"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Маяковский, Владимир Владимирович (1893-1930) - русский советский поэт


Маяковский, Владимир Владимирович (1893-1930) - русский советский поэт

Сообщений 1 страница 20 из 65

1

Маяковский, Владимир Владимирович (1893-1930) -
русский советский поэт, публицист, драматург, актёр, режиссёр
https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/1/18/Mayakovsky_1915.jpg/330px-Mayakovsky_1915.jpg

Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский
https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/7c/Vladimir_Mayakovsky_signature.svg/225px-Vladimir_Mayakovsky_signature.svg.png

Дата рождения: 7 (19) июля 1893
Место рождения: Багдати,
Кутаисская губерния,
Российская империя
Дата смерти: 14 апреля 1930 (36 лет)
Место смерти: Москва, СССР
Гражданство (подданство):
Российская империя
(1923-1955) СССР
Род деятельности: поэт, публицист, драматург, актёр, режиссёр
Годы творчества: 1912—1930
Направление: кубофутуризм
русский футуризм
Жанр: стихотворение, поэма, агитпроп, пьеса
Язык произведений: русский

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Влади́мир Влади́мирович Маяко́вский  — русский советский поэт, один из крупнейших поэтов XX века.

Помимо поэзии ярко проявил себя как драматург, киносценарист, кинорежиссёр, киноактёр, художник, редактор журналов «ЛЕФ» («Левый Фронт»), «Новый ЛЕФ».

Немало времени прошло с того дня, когда в трагическое утро 14 апреля 1930 года перестало биться сердце "агитатора, горлана-главаря", сердце великого поэта Революции - Владимира Маяковского. Более 80 лет спустя после смерти поэта мы продолжаем восхищаться его стихами.

0

2

Владимир Владимирович Маяковский

http://v-mayakovsky.com/images/redflag.jpg

  С первых своих шагов в поэзии Маяковский жадно, настойчиво, непрерывно искал контакта своего стиха с сердцем "человека улицы", большого, массового читателя своего времени.
  С первых своих шагов в литературе он боролся за этого читателя, проходя сквозь строй открытых атак и кулуарных интриг, сопровождавшихся улюлюкающими выкриками и записками: "Маяковский, для кого вы пишете?", "Маяковский, вас не понимает и не принимает массовый читатель".

Государственный музей Маяковского   В шумном хоре голосов отрицателей смешались и возмущенное шипение снобов-эстетов, и громыхающая "словесность" псевдолевых вульгаризаторов.

  Но, вопреки всему этому, еще при жизни Маяковский проторил себе дорогу к тому читателю, о котором он мечтал в своей поэтической юности, во имя которого он ушел из "барских садоводств поэзии - бабы капризной".
  К нам, своим современным и будущим читателям, поэт обратился в своем последнем, завещательном произведении "Во весь голос", считая себя обязанным рассказать "о времени и о себе".
  Десятилетия, отделяющие нас от времени создания последних поэтических строк Маяковского, - достаточно большой срок для проверки временем силы читательского внимания к поэту и силы его влияния на поэзию его времени и последующих десятилетий. За этот период сошли с литературных подмостков и канули в Лету многие из тех, кто пророчил этот удел Маяковскому.
Окна РОСТА   Еще при жизни Маяковского установились его связи с наиболее прогрессивными поэтами за рубежом, уже были проложены первые тропинки к сердцу зарубежного читателя.
  Молодой Владимир Маяковский пришел в поэзию под знаменем футуристов. Футуристы вошли в поэзию шумно, с рассчитанной скандальностью. Они эпатировали читателя и слушателя максимализмом своих литературных манифестов, необычностью названий своих программных сборников ("Пощечина общественному вкусу", "Взял" и т. д.) и "желтыми кофтами фата", и разрисованными лицами, и нарочитой скандальностью публичных выступлений.
  Владимир Маяковский, как и другие его товарищи по группе, также эпатировал публику и желтой кофтой, и эстрадными сарказмами, и броскими стихами.

