, любезный, будешь прикладывать ей на голову холодный компресс и давай вот эти порошки по два в день. А за сим досвиданция, бонжур.
По выражению его лица Яков видел, что дело плохо и что уж никакими порошками не поможешь; для него теперь ясно было, что Марфа помрет очень скоро, не сегодня-завтра. Он слегка толкнул фельдшера под локоть, подмигнул глазом и сказал вполголоса:
— Ей бы, Максим Николаич, банки поставить.
— Некогда, некогда, любезный. Бери свою старуху и уходи с богом. Досвиданция.
— Сделайте такую милость, — взмолился Яков. — Сами изволите знать, если б у нее, скажем, живот болел или какая внутренность, ну, тогда порошки и капли, а то ведь в ней простуда! При простуде первое дело — кровь гнать, Максим Николаич.
А фельдшер уже вызвал следующего больного, и в приемную входила баба с мальчиком.
— Ступай, ступай... — сказал он Якову, хмурясь. — Нечего тень наводить.
— В таком случае поставьте ей хоть пьявки! Заставьте вечно бога молить!
Фельдшер вспылил и крикнул:
— Поговори мне еще! Ддубина...

Яков тоже вспылил и побагровел весь, но не сказал ни слова, а взял под руку Марфу и повел ее из приемной. Только когда уж садились в телегу, он сурово и насмешливо поглядел на больницу и сказал:
— Насажали вас тут артистов! Богатому небось поставил бы банки, а для бедного человека и одной пьявки пожалел. Ироды!
Когда приехали домой, Марфа, войдя в избу, минут десять простояла, держась за печку. Ей казалось, что если она ляжет, то Яков будет говорить об убытках и бранить ее за то, что она всё лежит и не хочет работать. А Яков глядел на нее со скукой и вспоминал, что завтра Иоанна богослова, послезавтра Николая чудотворца, а потом воскресенье, потом понедельник — тяжелый день. Четыре дня нельзя будет работать, а наверное Марфа умрет в какой-нибудь из этих дней; значит, гроб надо делать сегодня. Он взял свой железный аршин, подошел к старухе и снял с нее мерку. Потом она легла, а он перекрестился и стал делать гроб.
Когда работа была кончена, Бронза надел очки и записал в свою книжку:
«Марфе Ивановой гроб — 2 р. 40 к.».

