"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Композиторы, дирижёры и музыканты » Ри́хтер Святосла́в Теофи́лович - один из крупнейших пианистов XX века


Ри́хтер Святосла́в Теофи́лович - один из крупнейших пианистов XX века

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

http://www.belcanto.ru/media/images/persons/thumbnail430_14080604.jpg
Святосла́в Теофи́лович Ри́хтер (7 (20) марта 1915, Житомир — 1 августа 1997, Москва)
— один из крупнейших пианистов XX века, чья виртуозная техника сочеталась с огромным репертуаром и глубиной интерпретаций. Основатель ряда музыкальных фестивалей, включая «Декабрьские вечера» в ГМИИ им. Пушкина.

Народный артист СССР (1961). Герой Социалистического Труда (1975). Лауреат Ленинской (1961), Сталинской (1950) и Государственных премий РСФСР имени Глинки (1987) и России (1996). Первый в СССР обладатель премии «Грэмми» (1960)

0

2

Святослав Рихтер родился в семье пианиста, органиста и композитора Теофила Даниловича Рихтера (1872—1941), преподавателя Одесской консерватории и органиста городской кирхи; мать — Анна Павловна Москалёва (1892—1963), по матери фон Рейнке[3], из русских дворян. Во время Гражданской войны семья была разъединена, Рихтер жил в семье тётки, Тамары Павловны, от которой унаследовал любовь к живописи, ставшей первым его творческим увлечением.

В 1922 году семья переехала в Одессу, где Рихтер начал учиться игре на фортепиано и композиции. Рихтер вспоминал, что в детстве и в юношеские годы огромное влияние на него оказал отец, который был его первым учителем и игру которого молодой Святослав постоянно слушал. Некоторые источники указывают, что Рихтер был в основном самоучкой, однако это скорее относится к тому, что он не проходил стандартный курс фортепиано, играя гаммы, упражнения и этюды. Первым произведением, которое начал играть Святослав, был ноктюрн Ф. Шопена[4]. В это время он также пишет несколько театральных пьес, интересуется оперным театром и вынашивает планы стать дирижёром. С 1930 по 1932 год Рихтер работал пианистом-концертмейстером в Одесском Доме моряка, затем — в Одесской филармонии. Первый сольный концерт Рихтера, составленный из сочинений Шопена, состоялся в 1934 году, вскоре он получил место аккомпаниатора в Одесском оперном театре.

0

3

Его надежды стать дирижёром не оправдались, в 1937 году Рихтер поступил в Московскую консерваторию в класс фортепиано Генриха Нейгауза, однако уже осенью был из неё отчислен (после отказа изучать общеобразовательные предметы) и уехал обратно в Одессу. Вскоре, тем не менее, по настоянию Нейгауза, Рихтер вернулся в Москву и восстановился в консерватории, диплом получил лишь в 1947 году. Московский дебют пианиста состоялся 26 ноября 1940 года, когда в Малом зале консерватории он исполнил Шестую сонату Сергея Прокофьева — впервые после автора. Ещё через месяц Рихтер в первый раз выступил с оркестром.

С началом Великой Отечественной войны Рихтер остаётся в Москве. Его отец, находившийся в Одессе, был арестован советскими властями и вскоре расстрелян, как и многие другие немцы, а мать после освобождения города от фашистской оккупации покинула город вместе с отступавшими войсками и поселилась в Германии. Сам Рихтер в течение многих лет считал её погибшей.

Во время войны Рихтер вёл активную концертную деятельность, выступал в Москве, гастролировал по другим городам СССР, играл в блокадном Ленинграде. В исполнении пианиста впервые прозвучал ряд новых сочинений, в том числе Седьмая фортепианная соната Сергея Прокофьева.

Большим другом и наставником Рихтера была Анна Ивановна Трояновская (1885—1977), в её доме в Скатертном переулке он занимался на знаменитом рояле Метнера. В 1943 году Рихтер впервые встретился с певицей Ниной Дорлиак, ставшей впоследствии его женой. Рихтер и Дорлиак часто вместе выступали в концертах. Несмотря на брак, в отдельных кругах музыкантов никогда не утихали слухи о гомосексуальности Рихтера. Сам музыкант свою личную жизнь предпочитал не комментировать.

0

4

Молодой Рихтер

После войны Рихтер получил широкую известность, победив на Третьем всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей (первая премия была поделена между ним и Виктором Мержановым), и стал одним из ведущих советских пианистов. Концерты Рихтера в СССР и странах Восточного блока пользовались большой популярностью, однако выступать на Западе ему в течение многих лет не разрешалось. Это было обусловлено тем, что Рихтер поддерживал дружеские отношения с «опальными» деятелями культуры, среди которых были Борис Пастернак и Сергей Прокофьев. В годы негласного запрета на исполнение музыки композитора пианист часто играл его произведения, а в 1952 в первый и единственный раз в своей жизни выступил в качестве дирижёра, проведя премьеру Симфонии-концерта для виолончели с оркестром (солировал Мстислав Ростропович). Девятая соната Прокофьева посвящена Рихтеру и впервые им исполнена.

Настоящей сенсацией стали концерты Рихтера в Нью-Йорке и других городах Америки в 1960 году, за которыми последовали многочисленные записи, многие из которых до сих пор считаются эталонными. В том же году музыканту присуждается премия «Грэмми» (он стал первым советским исполнителем, удостоенным этой награды) за исполнение Второго фортепианного концерта Брамса.

В 1952 году Рихтер исполнил роль Ференца Листа в фильме Г. Александрова «Композитор Глинка».

0

5

В 1960—1980 годах Рихтер продолжил активную концертную деятельность, давая более 70 концертов в год. Он много гастролировал по разным странам, предпочитая играть в камерных помещениях, а не в больших концертных залах. В студии пианист записывался сравнительно мало, однако сохранилось большое количество «живых» записей с концертов.

Необычайно широкий репертуар Рихтера охватывал сочинения от музыки барокко до композиторов XX века, нередко он исполнял целые циклы произведений, как например «Хорошо темперированный клавир» Баха. Заметное место в его творчестве занимали сочинения Гайдна, Шуберта, Шопена, Шумана, Листа и Прокофьева. Исполнение Рихтера отличается техническим совершенством, глубоко индивидуальным подходом к произведению, чувством времени и стиля. Считается одним из крупнейших пианистов XX века.
Рихтер — основоположник ряда музыкальных фестивалей, в том числе ежегодного летнего фестиваля Музыкальные празднества в Турени (проводятся с 1964 года в помещении средневекового амбара в Меле близ Тура, Франция), знаменитых «Декабрьских вечеров» в Музее имени Пушкина (с 1981 года), в рамках которых выступал с ведущими музыкантами современности, в числе которых — скрипач Олег Каган, альтист Юрий Башмет, виолончелисты Мстислав Ростропович и Наталья Гутман. В отличие от многих своих современников, Рихтер никогда не занимался преподаванием.

В последние годы жизни Рихтер из-за болезней часто отменял концерты, но продолжал выступать. Во время исполнения по его требованию на сцене была полная темнота, и лишь ноты, стоящие на пюпитре фортепиано, освещались лампой. По мнению пианиста, это давало публике возможность сконцентрироваться на музыке, не отвлекаясь на второстепенные моменты.
В последние годы жил в Париже, а незадолго до кончины — 6 июля 1997 года возвратился в Россию. Последний концерт пианиста состоялся в 1995 году в Любеке.

Святослав Рихтер скончался 1 августа 1997 года в Центральной клинической больнице от сердечного приступа. Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве.

0

6

Sviatoslav Richter

Одно из самых неординарных и значимых выступлений величайшего пианиста XX века Святослава Рихтера - концерт в лондонском зале "Барбикан" в 1989 году. Немногие знают, что чувствующий резкое ухудшение здоровья, музыкант хотел отменить концерт, но неожиданно дал согласие на выступление и даже на телевизионную съемку. Таким образом, в фонде мирового музыкального искусства сохранилась эта уникальная видеозапись выступления Святослава Рихтера - которая стала одной из последних в его жизни. В программе - этюды Ф. Шопена и Соната №8 В.А. Моцарта".

0

7

Учитель Рихтера, Генрих Густавович Нейгауз,

рассказал однажды о первой встрече со своим будущим учеником: «Студенты попросили прослушать молодого человека из Одессы, который хотел бы поступить к консерваторию в мой класс.
— Он уже окончил музыкальную школу?— спросил я.
— Нет, он нигде не учился.
Признаюсь, ответ этот несколько озадачивал. Человек, не получивший музыкального образования, собирался в консерваторию!.. Интересно было посмотреть на смельчака.
И вот он пришел. Высокий, худощавый юноша, светловолосый, синеглазый, с живым, удивительно привлекательным лицом. Он сел за рояль, положил на клавиши большие, мягкие, нервные руки и заиграл.
Играл он очень сдержанно, я бы сказал, даже подчеркнуто просто и строго. Его исполнение сразу захватило меня каким-то удивительным проникновением в музыку. Я шепнул своей ученице: «По-моему, он гениальный музыкант». После Двадцать восьмой сонаты Бетховена юноша сыграл несколько своих сочинений, читал с листа. И всем присутствующим хотелось, чтобы он играл еще и еще...