  Как и у других его сотоварищей по группе, у Маяковского тех лет было повышенное чувство личности, продиктовавшее ему и трагедию "Владимир Маяковский", и такие лирические стихи, как "Себе, любимому, посвящает эти строки автор". В его стихах было выделено и подчеркнуто авторское "я":

 
Я знаю -
гвоздь у меня в сапоге
кошмарней, чем фантазия у Гете!

0

3

http://v-mayakovsky.com/images/kommuna.jpg
Под влиянием событий революционных лет изменилась тональность стихов Маяковского. Появилась острая потребность говорить со вчера еще "безъязыкой улицей" новым, но обязательно понятным ей языком. Не теряя поэтических достижений предреволюционных лет, Маяковский настойчиво ищет новые формы, новые жанры, новые темы в революционной действительности. Для него работа над агитплакатами РОСТА становится не только его формой участия в революционной борьбе, но и лабораторией, в которой он, по собственному выражению, освобождал стих "от поэтической шелухи на темах, не допускающих многословия".
  Как неутомимый "чернорабочий революции", Маяковский широко раздвигал рамки своих поэтических возможностей, шел к простоте своего стиха, своего поэтического образа. Как никто другой из поэтов, его современников, он чувствовал пульс своего времени, энергию устремленности в будущее:

 
Мой стих
трудом
громаду лет прорвет
и явится
весомо,
грубо,
зримо,
как в наши дни
вошел водопровод
сработанный
еще рабами Рима.

0

4

http://v-mayakovsky.com/images/borj.jpg
Многие, поверхностно знакомые со стихами Маяковского, отпугнуты от них непривычной "лесенкой" построения, обостренной, иногда гиперболической образностью, преобладанием ораторской, трибунной интонации. Тем не менее, больше читая его, начинаешь понимать такую особенность стиха, как органическое слияние трубного баса поэта-трибуна с доверительностью "тихих" интонаций лирика.

  Величественный итог жизни Владимира Маяковского, трагически оборвавшийся на своем высоком излете, - производное от большого и сложного пути поэта, его жизненной и литературной биографии, его открытий, его неутомимого новаторского поиска, вечной "езды в незнаемое", и постоянного ощущения себя "заводом, вырабатывающим счастье".

0

5

Маяковский, Владимир Владимировичhttps://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/7c/Vladimir_Mayakovsky_signature.svg/225px-Vladimir_Mayakovsky_signature.svg.png

[1894—1930] — крупнейший поэт пролетарской революции. Род. в с. Багдады Кутаисской губ. в семье лесничего. Учился в кутаисской и московской гимназиях, курса однако не окончил. Психология ребенка складывалась под впечатлением героической борьбы кавказских революционеров и дикого произвола со стороны защитников самодержавия. После смерти отца вместе с семьей остался без всяких средств к жизни и обречен был на полуголодное существование. В 1908 14-летним мальчиком примкнул к большевикам, вел пропагандистскую работу, отбывал заключение в Бутырской тюрьме. Возбужденное против М. дело было прекращено за его малолетством. Потеряв связи с организацией, увлекшись идеей о создании нового социалистического искусства, которое, как ему казалось, нельзя было творить в условиях подпольной работы, М. отошел от революционного движения. Обучался живописи в училище живописи, ваяния и зодчества, откуда вскоре был исключен за футуристическую "левизну". Совместно с В. Хлебниковым, Д. Бурлюком и А. Крученых М. организовал группу кубофутуристов, подписав их манифест "Пощечина общественному вкусу" [1912]. В империалистическую войну 1914 М. занял пораженческие позиции.

В 1915 был призван на военную службу чертежником. Восторженно встретил, но скоро разочаровался в Февральской революции. В Октябрьские дни стал работать с большевиками. В годы военного коммунизма провел огромную работу в "Роста". В начале нэпа организовал группу "левого фронта искусства", сосредоточившуюся вокруг журн. "Леф" и "Новый Леф", которые М. редактировал. Совершил несколько поездок за границу — по Зап. Европе (Франция, Испания) и Америке (САСШ и Мексика). 20-летний творческий путь поэта завершился вступлением в начале 1930 в РАПП. Личный кризис привел М. 14 апреля того же года к самоубийству.