И вздохнул. Старуха всё время лежала молча с закрытыми глазами. Но вечером, когда стемнело, она вдруг позвала старика.
— Помнишь, Яков? — спросила она, глядя на него радостно. — Помнишь, пятьдесят лет назад нам бог дал ребеночка с белокурыми волосиками? Мы с тобой тогда всё на речке сидели и песни пели... под вербой. — И, горько усмехнувшись, она добавила: — Умерла девочка.
Яков напряг память, но никак не мог вспомнить ни ребеночка, ни вербы.
— Это тебе мерещится, — сказал он.
Приходил батюшка, приобщал и соборовал. Потом Марфа стала бормотать что-то непонятное и к утру скончалась.
Старухи-соседки обмыли, одели и в гроб положили. Чтобы не платить лишнего дьячку, Яков сам читал псалтырь, и за могилку с него ничего не взяли, так как кладбищенский сторож был ему кум. Четыре мужика несли до кладбища гроб, но не за деньги, а из уважения. Шли за гробом старухи, нищие, двое юродивых, встречный народ набожно крестился... И Яков был очень доволен, что всё так честно, благопристойно и дешево и ни для кого не обидно. Прощаясь в последний раз с Марфой, он потрогал рукой гроб и подумал: «Хорошая работа!»
Но когда он возвращался с кладбища, его взяла сильная тоска. Ему что-то нездоровилось: дыхание было горячее и тяжкое, ослабели ноги, тянуло к питью. А тут еще полезли в голову всякие мысли. Вспомнилось опять, что за всю свою жизнь он ни разу не пожалел Марфы, не приласкал. Пятьдесят два года, пока они жилив одной избе, тянулись долго-долго, но как-то так вышло, что за всё это время он ни разу не подумал о ней, не обратил внимания, как будто она была кошка или собака. А ведь она каждый день топила печь, варила и пекла, ходила по воду, рубила дрова, спала с ним на одной кровати, а когда он возвращался пьяный со свадеб, она всякий раз с благоговением вешала его скрипку на стену и укладывала его спать, и всё это молча, с робким, заботливым выражением.
Навстречу Якову, улыбаясь и кланяясь, шел Ротшильд.
— А я вас ищу, дяденька! — сказал он. — Кланялись вам Моисей Ильич и велели вам за́раз приходить к ним.
Якову было не до того. Ему хотелось плакать.
— Отстань! — сказал он и пошел дальше.
— А как же это можно? — встревожился Ротшильд, забегая вперед. — Моисей Ильич будут обижаться! Они велели за́раз!
Якову показалось противно, что жид запыхался, моргает и что у него так много рыжих веснушек. И было гадко глядеть на его зеленый сюртук с темными латками и на всю его хрупкую, деликатную фигуру.
— Что ты лезешь ко мне, чеснок? — крикнул Яков. — Не приставай!
Жид рассердился и тоже крикнул:
— Но ви пожалуста потише, а то ви у меня через забор полетите!
— Прочь с глаз долой! — заревел Яков и бросился на него с кулаками. — Житья нет от пархатых!
Ротшильд помертвел от страха, присел и замахал руками над головой, как бы защищаясь от ударов, потом вскочил и побежал прочь что есть духу. На бегу он подпрыгивал, всплескивал руками, и видно было, как вздрагивала его длинная, тощая спина. Мальчишки обрадовались случаю и бросились за ним с криками: «Жид! Жид!» Собаки тоже погнались за ним с лаем. Кто-то захохотал, потом свистнул, собаки залаяли громче и дружнее... Затем, должно быть, собака укусила Ротшильда, так как послышался отчаянный, болезненный крик.
Яков погулял по выгону, потом пошел по краю города, куда глаза глядят, и мальчишки кричали: «Бронза идет! Бронза идет!» А вот и река. Тут с писком носились кулики, крякали утки. Солнце сильно припекало, и от воды шло такое сверканье, что было больно смотреть. Яков прошелся по тропинке вдоль берега и видел, как из купальни вышла полная краснощекая дама, и подумал про нее: «Ишь ты, выдра!» Недалеко от купальни мальчишки ловили на мясо раков; увидев его, они стали кричать со злобой: «Бронза! Бронза!» А вот широкая старая верба с громадным дуплом, а на ней вороньи гнезда... И вдруг в памяти Якова, как живой, вырос младенчик с белокурыми волосами и верба, про которую говорила Марфа. Да, это и есть та самая верба — зеленая, тихая, грустная... Как она постарела, бедная!
Он сел под нее и стал вспоминать. На том берегу, где теперь заливной луг, в ту пору стоял крупный березовый лес, а вон на той лысой горе, что виднеется на горизонте, тогда синел старый-старый сосновый бор. По реке ходили барки. А теперь всё ровно и гладко, и на том берегу стоит одна только березка, молоденькая и стройная, как барышня, а на реке только утки да гуси, и не похоже, чтобы здесь когда-нибудь ходили барки. Кажется, против прежнего и гусей стало меньше. Яков закрыл глаза, и в воображении его одно навстречу другому понеслись громадные стада белых гусей.