С этого дня Святослав Рихтер стал моим учеником» (Нейгауз Г. Г. Размышления, воспоминания, дневники // Избр. статьи. Письма к родителям. С. 244—245.).

Так, не совсем обычно начинался путь в большом искусстве одного из крупнейших исполнителей современности Святослава Теофиловича Рихтера. В его артистической биографии вообще было много необычного и не было многого из того, что вполне обычно для большинства его коллег. Не было до встречи с Нейгаузом повседневной, участливой педагогической опеки, которая другими ощущается сызмальства. Не было твердой руки руководителя и наставника, планомерно организованных занятий на инструменте. Не было каждодневных технических экзерсисов, кропотливо и долго разучиваемых учебных программ, методичного продвижения со ступеньки на ступеньку, из класса в класс. Была страстная увлеченность музыкой, стихийные, никем не контролируемые поиски за клавиатурой феноменально одаренного самоучки; была нескончаемая читка с листа самых разнообразных произведений (преимущественно оперных клавиров), настойчивые попытки сочинять; со временем — работа аккомпаниатора в Одесской филармонии, затем в театре оперы и балета. Была заветная мечта сделаться дирижером — и неожиданная ломка всех планов, поездка в Москву, в консерваторию, к Нейгаузу.

Так, не совсем обычно начинался путь в большом искусстве одного из крупнейших исполнителей современности Святослава Теофиловича Рихтера. В его артистической биографии вообще было много необычного и не было многого из того, что вполне обычно для большинства его коллег. Не было до встречи с Нейгаузом повседневной, участливой педагогической опеки, которая другими ощущается сызмальства. Не было твердой руки руководителя и наставника, планомерно организованных занятий на инструменте. Не было каждодневных технических экзерсисов, кропотливо и долго разучиваемых учебных программ, методичного продвижения со ступеньки на ступеньку, из класса в класс. Была страстная увлеченность музыкой, стихийные, никем не контролируемые поиски за клавиатурой феноменально одаренного самоучки; была нескончаемая читка с листа самых разнообразных произведений (преимущественно оперных клавиров), настойчивые попытки сочинять; со временем — работа аккомпаниатора в Одесской филармонии, затем в театре оперы и балета. Была заветная мечта сделаться дирижером — и неожиданная ломка всех планов, поездка в Москву, в консерваторию, к Нейгаузу.
В ноябре 1940 года состоялось первое выступление 25-летнего Рихтера перед столичной аудиторией. Оно имело триумфальный успех, специалисты и публика заговорили о новом, ярком явлении в пианизме. За ноябрьским дебютом последовали еще концерты, один примечательнее и удачнее другого. (Большой резонанс, например, имело исполнение Рихтером Первого концерта Чайковского на одном из симфонических вечеров в Большом зале консерватории.) Ширилась известность пианиста, крепла слава. Но неожиданно в его жизнь, в жизнь всей страны вошла война...

Эвакуировалась Московская консерватория, уехал Нейгауз. Рихтер остался в столице — голодной, полузамерзшей, обезлюдевшей. Ко всем трудностям, выпадавшим на долю людей в те годы, у него прибавились свои: не было ни постоянного пристанища, ни собственного инструмента. (Выручали друзья: одной из первых должна быть названа давняя и преданная поклонница рихтеровского дарования, художница А. И. Трояновская). И все же именно в эту пору он трудился за роялем настойчивее, упорнее, чем когда-либо прежде.

В кругах музыкантов считается: пяти-, шестичасовые упражнения ежедневно — норма внушительная. Рихтер работает чуть ли не вдвое больше. Позднее он скажет, что «по-настоящему» начал заниматься с начала сороковых годов.
С июля 1942 года возобновляются встречи Рихтера с широкой публикой. Один из биографов Рихтера так описывает это время: «Жизнь артиста превращается в сплошной поток выступлений без отдыха и передышки. Концерт за концертом. Города, поезда, самолеты, люди... Новые оркестры и новые дирижеры. И опять репетиции. Концерты. Полные залы. Блистательный успех...» (Дельсон В. Святослав Рихтер.— М., 1961. С. 18.). Удивителен, впрочем, не только тот факт, что пианист играет много; удивляет, сколь многое выносится на эстраду им в этот период. Рихтеровские сезоны — если оглянуться на начальные этапы сценической биографии артиста — поистине неиссякаемый, ослепительный в своем многоцветье фейерверк программ. Труднейшие пьесы фортепианного репертуара осваиваются молодым музыкантом буквально за считанные дни. Так, в январе 1943 года им была исполнена в открытом концерте Седьмая соната Прокофьева. У большинства его коллег на предварительную подготовку ушли бы месяцы; некоторые — из особо даровитых и опытных — возможно, справились бы за недели. Рихтер выучил прокофьевскую сонату за... четыре дня.

0

8

http://www.belcanto.ru/media/images/uploaded/thumbnail430_14080603.jpg

К концу сороковых годов Рихтер — одна из самых заметных фигур в великолепной плеяде мастеров советского пианизма. За его плечами победа на Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей (1945), блестательное окончание консерватории. (Редкостный случай в практике столичного музыкального вуза: государственным экзаменом Рихтеру был засчитан один из его многочисленных концертов в Большом зале консерватории; «экзаменаторами» в данном случае выступили массы слушателей, чья оценка была высказана со всей ясностью, определенностью и единодушием.) Вслед за всесоюзной известностью приходит и мировая: с 1950 года начинаются поездки пианиста за рубеж — в Чехословакию, Польшу, Венгрию, Болгарию, Румынию, позднее в Финляндию, США, Канаду, Англию, Францию, Италию, Японию и другие страны. Все внимательнее всматривается в искусство артиста музыкальная критика. Множатся попытки проанализировать это искусство, уяснить его творческую типологию, специфику, главнейшие особенности и черты. Казалось бы, чего проще: фигура Рихтера-художника так крупна, рельефна в очертаниях, самобытна, несхожа с остальными... Тем не менее задача «диагностиков» от музыкальной критики оказывается на
поверку далеко не простой.

Есть множество определений, суждений, утверждений и т. д., которые могли бы быть высказаны о Рихтере как концертирующем музыканте; верные сами по себе, каждое в отдельности, они — если сложить их воедино — образуют, сколь ни удивительно, картину, лишенную всякой характерности. Картину «вообще», приблизительную, расплывчатую, маловыразительную. Портретной достоверности (это — Рихтер, и никто другой) с их помощью не добиться. Возьмем такой пример: рецензентами неоднократно писалось об огромном, поистине безбрежном репертуаре пианиста. Действительно, Рихтер играет практически всю фортепианную музыку, от Баха до Берга и от Гайдна до Хиндемита. Однако он ли один? Коль уж заводить разговор о широте и богатстве репертуарных фондов, то обладали ими и Лист, и Бюлов, и Иосиф Гофман, и, конечно же, великий учитель последнего — Антон Рубинштейн, исполнивший в своих знаменитых «Исторических концертах» свыше тысячи трехсот (!) произведений, принадлежавших семидесяти девяти авторам. По силам продолжить этот ряд и некоторым из современных мастеров. Нет, сам факт, что на афишах артиста можно встретить едва ли не все, предназначенное роялю, еще не делает Рихтера — Рихтером, не определяет сугубо индивидуального склада его творчества.

Не приоткрывает ли его тайны великолепная, безукоризненно отграненная техника исполнителя, его исключительно высокое профессиональное мастерство? И вправду, редкая публикация о Рихтере обходится без восторженных слов относительно его пианистической искусности, полного и безоговорочного владения инструментом и т. д. Но, если рассуждать объективно, берутся же подобные высоты и некоторыми другими. В век Горовица, Гилельса, Микеланджели, Гульда вообще затруднительно было бы выделить абсолютного лидера в фортепианном техницизме. Или, выше говорилось о поразительном трудолюбии Рихтера, его неиссякаемой, ломающей все привычные представления работоспособности. Однако и тут он не единствен в своем роде, найдутся люди в музыкальном мире, способные поспорить с ним и в этом отношении. (О молодом Горовице рассказывали, что он даже в гостях не упускал возможности поупражняться за клавиатурой.) Говорят, Рихтер почти никогда не бывает удовлетворен собой; извечно терзались творческими колебаниями и Софроницкий, и Нейгауз, и Юдина. (А чего стоят известные строки — без волнения их читать невозможно,— содержащиеся в одном из писем Рахманинова: «Нет на свете критика, более во мне сомневающегося, чем я сам...») В чем же тогда разгадка «фенотипа» (Фенотип (phaino — являю тип) — сочетание всех признаков и свойств индивидуума, сформировавшихся в процессе его развития.), как сказал бы психолог, Рихтера-художника? В том, что отличает одно явление в музыкальном исполнительстве от другого. В особенностях духовного мира пианиста. В складе его личности. В эмоционально-психологическом содержании его творчества.