Поэтический борец и новатор - Маяковский

Маяковский был тем великим художником, который не выбирал себе "путь, чтобы протоптанней и легче", а шел отыскиваемой им самим трудной дорогой. Творчество М. противоречиво и сложно. Он органически проделал сложнейшую поэтическую перестройку. Путь Маяковского к искусству социалистической революции, к поэзии пролетариата пролег через ухабы и рытвины индивидуализма, болезненного мессианистского одиночества и бредовой тоски. От одинокого бунтарства и протеста против капиталистических отношений с позиций абстрактно-гуманистических, — через мелкобуржуазное революционно-космическое восприятие перспектив Октябрьской революции к подлинной пролетарской революционности — таков путь поэта.

Творчество М. связано в начальных своих истоках с русским футуризмом, и все же Маяковский выделялся из среды русских футуристов. Русский футуризм даже в своих социальных истоках не представлял единства. Литературно-организационное развитие футуризма шло несколькими руслами. Футуризм Игоря Северянина, Игнатьева, Крючкова, Гнедкова, Олимпова и других эгофутуристов — типичное буржуазное явление в русской литературе, выражавшее начало распада буржуазного сознания эпохи империализма. Футуризм "Мезонина поэзии" (Шершеневич, Ивнев, Большаков и др.) — типичное реакционное мелкобуржуазное порождение этого же периода. Группа футуристов "Гилея", к которой принадлежал и М. (в нее входили: Д. Бурлюк, Велемир Хлебников, Каменский, Крученых, Е. Гуро и др.), в какой-то мере выражала революционные устремления городской мелкой буржуазии. Но груз буржуазного сознания довлел и на гилеевцах. Их протест против буржуазной поэзии, символистов по преимуществу, был протестом формалистски-литературным. В манифесте гилеевцев 1912, опубликованном в сб. "Пощечина общественному вкусу", они протестуют против академий и Пушкина, олицетворявшихся, по мнению футуристов, в современных им символистах. Гилеевцы требовали — и это было основным пунктом их положительной программы — работы поэта над изобретением новых слов, ставили в пример опыты Хлебникова, т. е. в конечном итоге противопоставляли свою поэзию символистской по линии лишь формалистски-литературной. М., подписавший этот манифест, ограничивался в ту пору формальными требованиями. Однако он менее других футуристов мог рассматривать свою поэзию как поэзию формализма.

0

6

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/7c/Vladimir_Mayakovsky_signature.svg/225px-Vladimir_Mayakovsky_signature.svg.png

В 1909—1910, т. е. на самых первых ступенях своей поэтической деятельности, Маяковский в своих стихах разрешал преимущественно формально-стилистические задания, окрашенные пассивно-созерцательным отношением к действительности. Таковы стих. "Ночь", "Утро", "Из улицы в улицу", "Порт", "В авто", "Уличное", "Любовь", "Театры" и др. (например: "У/ лица/ лица/ у/ догов/ годов/ рез/ че/ че/ рез", "угрюмый дождь скосил глаза/ а за/ решеткой/ четкой/ железной мысли проводов/ перина./ И на/ нее/ встающих звезд/ легко оперлись ноги,/ но ги/ бель фонарей,/ царей" и т. д.). Но уже в стихах 1912 и последующих лет М. в основу кладет разработку идейно-тематического задания, идет от содержания, подчиняя формально-стилистические задачи идейно-тематическому замыслу стихотворения. Но и в этот период его творчество еще полно этих формалистских исканий; благодаря этому его работа ограничена узкими рамками литературных канонов, хотя он и ведет борьбу с канонами буржуазно-дворянской литературы.

В ранних стихах М. выражены с предельной силой мотивы бездомного одиночества, болезненной усталости, страшнейшего пессимизма, переданы ощущения человека, глядящего на город из городского дна. Улицы города представляются поэту "провалившимися, как нос сифилитика", реки — "сладострастие, растекшееся в слюни". Люди городского дна, проститутки, бездомные бродяги, нищие — вот к кому обращается М. "Все эти с провалившимися носами знают", что он их поэт. Он уверяет, что "проститутки" его "как святыню на руках понесут и покажут богу в свое оправдание". Обычно на основании этих мотивов ранних стихов и выводился социальный генезис творчества М. как выразителя богемы, одиночки, бунтаря. Такое определение не дает подлинного облика дореволюционного М.