Он недоумевал, как это вышло так, что за последние сорок или пятьдесят лет своей жизни он ни разу не был на реке, а если, может, и был, то не обратил на нее внимания? Ведь река порядочная, не пустячная; на ней можно было бы завести рыбные ловли, а рыбу продавать купцам, чиновникам и буфетчику на станции и потом класть деньги в банк; можно было бы плавать в лодке от усадьбы к усадьбе и играть на скрипке, и народ всякого звания платил бы деньги; можно было бы попробовать опять гонять барки — это лучше, чем гробы делать; наконец, можно было бы разводить гусей, бить их и зимой отправлять в Москву; небось одного пуху в год набралось бы рублей на десять. Но он прозевал, ничего этого не сделал. Какие убытки! Ах, какие убытки! А если бы всё вместе — и рыбу ловить, и на скрипке играть, и барки гонять, и гусей бить, то какой получился бы капитал! Но ничего этого не было даже во сне, жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад — там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет. И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? Спрашивается, зачем срубили березняк и сосновый бор? Зачем даром гуляет выгон? Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бранился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается, для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида? Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу.
Вечером и ночью мерещились ему младенчик, верба, рыба, битые гуси, и Марфа, похожая в профиль на птицу, которой хочется пить, и бледное, жалкое лицо Ротшильда, и какие-то морды надвигались со всех сторон и бормотали про убытки. Он ворочался с боку на бок и раз пять вставал с постели, чтобы поиграть на скрипке.
Утром через силу поднялся и пошел в больницу. Тот же Максим Николаич приказал ему прикладывать к голове холодный компресс, дал порошки, и по выражению его лица и по тону Яков понял, что дело плохо и что уж никакими порошками не поможешь. Идя потом домой, он соображал, что от смерти будет одна только польза: не надо ни есть, ни пить, ни платить податей, ни обижать людей, а так как человек лежит в могилке не один год, а сотни, тысячи лет, то, если сосчитать, польза окажется громадная. От жизни человеку — убыток, а от смерти — польза. Это соображение, конечно, справедливо, но все-таки обидно и горько: зачем на свете такой странный порядок, что жизнь, которая дается человеку только один раз, проходит без пользы?
Не жалко было умирать, но как только дома он увидел скрипку, у него сжалось сердце и стало жалко. Скрипку нельзя взять с собой в могилу, и теперь она останется сиротой и с нею случится то же, что с березняком и с сосновым бором. Всё на этом свете пропадало и будет пропадать! Яков вышел из избы и сел у порога, прижимая к груди скрипку. Думая о пропащей, убыточной жизни, он заиграл, сам не зная что, но вышло жалобно и трогательно, и слезы потекли у него по щекам. И чем крепче он думал, тем печальнее пела скрипка.
Скрипнула щеколда раз-другой, и в калитке показался Ротшильд. Половину двора прошел он смело, но, увидев Якова, вдруг остановился, весь съежился и, должно быть, от страха стал делать руками такие знаки, как будто хотел показать на пальцах, который теперь час.
— Подойди, ничего, — сказал ласково Яков и поманил его к себе. — Подойди!
Глядя недоверчиво и со страхом, Ротшильд стал подходить и остановился от него на сажень.
— А вы, сделайте милость, не бейте меня! — сказал он, приседая. — Меня Моисей Ильич опять послали. Не бойся, говорят, поди опять до Якова и скажи, говорят, что без их никак невозможно. В среду швадьба... Да-а! Господин Шаповалов выдают дочку жа хорошего целовека... И швадьба будет богатая, у-у! — добавил жид и прищурил один глаз.
— Не могу... — проговорил Яков, тяжело дыша. — Захворал, брат.
И опять заиграл, и слезы брызнули из глаз на скрипку. Ротшильд внимательно слушал, ставши к нему боком и скрестив на груди руки. Испуганное, недоумевающее выражение на его лице мало-помалу сменилось скорбным и страдальческим, он закатил глаза, как бы испытывая мучительный восторг, и проговорил: «Ваххх!..» И слезы медленно потекли у него по щекам и закапали на зеленый сюртук.
И потом весь день Яков лежал и тосковал. Когда вечером батюшка, исповедуя, спросил его, не помнит ли он за собою какого-нибудь особенного греха, то он, напрягая слабеющую память, вспомнил опять несчастное лицо Марфы и отчаянный крик жида, которого укусила собака, и сказал едва слышно:
— Скрипку отдайте Ротшильду.
— Хорошо, — ответил батюшка.
И теперь в городе все спрашивают: откуда у Ротшильда такая хорошая скрипка? Купил он ее или украл, или, быть может, она попала к нему в заклад? Он давно уже оставил флейту и играет теперь только на скрипке. Из-под смычка у него льются такие же жалобные звуки, как в прежнее время из флейты, но когда он старается повторить то, что играл Яков, сидя на пороге, то у него выходит нечто такое унылое и скорбное, что слушатели плачут, и сам он под конец закатывает глаза и говорит: «Ваххх!..» И эта новая песня так понравилась в городе, что Ротшильда приглашают к себе наперерыв купцы и чиновники и заставляют играть ее по десяти раз.