0

9

Искусство Рихтера — искусство могучих, исполинских страстей. Есть немало концертантов, игра которых нежит слух, радует изящной отточенностью рисунков, «приятностью» звуковых колоритов. Исполнение Рихтера потрясает, а то и ошеломляет слушателя, выводит из привычной сферы чувствований, волнует до глубин души. Так, к примеру, потрясали в свое время интерпретации пианистом «Аппассионаты» или «Патетической» Бетховена, си-минорной сонаты или «Трансцендентных этюдов» Листа, Второго фортепианного концерта Брамса или Первого Чайковского, «Скитальца» Шуберта или «Картинок с выставки» Мусоргского, ряда произведений Баха, Шумана, Франка, Скрябина, Рахманинова, Прокофьева, Шимановского, Бартока... От завсегдатаев рихтеровских концертов можно слышать иной раз, что ими испытывается странное, не совсем обычное состояние на выступлениях пианиста: музыка, издавна и хорошо знакомая, видится словно бы в укрупнении, увеличении, в изменении масштабов. Все становится как-то больше, монументальнее, значительнее... Андрей Белый как-то сказал, что люди, слушая музыку, получают возможность пережить то, что чувствуют и переживают великаны; рихтеровской аудитории прекрасно известны ощущения, которые имел в виду поэт.

Таким был Рихтер смолоду, так выглядел в пору расцвета. Когда-то, в далеком 1945 году, он играл на Всесоюзном конкурсе «Дикую охоту» Листа. Один из московских музыкантов, присутствовавший при этом, вспоминает: «...Перед нами был исполнитель-титан, казалось, созданный для воплощения могучей романтической фрески. Предельная стремительность темпа, шквалы динамических нарастаний, огненный темперамент... Хотелось схватиться за ручку кресла, чтобы устоять перед дьявольским натиском этой музыки...» (Аджемов К. X. Незабываемое.— M., 1972. С. 92.). Несколько десятилетий спустя Рихтер сыграл в одном из сезонов ряд прелюдий и фуг Шостаковича, Третью сонату Мясковского, Восьмую Прокофьева. И опять, как в былое время, впору было бы писать в критическом отчете: «хотелось схватиться за ручку кресла...» — настолько силен, яростен был эмоциональный смерч, бушевавший в музыке Мясковского, Шостаковича, в финале прокофьевского цикла.

0

10

Вместе с тем Рихтер всегда любил, мгновенно и полностью преобразившись, увести слушателя в мир тихих, отрешенных звукосозерцаний, музыкальных «нирван», сосредоточенных раздумий. В тот таинственный и труднодоступный мир, где все сугубо материальное в исполнительстве — фактурные покровы, ткань, вещество, оболочка — уже исчезает, растворяется без остатка, уступая место лишь сильнейшему, тысячевольтному духовному излучению. Таков у Рихтера мир многих прелюдий и фуг из «Хорошего темперированного клавира» Баха, последних фортепианных творений Бетховена (прежде всего, гениальной Ариетты из опуса 111), медленных частей шубертовских сонат, философской поэтики Брамса, психологически утонченной звукописи Дебюсси и Равеля. Интерпретации этих произведений дали основание одному из зарубежных рецензентов написать: «Рихтер — пианист удивительной внутренней концентрации. Порой кажется, что весь процесс музыкального исполнения происходит в нем самом» (Дельсон В. Святослав Рихтер.— М., 1961. С. 19.). Критиком подобранны действительно меткие слова.

Итак, мощнейшее «фортиссимо» сценических переживаний и завораживающее «пианиссимо»... Испокон веку было известно: концертирующий артист, будь то пианист, скрипач, дирижер и т. д., интересен лишь постольку, поскольку интересна — широка, богата, разнообразна — палитра его чувствований. Думается, величие Рихтера-концертанта не только в интенсивности его эмоций, особенно заметной у него в молодости, равно как и в период 50—60-х годов, но и в их подлинно шекспировской контрастности, гигантской масштабности перепадов: неистовство — углубленная философичность, экстатический порыв — успокоение и греза, активное действие — напряженный и сложный самоанализ.

Любопытно отметить в то же время, что есть и такие цвета в спектре эмоций человека, которых Рихтер как художник всегда чуждался и избегал. Один из наиболее проницательных исследователей его творчества, ленинградец Л. Е. Гаккель однажды задался вопросом: чего в искусстве Рихтера нет? (Вопросом на первый взгляд риторическим и странным, по сути же — вполне правомерным, ибо отсутствие чего-то характеризует иной раз артистическую личность ярче, нежели наличие в ее облике таких-то и таких-то черт.) В Рихтере, пишет Гаккель, «...нет чувственного обаяния, обольстительности; в Рихтере нет ласки, лукавства, игры, ритм его лишен каприччиозности...» (Гаккель Л. Для музыки и для людей // Рассказы о музыке и музыкантах.—Л.; М.; 1973. С. 147.). Можно было бы продолжить: Рихтер не слишком склонен к той задушевности, доверительной интимности, с которой иной исполнитель распахивает свою душу перед аудиторией,— вспомним хотя бы Клиберна. Как артист Рихтер не из «открытых» натур, в нем нет чрезмерной общительности (Корто, Артур Рубинштейн), нет того особого качества — назовем его исповедальностью,— коим было отмечено искусство Софроницкого или Юдиной. Чувства музыканта возвышенны, строги, в них и серьезность, и философичность; чего-то другого — сердечности ли, нежности, участливого тепла...— им порой недостает. Нейгауз в свое время написал, что ему «иногда, правда, очень редко» не хватало «человечности» в Рихтере, «несмотря на всю духовную высоту исполнения» (Нейгауз Г. Размышления, воспоминания, дневники. С. 109.). Не случайно, видимо, встечаются среди фортепианных пьес и такие, с которыми пианисту, в силу его индивидуальности, сложнее, чем с прочими. Есть авторы, путь к которым для него всегда был непрост; рецензентами, например, издавна дебатировалась «проблема Шопена» в рихтеровском исполнительском творчестве.

Иногда спрашивают: что же доминирует в искусстве артиста — чувство? мысль? (На этом традиционном «оселке» испытывается, как известно, большинство характеристик, выдаваемых исполнителям музыкальной критикой). Ни то и ни другое — и это тоже примечательно для Рихтера в лучших его сценических созданиях. Он всегда был одинаково далек как от импульсивности художников романтического толка, так и от хладнокровной рассудочности, с которой возводят свои звуковые конструкции исполнители-«рационалисты». И не только потому, что равновесие и гармония — в природе Рихтера, во всем, что является делом его рук. Тут еще и иное.