В 1912—1917 Маяковский выступает как своеобразный социалист-утопист, как выразитель той группы мелкобуржуазной, гуманистически настроенной интеллигенции, идейное развитие которой впоследствии привело к приятию Октябрьской революции. Основная тема дореволюционного творчества Маяковского — человек и капитализм. В самой уже постановке темы "человек и капитализм" в Маяковском сказалась природа мелкобуржуазного утописта. Силой своего дарования поэт выражал ощущение растерянности, бессилия перед лицом капитализма, уродующего и уничтожающего личность.

M. постоянно с болью, с трагически обреченной любовью обращался к человеку, задавленному капитализмом, но все же отвлеченному человеку. Человек Маяковского могущественен: "в черепе-шкатулке" сверкает "драгоценный ум", а "под шерстью килета бьется необычайнейший комок — сердце". Наталкиваясь ежесекундно на запрещенные зоны, в которые нет входа воспеваемому M. человеку, поэт преисполнялся духом возмущения, протеста.

Вражда, ненависть к капитализму окрашивают творчество М. в этот период. "День рождения человека" встревожил "логово банкиров, вельмож, дожей". Человек начинает понимать сущность капиталистического общества. Для него это частная собственность капиталистов и банкиров, скрепленная законами, государственными установлениями, религией. Это понимание далеко от марксистского понимания капиталистических отношений. Но человек М. приходит стихийно к протесту против коренных установлений капиталистического общества. В поэме "Человек" [1916] М. дает следующий образ капиталистического мира:

"Мое безупречное описание земли

передайте из рода в род.

Рвясь из меридианов,

Атласа арок

пенится,

звенит золотоворот

франков,

долларов,

рублей,

крон,

иен,

марок".

В нем, в этом золотовороте все и вся тонут. Золотоворотом управляет капиталист-банкир, "повелитель всего", ненавидимый человеком Маяковский, грозный, "неодолимый" враг. "Повелитель всего" опутал сетью проводов все страны и землю скрутил в улицы. Он мощен, неуязвим. Он всесилен и всемогущ. Нет силы, способной опрокинуть его господство. Нет выхода.

"Встрясывают революции царств тельца,

Меняет погонщиков человечий табун,

Но тебя,

Некоронованного сердец владельца,

Ни один не трогает бунт!"

0

7

http://dic.academic.ru/pictures/enc_biography/m_29266.jpg

Маяковский в 1918 году снимался в трёх фильмах по собственным сценариям. В августе 1917 года задумал написать «Мистерию Буфф», которая была закончена 25 октября 1918 года и поставлена к годовщине революции (реж. Вс. Мейерхольд, худ. К. Малевич)
Маяковский. Казань, февраль 1914 года

17 декабря 1918 года поэт впервые прочёл со сцены Матросского театра стихи «Левый марш». В марте 1919 года он переезжает в Москву, начинает активно сотрудничать в РОСТА (1919—1921), оформляет (как поэт и как художник) для РОСТА агитационно-сатирические плакаты («Окна РОСТА»). В 1919 году вышло первое собрание сочинений поэта — «Всё сочинённое Владимиром Маяковским. 1909—1919». В 1918—1919 годах выступает в газете «Искусство коммуны». Пропаганда мировой революции и революции духа. В 1920 году закончил писать поэму «150 000 000», в которой отражена тема мировой революции.

В 1918 году Маяковский организовал группу «Комфут» (коммунистический футуризм), в 1922 году — издательство МАФ (Московская ассоциация футуристов), в котором вышло несколько его книг. В 1923 году организовал группу ЛЕФ (Левый фронт искусств), толстый журнал «ЛЕФ» (в 1923—1925 годах вышло семь номеров). Активно печатались Асеев, Пастернак, Осип Брик, Б. Арватов, Н. Чужак, Третьяков, Левидов, Шкловский и др. Пропагандировал лефовские теории производственного искусства, социального заказа, литературы факта. В это время издаются поэмы «Про это» (1923), «Рабочим Курска, добывшим первую руду, временный памятник работы Владимира Маяковского» (1923) и «Владимир Ильич Ленин» (1924). При чтении автором поэмы о Ленине в Большом театре, сопровождавшемся 20-минутной овацией, присутствовал Сталин. О самом «вожде народов» Маяковский упоминал в стихах только дважды.