Даты написания: Декабрь 1893 — январь 1894 г.

0

297

http://www.ibiblio.org/yiddish/AV/chehov/chehov1.gif

Творчество Антона Павловича Чехова, доступное читателю благодаря многотомным изданиям полных собраний, отдельным книгам и сборникам, вызывает интерес уже более века, опровергая мнение самого писателя о недолговечности своего наследия. «Почитают лет восемь, да и забудут», - говорил он друзьям, но, к счастью, ошибся. Во всем мире ценят талант великого русского писателя, ставят его пьесы, издают книги и монографии, посвященные его творчеству. «Чайку», «Вишневый сад» или «Дядю Ваню» знают многие, а вот совсем небольшой рассказ «Скрипка Ротшильда» массовому читателю знаком меньше.

http://fb.ru/misc/i/gallery/10920/590871.jpg

Эволюция творчества Чехова

Чехов умер нестарым человеком, но за краткую жизнь свою успел много понять. Чем старше он становился, тем грустнее и добрее получались произведения, и все более глубокий смысл приобретали они. Если сравнивать «Письмо ученому соседу» юного Антоши Чехонте с «Казаком» или «Архиереем», становится ясной та метаморфоза мироощущения, которую пережил автор. Рассказ «Скрипка Ротшильда» относится к позднему периоду творчества великого писателя. Он написан в 1894 году, некоторые литературные критики считают, что в рассказах Чехова этого периода ощущается влияние творчества Л. Н. Толстого. Возможно, они и правы, хотя это не так уж и важно.

Сюжет
История, о которой повествует Антон Павлович в этом небольшом произведении, проста и одновременно требует немалых душевных усилий для понимания. Она как красивая и грустная песня, которую при всей доступности и напевности мелодии очень трудно хорошо спеть, и тем более сочинить.

Таков рассказ «Скрипка Ротшильда», краткое содержание которого не займет много места. Пожилой человек по имени Яков работает, у него, как сказали бы сегодня, «свой бизнес», он гробовщик. Дела идут не очень хорошо, городок маленький, все покойники, включая перспективных, наперечет. Поэтому Якову по прозвищу Бронза приходится подрабатывать игрой на скрипке в небольшом местном оркестре. Там его знают и уважают за талант музыканта, хотя характер у гробовщика сложный. Особенно достается Ротшильду, коллеге-флейтисту, которого Бронза терпеть не может за унылый вид и столь же «жизнерадостную» манеру исполнения. И вот у пожилого мастера заболевает, а затем и умирает законная супруга Марфа. Происходит это событие достаточно быстро, но за краткий период хвори главный герой узнает много нового. Вернее, все это он знает давно, просто скупые факты скрыты под тяжким слоем житейских забот о хлебе насущном. И вдруг воспоминания вместе с непривычными мыслями врываются в душу Якова. Он тоже заболевает и быстро умирает, но перед этим успевает совершить два поступка: сочинить прекрасную мелодию и завещать свой инструмент доселе ненавистному ему еврею-флейтисту. Вот и весь сюжет рассказа «Скрипка Ротшильда». Анализ его, тем не менее, может быть объемнее самого произведения.

Национальный вопрос

В первую очередь современного читателя может смутить частое употребление в рассказе слова «жид» и его производных. Это ни в коем случае не свидетельствует об антисемитизме А. П. Чехова, среди друзей которого евреев было немало. Дело в том, что это определение, с некоторых пор ставшее символом шовинизма и воспринимаемое как оскорбление национального достоинства, в описываемые годы имело широкое хождение и просто обозначало вероисповедание и национальность вкупе. Оно созвучно немецкому Jude, английскому Jew и переводам слова «еврей» на многие другие языки. В рассказе «Скрипка Ротшильда» Антон Павлович пользуется провинциальной фразеологией своего века, что придает ему жизненность и достоверность. Особенно интересной представляется реакция детей на улице при виде проходящих мимо них персонажей. Ротшильда они дразнят «жидом», а Якова – «Бронзой».

Яков-музыкант

В те далекие времена качественной звуковоспроизводящей аппаратуры еще не изобрели, и в качестве музыкального сопровождения всех торжеств использовалось «живое» исполнение. Оркестры были разными, но чаще всего они имели две главные национальные окраски: цыганскую и еврейскую. Жители разных народов, населяющих Российскую империю, любили оба эти жанра. О том, как подрабатывал в одном из музыкальных коллективов тогдашнего «шоу-бизнеса» главный персонаж, и написал А. П. Чехов. «Скрипка Ротшильда» рассказывает не о национальных взаимоотношениях, последние, скорее, носят деловой характер.