0

11

http://www.belcanto.ru/media/images/uploaded/thumbnail430_14080606.jpg

Рихтер — художник сугубо современной формации. Как и у большинства крупных мастеров музыкальной культуры XX века, его творческое мышление являет собой органический синтез рационального и эмоционального. Одна лишь существенная деталь. Не традиционный синтез горячего чувства и трезвой, уравновешенной мысли, как это часто встречалось в прошлом, а, напротив, единение пламенной, добела раскаленной художественной мысли с умными, содержательными чувствами. («Чувство интеллектуализировано, а мысль накаляется до такой степени, что становится острым переживанием» (Мазель Л. О стиле Шостаковича // Черты стиля Шостаковича.— М., 1962. С. 15.),— эти слова Л. Мазеля, определяющие одну из важных сторон современного мироощущения в музыке, кажутся порой сказанными прямо о Рихтере). Понять этот кажущийся парадокс — значит понять нечто очень существенное в интерпретациях пианистом произведений Бартока, Шостаковича, Хиндемита, Берга.
И еще одна отличительная примета рихтеровских работ — четкая внутренняя огранизованность. Ранее говорилось, во всем, что делается людьми в искусстве — писателями, художниками, актерами, музыкантами,— всегда сквозит их чисто человеческое «я»; homo sapiens проявляется в деятельности, просвечивает в ней. Рихтер, каким его знают окружающие, непримирим к любым проявлениям небрежности, неряшливого отношения к делу, органически не терпит того, что могло бы ассоциироваться с «между прочим» и «кое-как». Любопытный штрих. За его плечами тысячи публичных выступлений, и каждое бралось им на учет, фиксировалось в специальных тетрадях: что игралось, где и когда. Та же врожденная склонность к строгой упорядоченности и самодисциплине — в интерпретациях пианиста. Все в них детально спланировано, взвешено и распределено, во всем абсолютная ясность: в намерениях, приемах и способах сценического воплощения. Особенно рельефна рихтеровская логика организации материала в произведениях крупных форм, числящихся в репертуаре артиста. Таких, как Первый фортепианный концерт Чайковского (знаменитая запись с Караяном), Пятый Прокофьева с Маазелем, Первый бетховенский с Мюншем; концерты и сонатные циклы Моцарта, Шумана, Листа, Рахманинова, Бартока и других авторов.
Люди, хорошо знакомые с Рихтером, рассказывали, что во время своих многочисленных гастролей, бывая в разных городах и странах, он не упускал случая заглянуть в театр; особенно близка ему опера. Он страстный поклонник кино, хороший фильм для него — настоящая радость. Известно, Рихтер давний и горячий любитель живописи: сам рисовал (специалисты уверяют, что интересно и талантливо), часами простаивал в музеях перед понравившимися ему картинами; его дом часто служил для вернисажей, выставок работ того или иного художника. И еще: с юных лет его не оставляло увлечение литературой, он благоговел перед Шекспиром, Гете, Пушкиным, Блоком... Непосредственное и близкое соприкосновение с различными искусствами, огромная художественная культура, энциклопедический кругозор — все это освещает особым светом исполнительство Рихтера, делает его явлением.
В то же время — еще один парадокс в искусстве пианиста!— персонифицированное «я» Рихтера никогда не претендует на роль демиурга в творческом процессе. В последние 10—15 лет это особенно заметно, о чем, впрочем, речь впереди. Вернее всего, думается подчас на концертах музыканта, было бы сравнить индивидуально-личностное в его трактовках с подводной, невидимой частью айсберга: в ней многотонная мощь, она — основание тому, что на поверхности; от сторонних взоров, однако, она скрыта — и полностью... Критики не раз писали об умении артиста без остатка «растворяться» в исполняемом, о «неявности» Рихтера-интерпретатора — этой явной и характерной черте его сценического облика. Рассказывая о пианисте, один из рецензентов сослался как-то на знаменитые слова Шиллера: высшая похвала художнику — сказать, что мы забываем о нем за его созданиями; они словно бы адресованы Рихтеру — вот кто действительно заставляет забыть о себе за тем, что он делает... Видимо, здесь дают о себе знать какие-то природные особенности дарования музыканта — типология, специфика и т. д. Кроме того, здесь и принципиальная творческая установка.
Отсюда-то и берет начало еще одна, едва ли не самая удивительная способность Рихтера-концертанта — способность к творческому перевоплощению. Откристаллизовавшаяся у него до высших степеней совершенства и профессиональной искусности, она ставит его на особое место в кругу коллег, даже самых именитых; по этой части он почти не знает себе равных. Нейгауз, относивший стилистические трансформации на выступлениях Рихтера к разряду высочайших достоинств артиста, писал после одного из его клавирабендов: «Когда он заиграл Шумана после Гайдна, все стало другим: рояль был другой, звук другой, ритм другой, характер экспрессии другой; и так понятно почему — то был Гайдн, а то был Шуман, и С. Рихтер с предельной ясностью сумел воплотить в своем исполнении не только облик каждого автора, но и его эпохи» (Нейгауз Г. Святослав Рихтер // Размышления, воспоминания, дневники. С. 240.).
Нет необходимости говорить о постоянных успехах Рихтера, успехах тем больших (порадокс очередной и последний), что публике не дано обычно полюбоваться на рихтеровских вечерах всем тем, чем привыкла она любоваться на вечерах 
многих прославненных «асов» пианизма: ни в щедрой на эффекты инструментальной виртуозностью, ни роскошным звуковым «декором», ни блестящей «концертностью»...
Это всегда было характерно для исполнительской манеры Рихтера — категорический отказ от всего внешне броского, претенциозного (семидесятые — восьмидесятые годы лишь довели эту тенденцию до максимума возможного). Всего, что могло бы отвлечь аудиторию от основного и главного в музыке — сфокусировать внимание на достоинствах исполнителя, а не исполняемого. Играть так, как играет Рихтер,— для этого, наверное, мало одного лишь сценического опыта — сколь бы велик он ни был; одной лишь художественной культуры — даже уникальной по масштабам; природного дарования — хотя бы и гигантского... Тут требуется иное. Некий комплекс чисто человеческих качеств и черт. Люди, близко знающие Рихтера, в один голос говорят о его скромности, бескорыстии, альтруистическом отношении к окружающему, жизни, музыке.

0

12

0

13

http://www.belcanto.ru/media/images/uploaded/thumbnail430_14080602.jpg

Вот уже несколько десятилетий Рихтер безостановочно идет вперед. Идет, казалось бы, легко и окрыленно, на деле же — прокладывая себе путь нескончаемым, беспощадным, нечеловеческим трудом. Многочасовые занятия, о которых рассказывалось выше, по-прежнему остаются нормой его жизни. С годами тут мало что изменилось. Разве что еще больше времени уделяется работе за инструментом. Ибо Рихтер считает, что с возрастом надо не уменьшать, а увеличивать творческие нагрузки — если поставить себе целью сохранить исполнительскую «форму»...

В восьмидесятых годах в творческой жизни артиста произошло немало интересных событий и свершений. Прежде всего, нельзя не вспомнить «Декабрьские вечера» — этот единственный в своем роде фестиваль искусств (музыки, живописи, поэзии), которому Рихтер отдает массу энергии и сил. «Декабрьские вечера», проходящие с 1981 года в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, ныне стали традиционными; благодаря радио и телевидению они обрели самую широкую аудиторию. Тематика их разнообразна: классика и современность, русское искусство и зарубежное. Рихтер, инициатор и вдохновитель «Вечеров», вникает в ходе их подготовки буквально во все: от составления программ и отбора участников до самых незначительных, казалось бы, деталей и мелочей. Впрочем, мелочей для него практически не существует, когда дело касается искусства. «Мелочи создают совершенство, а совершенство не мелочь» — эти слова Микеланджело могли бы стать прекрасным эпиграфом и к исполнительству Рихтера, и ко всей его деятельности.

На «Декабрьских вечерах» раскрылась еще одна грань дарования Рихтера: вместе с режиссером Б. Покровским он принял участие в постановке опер Б. Бриттена «Альберт Херринг» и «Поворот винта». «Работал Святослав Теофилович с раннего утра до поздней ночи,— вспоминает директор Музея изобразительных искусств И. Антонова.— Провел огромное количество репетиций с музыкантами. Занимался с осветителями, сам проверял буквально каждую лампочку, все до мельчайших подробностей. Сам ездил с художником в библиотеку подбирать английские гравюры для оформления спектакля. Не понравились костюмы — поехал на телевидение и несколько часов рылся в гардеробной, пока не отыскал то, что его устраивало. Вся постановочная часть была продумана им».
Рихтер по-прежнему очень много гастролирует как в СССР, так и за рубежом. В 1986 году, например, он дал около 150 концертов. Цифра прямо-таки ошеломляющая. Едва ли не вдвое превышающая обычную, общепринятую концертную норму. Превышающая, кстати, «норму» самого Святослава Теофиловича — ранее он не давал, как правило, более 120 концертов в год. На редкость впечатляюще выглядели и сами маршруты рихтеровских гастролей в том же 1986 году, охватившее чуть ли не полмира: все началось с выступлений в Европе, потом последовало длительное турне по городам СССР (европейская часть страны, Сибирь, Дальний Восток), затем — Япония, где у Святослава Теофиловича было 11 сольных клавирабендов,— и опять концерты на родине, только теперь уже в обратном порядке, с востока на запад. Нечто в этом роде было повторено Рихтером и в 1988 году — та же длинная череда больших и не слишком больших городов, та же цепь непрерывных выступлений, те же бесконечные переезды с места на место. «Почему столько городов и именно эти?— спросили однажды Святослава Теофиловича.— Потому что я еще не играл в них,— ответил он.— Мне хочется, очень хочется посмотреть страну. [...] Вы знаете, что меня влечет? Географический интерес. Не «охота к перемене мест», а именно это. Вообще я не люблю засиживаться на одном месте, нигде... В моей поездке нет ничего удивительного, никакого подвига, это просто мое желание.
Мне интересно, в этом есть движение. География, новые созвучия, новые впечатления — это тоже своего рода искусство. Поэтому я счастлив, когда покидаю какое-то место и дальше будет что-то новое. Иначе не интересно жить» (Рихтер Святослав: «В моей поездке нет ничего удивительного.»: Из путевых записей В. Чемберджи // Сов. музыка. 1987. № 4. С. 51.).
Все большую роль в сценической практике Рихтера играет в последнее время камерно-ансамблевое музицирование. Он всегда был прекрасным ансамблистом, любил выступать с певцами и инструменталистами; в семидесятые — восьмидесятые годы это стало особенно заметным. Святослав Теофилович часто играет с О. Каганом, Н. Гутман, Ю. Башметом; среди его партнеров можно было видеть Г. Писаренко, В. Третьякова, Квартет имени Бородина, молодежные коллективы под управлением Ю. Николаевского и др. Близ него образовалось своего рода содружество исполнителей различных специальностей; критики стали говорить, не без некоторого пафоса, о «рихтеровой галактике»... Естественно, что творческая эволюция музыкантов, находящихся рядом с Рихтером, проходит во многом под его непосредственным и сильным влиянием — хотя он скорее всего не предпринимает для этого решительно никаких усилий. И однако же... Не может не заражать, свидетельствуют близкие пианиста, его колосальная самоотдача в работе, его творческий максимализм, его целеустремленность. Общаясь с ним, люди начинают делать то, что, казалось бы, выше их сил и возможностей. «У него стерта грань между занятием, репетицией и концертом,— рассказывает виолончелистка Н. Гутман.— Большинство музыкантов сочло бы на каком-то этапе, что произведение готово. Рихтер именно в этот момент только начинает над ним работать».