Годы гражданской войны Маяковский считает лучшим временем в жизни, в поэме «Хорошо!», написанной в благополучном 1927 году, есть ностальгические главы.

В 1922—1923 годах в ряде произведений продолжал настаивать на необходимости мировой революции и революции духа — «IV интернационал», «Пятый интернационал», «Моя речь на генуэзской конференции» и др.

В 1922—1924 годах Маяковский совершил несколько поездок за границу — Латвия, Франция, Германия; писал очерки и стихи о европейских впечатлениях: «Как работает республика демократическая?» (1922); «Париж (Разговорчики с Эйфелевой башней)» (1923) и ряд других. В 1925 году состоялось самое длительное его путешествие: поездка по Америке. Маяковский посетил Гавану, Мехико и в течение трёх месяцев выступал в различных городах США с чтением стихов и докладов. Позже были написаны стихи (сборник «Испания. — Океан. — Гавана. — Мексика. — Америка») и очерк «Моё открытие Америки». В 1925—1928 годах он много ездил по Советскому Союзу, выступал в самых разных аудиториях. В эти годы поэт опубликовал такие произведения, как «Товарищу Нетте, пароходу и человеку» (1926); «По городам Союза» (1927); «Рассказ литейщика Ивана Козырева…» (1928). С 17 до 24 февраля 1926 года Маяковский побывал в Баку, выступал в оперном и драматическом театрах, перед рабочими-нефтяниками в Балаханы[14].

В 1922—1926 годах активно сотрудничал с «Известиями», в 1926—1929 годах — с «Комсомольской правдой». Печатался в журналах: «Новый мир», «Молодая гвардия», «Огонёк», «Крокодил», «Красная нива» и др. Работал в агитке и рекламе, за что подвергался критике Пастернака, Катаева, Светлова.

В 1926—1927 годах написал девять киносценариев.

В 1927 году восстановил журнал ЛЕФ под названием «Новый ЛЕФ». Всего вышло 24 номера. Летом 1928 года Маяковский разочаровался в ЛЕФе и ушёл из организации и журнала. В этом же году он начал писать свою личную биографию «Я сам». С 8 октября по 8 декабря — поездка за границу, по маршруту Берлин — Париж. В ноябре вышел в свет I и II том собрания сочинений.

0

8

http://vkpb-sibdv.ucoz.ru/_nw/2/58424346.jpg
М. не знал еще, что есть в этом обществе реальная сила, историческая задача которой и состоит в том, чтобы сбросить иго "повелителя всего" — "некоронованного сердец владельца". Прекрасного, могучего человека, воспеваемого М., слуги "повелителя всего" — банкиры, вельможи — захватили в плен. Жаждущим работы рукам они дали винтовку, "физическую силу ума", обуздали законом, на сердце — этот необычайнейший "комок" и "чудо" — надели "цепь-религию". Маяковский; протестует против закона, против собственности, издевается над богатыми, святотатствует, богоборчествует. Но неуверенность в действенности бунта, мысль о неодолимости "повелителя всего" вызывают страшнейшие пессимистические ощущения ("Замкнуло золото ключом/ глаза,/ кому слепого весть;/ навек теперь я заключен/ в бессмысленную повесть". "Все чаще думаю, не поставить ли лучше точкy пули в своем конце?"). Осваивая капиталистический мир, продажный, бесчувственный, торгашеский, М. противопоставляет ему сокровищницу чувств своего человека и в особенности любовь. В капиталистическом мире человек не может любить по-настоящему. Любовь для человека Маяковского — это социальная трагедия, это рассказ о задавленной капиталистическими отношениями личности. И потому так часто фигурирует в любви человека Маяковского он, второй, который может ее (любимую человека) увезти, одеть ее "в шик парижских платьев", "камнем навесить жене жемчуга ожерелий". Человек М. может предложить лишь свою любовь, превратившуюся "в сплошные губы", отдать любимой свое тело, в котором "сердце гудит повсеместно", да вместо "шика парижских платьев" "окутать любимую в дым табака". И поэтому любовь человека есть своеобразная форма борьбы, протеста, она трагична, жестока, мучительна. Ноты неуверенности в протесте, признание гнетущего всемогущества "повелителя всего" заставляют Маяковского иногда обращаться к богу с просьбой убрать "проклятую ту, которую сделал моей любимою", и вопрошать с безнадежной тоской, "отчего ж ты не выдумал, чтоб без мук целовать, целовать, целовать".