Супружеская жизнь Бронзы

Гробовщик Яков – человек суровый, тому само ремесло способствует. Но он большую часть жизни своей прожил как потребитель и накопитель. К жене относился, скорее, как к рабочей скотине, чем человеку. Только когда она заболела, Яков задумался о том, сколько всего делала супруга за время их совместной жизни. Даже занемогшая, Марфа продолжает выполнять нелегкие хозяйственные обязанности, но силы вскоре оставляют ее. Жена зовет мужа, она лежит с ясным и каким-то радостным выражением лица в предвкушении долгожданного вечного отдыха, названного Бертольдом Брехтом «днем Святого никогда». Они разговаривают, Марфа напоминает Якову о недолгом родительском счастье. Девочка, их дитя, умерла. Об этом грустном моменте общей судьбы словами умирающей пожилой женщины лаконично повествует А. П. Чехов в рассказе «Скрипка Ротшильда». Анализ и сопоставление временных промежутков дает основание сделать вывод о том, что ребенку было всего два годика. За все время супружества Яков ни разу не проявил нежности к жене, на этой мысли он сам себя ловит. Раскаяния, однако, в этот момент не испытывает.

Убытки

Яков испытывает досаду от преследующих его финансовых потерь. Каждый день, прошедший без заказа, любой умерший горожанин, которого родственники решили похоронить в гробу не его работы и всякая излишняя, по его мнению, трата, воспринимается им как убыток, подлежащий фиксации в особой книжке. Даже гроб для жены попал в этот скорбный список. Перелом сознания наступает после похорон. Яков идет домой грустный, он не реагирует на заманчивое предложение руководителя Моисея Ильича Шахкеса, переданное все тем же Ротшильдом. Флейтист не сразу улавливает перемену настроения скрипача и опасается конфликта, но тот встречает еврея ласковым словом. Якову вдруг пришла в голову простая мысль о цели его появления на свет. Ей, собственно, посвящено все произведение «Скрипка Ротшильда». Смысл рассказа в том, что вся судьба каждого человека состоит в совокупности убытков, которые частично компенсируются краткими мигами счастья. И только смерть прекращает череду потерь.

Искусство

Яков хорошо играет на скрипке. Это косвенно подтверждается отношением к инструменту его жены. Она бережно вешала скрипку на гвоздь каждый раз после прихода мужа со свадьбы, где он получал свой гонорар (полтинник плюс угощение). Играть он любил и дома, а порой ему достаточно было просто прикоснуться к струнам, чтобы обрести внутренний покой. У гробовщика, по всей видимости, был талант музыканта, который он открыл по-настоящему лишь незадолго до кончины. Так бывает, человек относится к своему увлечению как к второстепенному мастерству, а на самом деле именно в нем состоит истинное его призвание. Один из подобных случаев описан в рассказе А. П. Чехова «Скрипка Ротшильда». Сочинение прекрасной печальной мелодии, от которой и у автора, и у первого случайного слушателя льются из глаз слезы, венчает талант Бронзы.

Природа

В каком городе происходили события, из повествования не очень понятно. Известно, что был он маленьким, а население его малочисленно. Обычно такие места в средней полосе России очень живописны. Но описаний красот окружающего мира в рассказе «Скрипка Ротшильда» почти нет. Есть воспоминание о времени, когда Яков и Марфа, еще молодые, проводили время в тени вербы на берегу. Она и в тот день стояла здесь же, только постарела, да многое изменилось вокруг. На противоположном берегу вместо березняка образовались заливные луга, выросла березка, исчез сосновый бор на горе. Стало меньше гусей, о разведении которых (с немалой прибылью) совсем недавно размышлял Яков. Вид родных мест неожиданно растрогал старика, он вспомнил о том, что пытался забыть. Делать гробы для детей Бронза не любил, называя их «чепухой». На самом деле за профессиональной черствостью по отношению к убитым горем заказчикам скрывалась собственная боль, терзали воспоминания об умершей дочке.

http://fb.ru/misc/i/gallery/10920/591952.jpg
Фонетика

Чехов – мастер передачи особенностей звучания голосов. Его персонажи говорят каждый по-своему. Яков немногословен, по крайней мере вслух. Он много думает, но мысли его практичны и конкретны. Возможно, так он защищается от окружающего мира, которым недоволен, получая от него лишь убытки. Порой фразы гробовщика нелепы, как в сцене посещения больницы, куда он привез заболевшую Марфу. Яков ведет себя так, как будто он провинился, в его интонациях угадываются нотки извинения. Очень колоритно изъясняется и фельдшер, его речь наполнена самолюбованием, он наслаждается всей полнотой власти над пациентами и их родственниками в отсутствие врача. Речь еврея, привыкшего говорить на идиш – излюбленная тема для многих писателей, не удержался от соблазна изобразить ее и Чехов. «Скрипка Ротшильда» - фонетически выверенная симфония слов, как и другие произведения Антона Павловича.