0

14

http://www.belcanto.ru/media/images/uploaded/thumbnail430_14080605.jpg

Многое поражает в «позднем» Рихтере. Но, может быть, более всего — его неистощимая страсть к открытию нового в музыке. Казалось бы, с его огромными репертуарными накоплениями — зачем выискивать ранее не исполнявшееся им? Надо ли?... И тем не менее в его программах семидесятых — восьмидесятых годов можно встретить ряд новых, прежде не игранных им произведений — например, Шостаковича, Хиндемита, Стравинского, некоторых других авторов. Или такой факт: свыше 20 лет подряд участвовал Рихтер в музыкальном фестивале в городе Туре (Франция). И ни разу за это время не повторился в своих программах...
Изменилась ли за последнее время манера игры пианиста? Его концертно-исполнительский стиль? И да, и нет. Нет, поскольку в главном Рихтер остался самим собой. Основы его искусства слишком устойчивы и мощны для сколько-нибудь существенных видоизменений. В то же время некоторые из тенденций, свойственных его игре в прошлые годы, получили сегодня дальнейшее продолжение и развитие. Прежде всего — та «неявность» Рихтера-исполнителя, о которой уже говорилось. Та характерная, неповторимая особенность его исполнительской манеры, благодаря которой у слушателей возникает чувство, будто они напрямую, лицом к лицу, встречаются с авторами исполняемых произведений — без какого-либо толкователя и посредника. И это производит впечатление столь же сильное, сколь и необычное. Сравниться со Святославом Теофиловичем тут не в силах никто...
Вместе с тем нельзя не видеть, что подчеркнутая объективность Рихтера как интерпретатора — незамутненность его исполнения какими-либо субъективными примесями — имеет следствием и побочный эффект. Факт есть факт: в ряде трактовок пианиста семидесятых — восьмидесятых годов ощущается порой некоторая «дистиллированность» эмоций, какая-то «внеличностность» (быть может, правильнее сказать «над-личностность») музыкальных высказываний. Иной раз дает о себе знать внутренняя отстраненность от аудитории, воспринимающей среды. Бывало, в отдельных своих программах Рихтер выглядел чуть-чуть абстрактно как художник, не позволяя себе ничего,— так, во всяком случае, казалось со стороны — что выходило бы за рамки хрестоматийно точного воспроизведения материала. Мы помним, Г. Г. Нейгаузу не хватало когда-то «человечности» в своем всемирно известном и прославленном ученике — «несмотря на всю духовную высоту исполнения». Справедливость требует заметить: то, о чем говорил Генрих Густавович, отнюдь не исчезло со временем. Скорее, наоборот...
(Не исключено: все, о чем сейчас речь, есть следствие многолетней, непрерывной и сверхинтенсивной сценической деятельности Рихтера. Не сказаться сие не смогло даже на нем.)
Собственно, и раньше иные из слушателей откровенно признавались, что испытывают на рихтеровских вечерах такое чувство, будто пианист пребывает где-то поодаль от них, на некоем высоком пьедестале. И раньше Рихтер представлялся многим наподобие горделивой и величественной фигуры артиста-«небожителя», олимпийца, недосягаемого для простых смертных... Сегодня эти ощущения, пожалуй, еще сильнее. Пьедестал выглядит еще внушительнее, грандиознее и... отдаленнее.
И еще. На предыдущих страницах отмечалась склонность Рихтера к творческому самоуглублению, интроспекции, «философичности». («Весь процесс музыкального исполнения происходит в нем самом»...) В последние годы он, случается, парит в столь высоких слоях духовной стратосферы, что публике, во всяком случае, какой-то части ее, довольно нелегко уловить непосредственный контакт с ними. И восторженные овации после выступлений артиста этого факта никак не меняют.
Все вышесказанное — не критика в обычном, общеупотребительном смысле слова. Святослав Теофилович Рихтер слишком значительная творческая фигура, и вклад его в мировое искусство слишком велик, дабы подходить к нему со стандартными критическими мерками. В то же время отворачиваться от каких-то особых, ему лишь присущих черт исполнительского облика тоже ни к чему. Тем более, что в них обнаруживаются определенные закономерности его многолетней эволюции художника и человека.
В завершение разговора о Рихтере семидесятых — восьмидесятых годов нельзя не обратить внимание, что еще более точным и выверенным сделался ныне Художественный Расчет пианиста. Еще яснее и четче стали грани звуковых конструкций, сооружаемых им. Наглядное подтверждение тому — и последние концертные программы Святослава Теофиловича, и сделанные им грамзаписи, в частности пьесы из «Времен года» Чайковского, этюды-картины Рахманинова, а также Квинтет Шостаковича с «бородинцами».
...Близкие Рихтера передают, что он почти никогда не бывает полностью удовлетворен сделанным. Всегда ощущает какую-то дистанцию между тем, чего он реально добивается на эстраде, и тем, чего хотел бы добиться. Когда после некоторых концертов ему говорят — от чистого сердца и с полной профессиональной ответственностью,— что им достигнут едва ли не предел возможного в музыкальном исполнительстве, он отвечает — столь же чистосердечно и ответственно: нет, нет, я один знаю, как это должно быть...

Поэтому Рихтер и остается Рихтером.

0

15

Подлинное величие гения

Интервью Элисо Вирсаладзе к 100-летию Святослава Рихтера
Ольга Юсова

Элисо Вирсаладзе открыла в Нижегородской филармонии цикл концертов, посвященных 100-летию со дня рождения Рихтера. Кроме неё, в абонементе примет участие Наталия Гутман, что вполне закономерно, поскольку обе исполнительницы относятся к сообществу музыкантов, называемому «кругом Рихтера». Обеих связывают с Рихтером долгие годы дружбы, интенсивного интеллектуального общения, творческого сотрудничества, совместных выступлений, переживаний по поводу радостных и горьких событий.

В первый вечер цикла были исполнены три фортепианных концерта – Грига, Первый Листа и Второй Равеля (для левой руки). Сопровождал выступление пианистки Академический симфонический оркестр Нижегородской филармонии под руководством Александра Скульского. Нижегородцам предстоит также услышать совместное выступление виолончелистки и пианистки в камерной программе и сольный концерт Наталии Гутман. Накануне концерта в интервью корреспонденту Belcanto.ru Элисо Вирсаладзе рассказала о своём общении с великим пианистом ХХ века.

— Элисо Константиновна, когда произошло ваше знакомство со Святославом Теофиловичем Рихтером, сохранились ли у вас воспоминания об этом? Посещали ли вы его концерты в Тбилиси? Я прочитала, что Нейгауз часто отдыхал в Грузии, а Рихтер навещал его. Вы знали об этом?
— Впервые я услышала Рихтера на концерте в Кисловодске, когда мне было девять лет. Этот концерт я помню смутно, но, безусловно, помню. Несмотря на то, что я тогда была ребёнком, имя Рихтера даже для меня уже было очень значимым. В Тбилиси он приезжал с самого начала своей карьеры, подолгу жил там у знакомых и занимался, накапливал репертуар, даже во время войны выступал с концертами и, конечно, после войны. Хронологических записей его посещений я не вела, но думаю, что он появлялся в Грузии чуть ли не каждый год. Нейгауз действительно часто отдыхал в Грузии, в горах, и Рихтер приезжал туда, чтобы увидеться с ним.
Был и печальный повод для его приезда, когда очень известная пианистка, профессор Тбилисской консерватории Валентина Константиновна Куфтина покончила с собой после трагической гибели своего мужа, ученого-археолога. Свой концерт в Тбилиси вскоре после её смерти Рихтер посвятил её памяти. Они очень дружили, он уважал её как музыканта и педагога. На этом концерте я была.
У нас в семье в домашних разговорах с бабушкой чаще фигурировал Генрих Густавович, ведь они были знакомы, тесно общались как педагоги. А выступления Рихтера она не могла со мной обсуждать, потому что когда я их посещала, она уже не выходила из дома и на его концерты попасть не могла.
— В 1962 году в Москве вы готовились ко второму конкурсу Чайковского, и вашей подготовкой занимался как раз Нейгауз. Может быть, в это время вы встречались и с Рихтером? Он именно тогда вас заметил?
— Я думаю, что он тогда меня совершенно не заметил, и вообще не уверена, что он приходил, так как он был отравлен первым конкурсом, на котором в первый и последний раз в своей жизни сидел в жюри. Поэтому на второй конкурс его уже не хватило. (Смеётся.) А вот его жена, Нина Львовна, меня слушала на первом туре, я запомнила это хорошо. Зато впервые к нему домой я попала именно в этом году. Это произошло потому, что Генрих Густавович тогда не имел жилья и жил со своей женой у Рихтера. Так что первый раз в своей жизни я тогда побывала и в этой квартире, и в этой знаменитой атмосфере.
— Получается, когда-то в молодости Рихтер жил у Нейгауза, а тут наоборот.
— Совершенно верно. Рихтер предоставил квартиру своему учителю. Но мы тогда не виделись с Рихтером, я приходила туда лишь для занятий с Нейгаузом. А познакомились мы в 1966 году. Это был тот единственный случай, когда он провёл со мной урок у него дома. Я играла ему си-бемоль мажорную сонату Моцарта, К. 333. И вот недавно на «Декабрьских вечерах» именно с этой сонаты я начала своё выступление в честь него. А тогда для занятия с ним я специально выбрала небольшое произведение, и он говорил мне такие вещи, которые запомнились, конечно, на всю жизнь. Он, как обычно, делился какими-то своими ассоциациями по поводу различных мест в сонате. Помню, во второй части он обратил мое внимание на один гармонический оборот, который, как ему казалось, предвосхищал Вагнера.
— Кстати, в одной из книг о Рихтере приведены его слова о Моцарте. Он говорит, что в Моцарте ему недостает «свежести». Рихтер винит в этом отца Моцарта, который, по его мнению, слишком уж эксплуатировал талант своего ребёнка-вундеркинда.
— Знаете, я не совсем доверяю всяким книгам о Рихтере. Это могло быть сказано им в определенном настроении. Конечно, по многим вопросам мнение его было незыблемым, но так можно сказать далеко не обо всех его высказываниях о жизни и музыке. Некоторые его убеждения вовсе не были стопроцентными. Тем более это касается Моцарта. Я многократно слышала прямо противоположные слова Рихтера о Моцарте, не говоря уж о том, что он играл его произведения очень часто, и то, как он их играл, полностью опровергает содержание приведенной вами цитаты.