Но человек М., несмотря на все путы, продолжает оставаться гордым, могущественным человеком, — у него и "громада любовь" и "громада ненависть". Можно посадить верхом на мозги "закон", можно надеть на сердце "религии цепь", но нельзя представить, чтобы человек не нашел на земле места, где не было бы закона, религии, денег и "повелителя всего". Отсюда вырастала у М. страстная вера в человека, в его радостное и светлое будущее — гуманистический утопизм поэта. В социалистическом обществе, в которое придет свободный человек, не место "сытым мордам", "тушам опоенным", всем этим судьям, взяточникам, полицейским, прихлебателям и верным слугам "повелителя всего". И М. страстно верил в то, что "свободный человек", о котором кричал он, "придет", он страстно хотел социалистического рая, где некому будет мучить человека. "Люди родятся, настоящие люди, бога самого милосердней и лучше". Утопически звучит в его устах и наступающая революция. В широко известном месте из "Облака в штанах" о грядущем шестнадцатом годе, как годе революции, М. рисовал водителем этой революции того же абстрактного человека.

К империалистической войне 1914 М. отнесся отрицательно, став на пораженческие позиции. Этим он выделялся из среды других мелкобуржуазных поэтов, в массе своей оголтелых патриотов и шовинистов. В "Войне и мире" [1916], пожалуй единственной во всей русской поэзии того времени антивоенной поэме, с такой исключительной силой протестующей против войны, М. писал:

"Вылезли с белым.

Взмолились

— не надо!

Никто не просил

чтоб была победа

родине начертана.

Безрукому огрызку кровавого обеда,

на чорта она?!"

0

9

К протесту против войны М. привел своего человека. Но этого мало. М., имевший давние счеты с "повелителем всего", в нем же почуял и виновника этой войны. Зачинателей войны он клеймит убийцами. Самому изображению войны предшествует изумительная по сатирической силе картина современного ему капиталистического Вавилона. В нем "мясомассая, быкомордая орава", "орущая", "жрущая","пьющая","по ночам взбирающаяся потеть друг на друге, сотрясая город скрипом кроватей".

Причина войны, по Маяковскому, — "рубль, вьющийся золотолапым микробом в прогрызанной душе". Отношения капиталистической собственности сделали основной чертой души человека погоню за рублем. Деньги, стремление к наживе и выгоде сделали неизбежной империалистическую войну. Страшный лик войны в потрясающе сильных строфах своей поэзии и рисует М. Он, не знает, что выход из этой войны лежит через превращение империалистической войны в войну гражданскую. Но он верит в то, что его человек бросит воевать и прекратит эту войну. И тогда вслед за ней наступит ожидаемый М. рай на земле и "Тогда над русскими,/ над болгарами,/ над немцами,/ над евреями,/ над всеми: — по тверди небес/ от зарев алой/ ряд к ряду/ семь тысяч цветов засияло из тысячи разных радуг...". "День раскрылся такой,/ что сказки Андерсена/ щенками ползали у него в ногах". Увлеченный радостью утопической картины, М. провозглашал:

"Славься человек,

во веки веков живи и славься!

всякому

живущему на земле,

слава,

слава,

слава!"