http://fb.ru/misc/i/gallery/10920/591967.jpg

Ироничный финал

Ротшильд печален по своей сути, весь его облик олицетворяет вселенскую скорбь, любое музыкальное произведение он исполняет так, что слушателям хочется плакать. Свою флейту он забросил, играет теперь на завещанном Яковом инструменте, пытаясь воспроизвести сочиненную им же в порыве вдохновения мелодию. Возможно, что запомнилась она не вполне достоверно, но что-то от ее все же осталось, что трогает души купцов, и новый хозяин скрипки исполняет ее по десять раз на дню. Сама собой напрашивается параллель с современной поп-культурой, пытающейся воспроизвести традиции великого русского искусства в упрощенной, более доступной для массового потребителя форме. Современным купцам она тоже нравится.

0

298

http://s7.uploads.ru/t/wWnXS.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

Скрипка Ротшильда

Цитата

"Он недоумевал, как это вышло так, что за последние сорок или пятьдесят лет своей жизни он ни разу не был на реке, а если, может, и был, то не обратил на нее внимания? Ведь река порядочная, не пустячная; на ней можно было бы завести рыбные ловли, а рыбу продавать купцам, чиновникам и буфетчику на станции и потом класть деньги в банк; можно было бы плавать в лодке от усадьбы к усадьбе и играть на скрипке, и народ всякого звания платил бы деньги; можно было бы попробовать опять гонять барки — это лучше, чем гробы делать; наконец, можно было бы разводить гусей, бить их и зимой отправлять в Москву; небось одного пуху в год набралось бы рублей на десять. Но он прозевал, ничего этого не сделал. Какие убытки! Ах, какие убытки! А если бы всё вместе — и рыбу ловить, и на скрипке играть, и барки гонять, и гусей бить, то какой получился бы капитал! Но ничего этого не было даже во сне, жизнь прошла без пользы, без всякого удовольствия, пропала зря, ни за понюшку табаку; впереди уже ничего не осталось, а посмотришь назад — там ничего, кроме убытков, и таких страшных, что даже озноб берет. И почему человек не может жить так, чтобы не было этих потерь и убытков? Спрашивается, зачем срубили березняк и сосновый бор? Зачем даром гуляет выгон? Зачем люди делают всегда именно не то, что нужно? Зачем Яков всю свою жизнь бранился, рычал, бросался с кулаками, обижал свою жену и, спрашивается, для какой надобности давеча напугал и оскорбил жида? Зачем вообще люди мешают жить друг другу? Ведь от этого какие убытки! Какие страшные убытки! Если бы не было ненависти и злобы, люди имели бы друг от друга громадную пользу."

0

299

0

300

http://s7.uploads.ru/t/tOQ5h.jpg
Чехов Антон Павлович
29.01.1860 – 15.06.1904

Очень краткая биография

Антон Павлович Чехов, автор рассказов, повестей, пьес, родился 29 января (17 января по старому стилю) 1860 года в Таганроге. Отец владел бакалейной лавкой. Мать привила детям любовь к природе, театру и сострадание к несчастным людям. Семья переехала в Москву. Антон после окончания медицинского факультета Московского университета получил звание уездного врача и занялся врачебной практикой. Еще в студенчестве стал печататься в юмористических изданиях под разными псевдонимами- Антоша Чехонте, Человек без селезенки, Брат моего брата. После покупки имения Мелихово строил школы для крестьянских детей, помогал крестьянам как врач. Ощущения от поездки по Сибири и путешествия на остров Сахалин превратились в одноименные очерки и книгу. С 1897 года и по сей день его пьеса «Чайка» с триумфом идет на сцене Малого художественного театра. В 1901 году женился на ведущей актрисе Малого художественного театра Ольге Книппер. Из-за заболевания туберкулезом Антон Павлович переехал в Ялту. Умер 15 июля (2 июля по старому стилю) в Германии, в Баденвейлере. Точным, совершенным языком произведений Чехова восхищались многие поколения русских и зарубежных писателей.

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Чехов, Антон Павлович - великий русский писатель