Он вообще был человеком настроения. И поэтому когда мне говорят: вот, он так замечательно о вас пишет — я не позволяю себе впадать по этому поводу в эйфорию. Да, он написал обо мне хорошие слова в своём дневнике, и, конечно, это приятно, когда о тебе так сказал сам Рихтер, о чём тут говорить! Но эти слова не следует возводить в степень, нужно к ним относиться сдержанно.
— Я думаю, благодаря этому высказыванию многие воспринимают вас как музыканта его круга. Вообще, такое понятие, как «круг Рихтера», существовало? И если да, то был ли он узок или достаточно широк, по-вашему?
— Есть музыканты, которые были с ним знакомы гораздо дольше меня и общались намного более тесно – например, Наталья Григорьевна Гутман. Про себя же я могу сказать, что я имела честь быть знакомой с ним на протяжении определенного периода моей жизни.
— Даже те воспоминания, которые вам кажутся незначительными, сегодня очень ценны для нас.
— Я это понимаю, ведь о Рихтере ходит столько всяких небылиц, слухов, которые не соответствуют действительности. В то же время воспоминания о нём трудны, потому что он был так многогранен и многообразен, что любое воспоминание о нём не будет абсолютно точным. Так же, как и всё, что выходило из его уст, все его слова нельзя воспринимать как догму. К тому же это личность такого огромного масштаба, что требует рассказа исключительно в превосходных степенях.
Я хочу сказать, что превосходная степень – это как раз правильный ракурс воспоминаний о нём. Он и был таким – из ряда вон выходящим явлением, уникальным человеком, наделённым талантами в различных областях. Он мог стать и художником, и актёром, и режиссёром, и дирижёром, и, наверное, даже композитором, если бы захотел. Но он стал исполнителем и до конца жизни был верен своему выбору. И это тоже уникальный случай. Я знаю немало музыкантов, которые «перескакивали» через свой инструмент и брались за дирижирование. И, конечно, их нельзя назвать в полной мере профессионалами в этой сфере. Даже великий Ростропович был не столько дирижёром-профессионалом, сколько гигантом, который, стоя перед оркестром, вдохновлял людей своей харизмой.
— Рихтер тоже мог стать таким гигантом.
— Естественно. Я об этом и говорю. Но Рихтер не стал. Я не знаю, что заставило его сконцентрироваться только на своём инструменте. К сожалению, от Рихтера я не слышала объяснений по этому поводу. Наверное, объяснение следует искать в том, что фортепиано вмещает в себя невероятное количество возможностей для исполнителя. Жизни не хватит открыть все его богатства, я не устаю повторять это.
— Известно, что Святослав Теофилович часто отыскивал параллели между образами музыкальными и образами литературными или художественными. Близок ли вам такой способ музыкального мышления? Вызывает ли у вас музыка столь же конкретные ассоциации с другими произведениями искусства? Я знаю, что многие исполнители считают музыку языком абстрактным, и если исходить из этого, то, наверное, различные ассоциации навязывают некоторым музыкальным произведениям содержание, которое автор не имел в виду.
— Признаюсь, что у меня всё по-другому. Образы, которые возникают у меня, и есть, и вроде бы их и нет. Их нельзя назвать реалистическими, часто им нет аналогов ни в жизни, ни в других видах искусства. Они не конкретны, а, скорее, абсолютно абстрактны. И, конечно, настолько индивидуальны, что часто я даже не могу ими поделиться с другими. Когда я работаю над произведением со студентом, я могу лишь в общих чертах выделить в нём что-то конкретное – например, представление о физическом состоянии человека, то есть иногда в самой музыке есть указание на усталость или, наоборот, приподнятость, грусть или веселость. Всё это исходит из характера самой музыки. И это всегда связано только с этим сочинением и не соприкасается с образностью другого произведения искусства.
— Вы как-то для себя объясняете, какова совокупность тех условий, благодаря которым стало возможным появление такого гения?
— Рихтер — чисто феноменальное явление. Все его качества были заложены в нём генетически. Где бы и когда он ни родился, он стал бы таким, каким мы его знаем. Вряд ли можно перечислить все те черты, которые дают такой уникальный сплав, такой невероятный результат. Его природные способности были помножены на фанатизм, на любовь к искусству. Он в равной степени увлекался многими его видами. Меня всегда приводило в изумление то, что он всё знал, всё помнил. Причём это было не механическое запоминание, а проживание каждого факта искусства. Всё, что он читал, видел или слышал, он пропускал через сердце. Для него вообще не существовало мелочей, он всему придавал значение, вникал в суть всех явлений, старался всё прочувствовать, не проскальзывал мимо подробностей жизни.
— Согласитесь, что в его знаменитых поездках по городам России отразилась его любовь к человеку, отсутствие высокомерия, и мне кажется, что многие музыканты, причем разных поколений, даже молодые, ему в этом немного подражают.
— Безусловно. Самое удивительное, что всё это было у него совершенно естественно, без какой-то пафосной позы, желания продемонстрировать своё благородство. Ни в коем случае! Просто ему всегда хотелось сыграть там, где ещё никто не играл. Для него было неважно, в каком зале и даже на каком рояле играть, он не был капризным в этом отношении. С ним всегда ездил настройщик, насколько я знаю. Но это не во всех случаях могло повлиять на качество инструмента, как вы понимаете. И когда я слышу, что кто-то из пианистов поехал в другой город или другую страну со своим инструментом, у меня это вызывает смех.
— Из многочисленных воспоминаний о Рихтере можно сделать вывод о его равнодушии ко всему материальному.
— Он действительно был настолько равнодушен, что даже не знал, что сколько стоит в магазине. Он не знал цену деньгам вообще. Это было органичным свойством его личности, и на фоне отсутствия интереса к материальному миру вполне естественной выглядела его страстная увлеченность искусством.