0

10

http://22-91.ru/upload/images/market/ee/c3/bb8893c3e5017dd29c8d8672a24f1351187022.jpg

Дореволюционный период творчества М. выражал те группы задыхающейся в тисках капитализма мелкобуржуазной гуманистически настроенной интеллигенции, которые с ростом пролетарской борьбы постепенно примыкали к пролетариату, шли под его руководство, захваченные грандиозностью перспектив борьбы, хотя не осознавали еще конечных целей и путей этой борьбы. На этой именно основе вырастали у Маяковского своеобразные социалистические устремления утопического характера.

В социалистической мечте М. нет ясной картины социально-экономических отношений будущего общества. Но ему ясно одно, что в воображаемой им стране социалистического рая будут отсутствовать порожденные капитализмом отношения, которые давят, разрушают, уничтожают лучшее, что есть в этом мире, — человека. Рисуя восторженно картины будущего, Маяковский не видит реальных путей классовой борьбы для достижения этих целей. В страну утопии приводит М. гуманистический протест, да еще от имени абстрактного человека.

Свойственная М. утопичность предопределила собой восторженное отношение поэта к Февральской революции. Стремление различных классовых групп к свержению самодержавия, различных по своим задачам и конечным целям, было принято М. как действительное "слияние классов", отражено им в стихах "Революция", "Поэто-хроника", "Ода революции" и оценено как осуществление "братства", как исчезновение противоречий и борьбы, как наступление социалистического рая на земле. Ему казалось, что Февральская революция выведет народы из состояния ужасной империалистической войны, что эта революция пересмотрит "миров основу", разрушит "тысячелетнее прежде", что эта революция наконец переделает "жизнь снова", до "последней пуговицы в одежде". Но утопизму радости М., вызванной Февралем, очень скоро был нанесен решающий удар. Революция в феврале не прекратила войны, не могла прекратить, и М., как и огромнейшие массы трудящихся России через войну начал понимать истинный смысл Февральской революции. В августе 1917 М. публикует в "Новой жизни" прекрасное стихотворение "К ответу", в котором разоблачает империалистический характер продолжающейся бойни ("Во имя чего/ сапог/ землю растаптывает скрипящ и груб/ кто над небом боев? / Свобода/ бог/ рубль,/ когда же встанешь во весь свой рост/ ты отдающий жизнь свою им. За что воюем?").

Реальная действительность, продолжение войны временным буржуазным правительством, рост социалистической борьбы пролетариата начинают разрушать гуманистические иллюзии и мелкобуржуазную утопичность воззрений М. Он начинает понимать, что империалистическая бойня санкционирована буржуазно-демократическими установлениями, он видит, что над нею веет дух рубля, франка, доллара, марки.

0

11

http://museumdoma.ru/wp-content/uploads/2012/11/mayk4.jpg

0

12

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/3/33/Mayakovsky-1910.jpg/330px-Mayakovsky-1910.jpg
Маяковский в 1910 году

В 1902 году Маяковский поступил в гимназию в Кутаиси. Свободно владел грузинским языком. Участвовал в революционной демонстрации, читал агитационные брошюры. В феврале 1906 года от заражения крови умер его отец[6] после того, как уколол палец иголкой, сшивая бумаги. С тех пор Маяковский терпеть не мог булавок и заколок, бактериофобия осталась пожизненной. Ростом будущий поэт был около двух метров[7].

В июле того же года Маяковский вместе с мамой и сёстрами переехал в Москву, где поступил в IV класс 5-й классической гимназии (ныне московская школа № 91 на Поварской улице), где учился в одном классе с братом Б. Л. Пастернака Шурой. Семья жила в бедности. В марте 1908 года был исключён из V класса из-за неуплаты за обучение.

Первое «полустихотворение» Маяковский напечатал в нелегальном журнале «Порыв», который издавался Третьей гимназией. По его словам, «получилось невероятно революционно и в такой же степени безобразно».