— Своим любимым произведением он называл фантазию Шуберта «Скиталец». А вам близок в связи с ним образ странника, гения, равнодушного к грубой материальности, чувствами и мыслями устремленного ввысь?
— Мы все странники в этой жизни... Он, конечно, не был чужд философии. Возможно, именно так он и сам объяснял свою любовь к этому произведению. Ох, об этом человеке так много всего можно сказать и провести столько различных параллелей… Понимаете, прежде всего, он был великим артистом. И как не было незыблемым любое его исполнение, так невозможно считать незыблемым чье-то мнение о нём и даже его собственное мнение о самом себе.
Каждое его исполнение абсолютно не было похоже на предыдущее. Для меня это самое ценное в артисте. Рихтер был безумно разным. Исполнитель, который всегда играет одинаково, не артист. На сцене происходит сиюминутное рождение музыкального произведения, и вместе с концертом оно уходит в прошлое. Вот, мгновение – и оно закончилось, его больше нет. Театр лишь отчасти сродни исполнительству, там, конечно, тоже возможна вариативность исполнения. Но ведь в театре есть слова, там много артистов и ко всему прочему есть ещё и режиссёр, от которого зависит игра коллектива исполнителей. А тут ты сам себе режиссёр.
— Рихтера не разочаровывала реакция публики? Ведь в той же глубинке она не всегда была адекватной, наверняка слушатели не могли в должной мере оценить уникальность каждой его интерпретации. Играл ли он для людей или лишь для того, чтобы создать совершенный вариант исполнения?
— Его задачей было не снизойти до слушателя, а поднять его до своего уровня. Прослушивание его выступлений не было развлечением, далеко не всегда доставляло удовольствие, но, прежде всего, становилось непростой душевной работой. Это было нелегко – слушать Рихтера.
— Валентина Николаевна Чемберджи описывает одно его выступление в БЗК, когда он в первом отделении играл «Симфонические этюды» Шумана, причем сыграл так, что сам был доволен выступлением, но получил лишь сдержанные хлопки. А во втором отделении исполнил «Картинки с выставки», по его собственному мнению, неудачно, но публика взорвалась аплодисментами. И он был обижен такой неадекватной реакцией слушателей.
— Такое на концертах бывает довольно часто, это нормально. Тебе кажется, что ты играешь хорошо, а людям не нравится, и наоборот. Всё это очень субъективно. Подчас совершенно невозможно сказать, почему твоя энергия не доходит до слушателей. Множество разных нюансов могут повлиять на процесс обмена эмоциями с публикой. Бывает, концерт превращается для исполнителя в борьбу с собой, чтобы привести себя в нужное состояние и донести его до людей в зале. Тут всё непредсказуемо.
— А счёт до тридцати, как учил Рихтер, помогает?
— У него многое в выступлении было срежиссировано. Он говорил, что когда исполняет сонату Листа си-минор, то счёт до тридцати помогает ему добиться полной тишины в зале. Конечно, уметь сосредотачиваться необходимо, но это вовсе не означает, что нужно педантично подражать ему в этом. А то иногда выходит какой-нибудь молодой исполнитель, и хорошо видно, что он сидит и молча считает. Это выглядит немного карикатурно.
— Какова причина ярко выраженного недовольства Рихтера собой? Знаменитую последнюю фразу из фильма Монсенжона: «Я себе не нравлюсь» — больно слышать.
— Я думаю, что в момент, когда была сказана эта фраза, он преодолевал тяжёлое физическое состояние, а если тяжело болен человек, наделенный таким жизнелюбием, мощью, энергией, то вполне понятно, что у него возникает недовольство собой. Ну а в исполнительстве недовольство и предъявляемые самому себе высокие требования естественны, потому что такой музыкант всегда стремится сыграть тот совершенный вариант, который слышит внутри себя. И иногда Рихтер тратил часы и дни, чтобы найти его в небольшой фразе, а подчас и в нескольких тактах. Мне нравятся слова Шнабеля: «Я играю только те произведения, которые выше исполнения».
— Так, наверное, можно сказать о многих произведениях.
— Фактически про весь репертуар пианиста. Сколько бы мы ни играли, быть довольным сыгранным невозможно.
— Я даже отчасти вот что имела в виду. Не чувствовали ли вы в нём той затаённой печали, которая свойственна многим великим людям и часто определяется некоторыми из них как «горечь существования».
— Да-да, это так и было. Этого не могло не быть. Это естественно.
— Вот у Чемберджи в книжке написано, что после прекрасного концерта он был опустошен и сказал: «Ну почему даже когда всё хорошо, всё равно печаль и угрызения совести?»
— Слава Богу, это было не единственным его состоянием. Боюсь, что благодаря этой цитате у читателя может возникнуть искаженное представление о его характере. Ведь вполне возможно, что эти слова были сказаны им под влиянием момента, в результате усталости. Я хочу сказать, что такие записи, такие воспоминания – очень хрупкая вещь, они могут ввести в замешательство, потому что не исчерпывают всего многообразия проявлений личности Рихтера.
— Вера Васильевна Горностаева отмечала, что в присутствии Рихтера невозможно было сказать что-то негативное о другом человеке. Вы согласны?
— Действительно, он сам ни о ком не отзывался плохо, я, во всяком случае, такого не слышала. Но это не означало, что существовали запретные темы. С ним можно было говорить о многом, ведь он был абсолютно естественным человеком. Во всяком случае, у меня никогда не было страха что-то сказать ему и услышать его порицание, осуждение. Конечно, в присутствии такого человека срабатывал внутренний контроль, и это правильно. Кроме того, в его окружении просто не бывало каких-то агрессивно настроенных людей, а темы разговоров преимущественно касались интересных и возвышенных предметов.
— Можно ли сказать, что родство между вами заключалось ещё и в трагических судьбах близких людей – у Рихтера был расстрелян отец, у вас дядя.
— Я сама никогда с ним не говорила на эту тему и не уверена, что он знал о трагедии в нашей семье. Дело в том, что тогда таких семей было много, в нашей среде чуть ли не в каждой кто-то из родителей или родственников был расстрелян или арестован. Но не исключено, что его друзья в Тбилиси рассказывали ему про нашу семью, когда он приезжал.
Нужно говорить шире: это родство, о котором вы сказали, распространялось тогда на многих людей. Это был факт нашей жизни, от которого никуда не денешься. Ужасно, что родство было на такой трагической почве. И ужасно, что перед людьми в таких обстоятельствах стояла задача выживать. Но вы должны были жить, вы должны были выбрать путь, ведущий к жизни. И этот путь далеко не всегда был прямым и честным. Выживали по-разному. Кто-то приспосабливался, вступал в партию, не считая чем-то зазорным подобный компромисс. Некоторые, только для того чтобы продолжать работать в своей профессии, подписывали какие-то письма, лишь бы их не трогали и дали возможность играть, сочинять. Но были и третьи, которые не шли ни на какие сделки с совестью, и поэтому их путь был намного сложнее.
— Известно, что вы играли на самом последнем концерте в жизни Рихтера, который он посетил 22 июня 1997 года, будучи совсем больным.
— Да, мы – Наташа Гутман, Виктор Третьяков и я — играли Трио Шостаковича, а в первом отделении я исполняла Большую сонату Чайковского. Честно говоря, я даже не знала заранее, что Рихтер придёт на этот концерт, потому что он был уже очень слаб. Это был последний его прижизненный фестиваль в Туре, во Франции.
— Вера Васильевна назвала вас в числе тех немногих людей, в присутствии которых завершился земной путь Святослава Теофиловича, и сказала, что благодаря таким людям последние дни его были счастливыми.
— Этого я не могу сказать. Я действительно была у него на Николиной горе за три-четыре дня до смерти. Очень тяжело, просто невыносимо было смотреть на его угасание, даже сейчас я не могу вспоминать эти дни. Есть несколько воспоминаний в моей жизни настолько ужасных, что я стараюсь не прокручивать их в голове. Одно из них – как уходил Рихтер. Столько лет прошло, а мне до сих пор трудно говорить об этом.

— Вы упомянули про фестиваль Рихтера в Туре. Но ведь вы в числе немногих музыкантов принимали участие чуть ли не во всех «Декабрьских вечерах». Помните, как они начинались?
— Действительно, Святослав Теофилович сам пригласил меня, и пока он был жив, я много раз играла на этом фестивале. А потом уже реже. «Декабрьские вечера» были полностью его идеей, абсолютно новаторской, даже революционной. На свете немало музеев, где устаиваются музыкальные вечера, но этот фестиваль был чем-то особенным. Святослав Теофилович соединил в нём живопись и музыку, он сам решал, какой будет тематика каждого фестиваля, и в смысле содержания программ это всегда было изысканно, элитарно – в лучшем значении этого слова. Очень многие исполнители приезжали на этот фестиваль не просто выступить в Москве, а именно к нему и только потому, что он пригласил их, были польщены этим приглашением и покорены самой идеей фестиваля. Уважение к нему было так велико, что ни у кого даже мысли не возникало, что можно не отозваться на его приглашение, несмотря на занятость.
Провести «вечера» было нелегко, но благодаря Ирине Антоновой, которая стала соратницей и единомышленницей Святослава Теофиловича, всё было замечательно организовано. Просто сам по себе музей немного неудобен для исполнителей, некоторые чисто технические моменты там не предусмотрены – например, в нём негде разыграться. Но все эти небольшие неудобства перекрывала радость оттого, что ты выступаешь на фестивале, организованном Рихтером. При нём фестиваль был уникальным, само присутствие такого гиганта придавало «вечерам» огромное значение.
— Ваш собственный фестиваль в Телави можно назвать рихтеровским мероприятием, ведь во всех фестивалях всегда силён просветительский акцент?
— Когда в 80-х годах мы начинали проводить его вместе с Олегом Каганом и Наташей Гутман, то хотели посвятить его Нейгаузу. Но эта идея как-то не прижилась. Может, если бы мы проводили его в Тбилиси, то было бы проще. Но поскольку фестиваль проводился в Телави, мы должны были учитывать местные особенности. Мероприятие, посвящённое Нейгаузу, выглядело искусственно, а мне не хотелось, чтобы было искусственно. Только в последние годы интерес к фестивалю заметно вырос. Поэтому следующий фестиваль, который намечается на октябрь, будет посвящён Рихтеру. Более того, в усадьбе князя Чавчавадзе, дочка которого была женой Грибоедова, будет устроена выставка художников, которые были близки Рихтеру, и представлены его собственные работы. Слушатели приезжают на наш фестиваль со всей Грузии, педагоги привозят туда своих учеников, так как параллельно концертам идут открытые уроки. В выступлениях участвуют и молодые музыканты – например, квартет имени Ойстраха, это очень талантливые ребята, я с ними уже играла. Каждый раз специально собирается фестивальный оркестр.
— Элисо Константиновна, что бы вы сами хотели рассказать о Рихтере, какими воспоминаниями поделиться в связи с его юбилеем?
— Мы всегда хотим придать форму нашим чувствам, мыслям, воспоминаниям, что-то зафиксировать, остановить какие-то прекрасные мгновения. А это почти невозможно. Боюсь, скажу что-нибудь — а это окажется ложью. Ведь в воспоминаниях о таком человеке даже интонация междометия важна. Вы заметили: особенность многих воспоминаний такова, что у каждого умершего гения вдруг все оказываются в друзьях? Это смешно. И потом люди примешивают к воспоминаниям свои фантазии, домыслы. Возьмите несколько книг — и вы увидите, что у каждого автора свой Рихтер. И какого-то единого образа Рихтера вы не сможете воспроизвести, даже если прочитаете все эти книги.
Каким-то своим воспоминаниям и я не доверяю стопроцентно. Например, я не могу вспомнить какие-то детали его выступлений, хотя если я бывала в Москве, то старалась приходить на все его концерты. Ведь каждый раз это было колоссальным, выдающимся событием. Помню, как в Мерзляковском училище он играл все прелюдии и фуги Баха. Первый том, потом второй том. Что там творилось! Попасть было просто невозможно, и это несмотря на то что не было никаких афиш, никого заранее не предупреждали. Огромная толпа народа так и не смогла туда прорваться. Или его концерты в ЦДРИ, какие-то другие выступления. Не хочу обидеть никого из больших исполнителей, наших и зарубежных, но от некоторых концертов Рихтера просто захватывало дух, после них невозможно было прийти в себя. Трудно было даже хоть кого-то поставить рядом с ним. От его игры тебя как будто уносило куда-то, и потом ты всю жизнь помнишь именно это своё состояние. Я могу не восстановить какие-то технические нюансы его исполнения, но своё невероятное впечатление, свое неземное состояние от этих концертов я не забуду никогда.
— А кто-нибудь из нынешних исполнителей производит на вас такое же сильное впечатление?
— Очень редко, к сожалению. Иногда я могу сказать, что мне что-то очень понравилось, могу, конечно, и восхититься чьим-то выступлением. Но сказать, что я испытала потрясение от чьей-то игры, я не могу.
— По-моему, в современном мире столько факторов, которые воруют у человека душевную энергию, заставляют распылять её на недостойные предметы. И поэтому исполнительство не поднимается на рихтеровскую высоту, а слушатели не способны испытывать экстатические состояния от исполнения.
— Да, конечно, это так. На концерте вы можете восхищаться техническим мастерством исполнителя, виртуозностью, но вот заканчивается такое исполнение – и ничего после него не остается в душе. И это страшно. Мы все вместе – и исполнители, и слушатели — спустились на какую-то ступеньку вниз.
— Ещё один момент. Возможно, он покажется вам забавным, хотя я нахожу его серьёзным. Я заметила, что кого ни возьми из гениальных людей, все они трепетно относились к природе, к животным. И Рихтер, конечно, не был исключением. Если на стуле спала кошка, то он не сгонял её, а оставался стоять, лишь бы её не потревожить.
— Это так. Но всё-таки это не было у него сентиментальной умильностью, а серьезной философией жизни. Знаете, я вообще считаю, что если человек не любит животных, то он и людей-то не может любить. И если я узнаю, что кто-то из известных людей жесток к животным, то я начинаю по-другому к нему относиться. Меня вообще поражает, чем занимается человечество, вместо того чтобы объединиться и всем миром ответить на вызовы, которые перед ним стоят, спасти природу и самих себя. Все страсти человека на самом деле так мелки в сравнении с проблемой сохранения природы, а ведь это просто необходимо для нашего выживания. И у всех нас только одна жизнь! Если задуматься, на что тратят её те, кто развязывает войны, убивает людей и животных, то становится страшно! И в то же время мы знаем, как полноценно проживали свою единственную жизнь гении, подобные Рихтеру. Хотя время их было суровым, потери тяжёлыми, но, несмотря на это, их светлой энергии хватало на преображение жизни вокруг по тому образцу, который они себе представляли.
— А ваши студенты интересуются Рихтером? Они расспрашивают вас о нём?
— Есть разные студенты. Некоторые прекрасно знают историю пианизма в нашей стране, в том числе и факты биографии Рихтера. А кто-то этим интересуется мало. Иногда вообще можно встретить музыкантов, которые при скромных способностях относятся к себе слишком серьёзно. Ведь сегодня у нас все гении, все звёзды, причём с самого рождения. Мне даже попадались пренебрежительные высказывания о Рихтере. Знаете, это просто смешно.
Когда Рихтер был жив, то самим фактом своего существования он удерживал сообщество музыкантов, да и всех тех, кто его знал и ценил, от чего-то плохого, низкого, пошлого. Личности такого масштаба высоко поднимают планку поступков и дел, указывают путь к истине, как будто освещая и освящая пространство вокруг себя. И все, кто попадает в их орбиту, начинают подтягиваться к этому уровню, стремятся ему соответствовать, начинают совершенствоваться и подчас превосходят отведённые им природой способности.
К счастью, память о нём не позволяет нам и сегодня ошибиться и перепутать, где мнимое, а где подлинное величие.

Беседовала Ольга Юсова
10.02.2015 в 16:37

0

16

0

17

Святослав Рихтер и Нина Дорлиак. Музыка отношений...

http://img0.liveinternet.ru/images/attach/c/1/61/271/61271712_Dorliak1.jpg

Она была поражена его утонченностью и незаурядностью.... А также копной рыжих волос и ясностью взгляда...

Он сразу заметил ее и начал думать на совместным концертом еще задолго до того, как предложить ей выступить вместе...

Они обязательно отметили бы сегодня его 98-летие чем-то особенным...

Она...

Она родилась в поющей семье 7 июля 1908 года. Ее воспитанием и обучением оперному вокалу занималась мама - знаменитая оперная певица меццо-сопрано, Заслуженный деятель искусств РСФСР (1944), доктор искусcтвоведения Ксения Николаевна Дорлиак. Отец Нины - Лев Фабианович - в течение долгих лет занимал ответственный пост секретаря министра финансов Российской Империи В.Н. Коковцова.

Она окончила  Московскую государственную консерваторию им. П.И. Чайковского в 1933 году, тогда же начала давать свои первые концерты и параллельно училась в аспирантуре консерватории.

Он...

Он родился в Житомире в 1915 году. И ему "музыкальные гены" передались от отца - талантливого немецкого пианиста, органиста и композитора Теофила Даниловича Рихтера. Но кроме музыки его интересовала еще и живопись, любовь к которой он унаследовал от тетки, с которой жил во время Гражданской войны, когда семье пришлось разделиться.
Его первые попытки приблизиться к музыке осуществились только в 1922 году, когда семья Рихтеров перебралась в Одессу. Здесь у Святослава Теофиловича начались первые занятия по фортепиано. И это при том, что будущий великий пианист был... самоучкой. Но, несмотря на это, он сумел поступить в в Московскую консерваторию в класс фортепиано Генриха Нейгауза. Однако его крайне напрягала необходимость помимо специальных посещать общеобразовательные предметы, и вскоре Рихтер был отчислен за неуспеваемость.
Но, видимо, прозорливость Генриха Найгауза и его профессиональное чутье на талант не позволили Рихтеру бесследно уйти. Через некоторое время он нашел Святослава Львовича и уговорил вернуться в Москву, чтобы продолжить обучение.
За годы студенчества (а диплом Рихтер получил только в 1847 году - спустя 10 лет после поступления) успел прославиться не только своим музыкальным гением, но и самобытным подходом, взглядом на вещи вообще и на жизнь в частности. Кроме того, за это время он успел встретить свою музу - Ее...

Они...

Они познакомились в 1943 году в коридорах консерватории - Нина слышала, что на курсе Найгауза появился уникальный, выдающийся студент. Высокий, худощавого телосложения, с шапкой медно-рыжих волос - он не мог не привлечь ее внимание. Но больше всего Нину поразил его взгляд - такой открытый, ясный. Тогда их мимолетная встреча так и осталась мимолетной. Знакомство произошло спустя какое-то время в Тбилиси в компании общих друзей - Нина жила там в эвакуации, а Святослав приехал с гастролями. Но и тогда их общение ограничилось лишь светской, хотя и весьма приятной беседой.

Переломным моментом стали... похороны В. Немировича-Данченко. Рихтер подошел к Нине Львовне у здания филармонии, они разговорились и... Святослав Теофилович подошел к ней со словами: "Хочу с вами играть".— "Поделить концерт пополам?" — "Нет. Аккомпанировать".

Их совместное выступление состоялось в мае 1945 года. Программа была составлена из музыки Прокофьева – “Гадкий утенок”, несколько песен и фортепианных произведений. И после это стало постоянным явлением. Период их совместных выступлений, подготовки к ним Нина Львовна вспоминала как счастливейшее время своей жизни. Между ними практически не было никаких творческих разногласий, а музыкальному вкусу мужа Нина Львовна доверяла всецело (и разделала его).

Она не уставала поражаться его способности видеть собеседников буквально насквозь и точно определять человека (даже когда впоследствии она убеждалась, что ее мнение на этот счет было ошибочным).

Гармонии их отношений можно было только позавидовать (насколько это возможно, беря во внимание жизнь рядом с гением). Она с пониманием и терпением переживала длительную разлуку, когда Святослав уезжал на гастроли или был занят с учениками. Но она ничего в своей жизни не хотело бы изменить (даже если бы ей представилась такая возможность): "Никогда не думала, что мне может быть так дорог человек, как дорог Святослав Теофилович. Мне кажется, что для меня нет ничего невозможного, чего я не смогла бы сделать для него…"

0

18

Больше, чем любовь. Святослав Рихтер

"Свет мой и чужой". Женой великого пианиста Святослава Рихтера была Нина Дорлиак, это общеизвестно. Но мало кто знает, что всю жизнь рядом с ним была удивительная женщина Вера Прохорова, благословившая его на брак с Дорлиак.
Дочь последнего владельца Трехгорной мануфактуры Вера Прохорова встретила свою любовь в 1937 году, когда ей было 19 лет. И до самой смерти на протяжении 75 лет она была верна этому чувству. Она не захотела ни за кого другого выходить замуж. Не захотела иметь детей. Ее единственной любовью был Святослав Рихтер.

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Композиторы, дирижёры и музыканты » Ри́хтер Святосла́в Теофи́лович - один из крупнейших пианистов XX века