В Москве Маяковский познакомился с революционно настроенными студентами, начал увлекаться марксистской литературой, в 1908 году вступил в РСДРП. Был пропагандистом в торгово-промышленном подрайоне, в 1908—1909 годах трижды арестовывался (по делу о подпольной типографии, по подозрению в связи с группой анархистов-экспроприаторов, по подозрению в пособничестве побегу женщин-политкаторжанок из Новинской тюрьмы). По первому делу был освобождён с передачей под надзор родителей по приговору суда как несовершеннолетний, действовавший «без разумения», по второму и третьему делу был освобождён за недостатком улик[8].

В тюрьме Маяковский «скандалил», поэтому его часто переводили из части в часть: Басманная[9], Мещанская[10][11], Мясницкая[12] и, наконец, Бутырская тюрьма, где он провёл 11 месяцев в одиночной камере № 103.
Маяковский в 1910 году

В тюрьме в 1909 году Маяковский снова стал писать стихи, но был недоволен написанным. В воспоминаниях он пишет:

    Вышло ходульно и ревплаксиво. Что-то вроде:

        В золото, в пурпур леса одевались,
        Солнце играло на главах церквей.
        Ждал я: но в месяцах дни потерялись,
        Сотни томительных дней.

    Исписал таким целую тетрадку. Спасибо надзирателям — при выходе отобрали. А то б ещё напечатал!

    — «Я сам» (1922—1928)

Несмотря на столь критичное отношение, Маяковский именно с этой тетрадки исчислял начало своего творчества.
Семья Маяковских, Кутаиси, 1905 год

Из тюрьмы после третьего ареста он был освобождён в январе 1910 года. После освобождения он вышел из партии. В 1918 году писал в автобиографии: «Отчего не в партии? Коммунисты работали на фронтах. В искусстве и просвещении пока соглашатели. Меня послали б ловить рыбу в Астрахань».

В 1911 году подруга поэта богемная художница Евгения Ланг вдохновила поэта на занятия живописью.

Маяковский обучался в подготовительном классе Строгановского училища, в студиях художников С. Ю. Жуковского и П. И. Келина. В 1911 году поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества — единственное место, куда приняли без свидетельства о благонадёжности. Познакомившись с Давидом Бурлюком, основателем футуристической группы «Гилея», вошёл в поэтический круг и примкнул к кубофутуристам. Первое опубликованное стихотворение называлось «Ночь» (1912), оно вошло в футуристический сборник «Пощёчина общественному вкусу».

0

13

30 ноября 1912 года состоялось первое публичное выступление Маяковского в артистическом подвале «Бродячая собака».

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/d/d4/Majak_ja.jpg/330px-Majak_ja.jpg
В 1913 году вышел первый сборник Маяковского «Я» (цикл из четырёх стихотворений). Он был написан от руки, снабжён рисунками Василия Чекрыгина и Льва Жегина и размножен литографическим способом в количестве 300 экземпляров. В качестве первого раздела этот сборник вошёл в книгу стихов поэта «Простое как мычание» (1916). Также его стихи появлялись на страницах футуристских альманахов «Молоко кобылиц», «Дохлая луна», «Рыкающий Парнас» и др., начали печататься в периодических изданиях.

В этом же году поэт обратился к драматургии. Была написана и поставлена программная трагедия «Владимир Маяковский». Декорации для неё писали художники из «Союза молодёжи» П. Н. Филонов и И. С. Школьник, а сам автор выступил режиссёром и исполнителем главной роли.

В феврале 1914 года Маяковский и Бурлюк были исключены из училища за публичные выступления. В 1914—1915 годах Маяковский работал над поэмой «Облако в штанах». После начала Первой мировой войны вышло стихотворение «Война объявлена». В августе Маяковский решил записаться в добровольцы, но ему не позволили, объяснив это политической неблагонадёжностью. Вскоре своё отношение к службе в царской армии Маяковский выразил в стихотворении «Вам!», которое впоследствии стало песней.

29 марта 1914 года Маяковский вместе с Бурлюком и Каменским прибыл с гастролями в Баку — в составе «знаменитых московских футуристов». Вечером того же дня в театре братьев Маиловых Маяковский читал доклад о футуризме, иллюстрируя его стихами[14].

В июле 1915 года поэт познакомился с Лилей Юрьевной и Осипом Максимовичем Бриками. В 1915—1917 годах Маяковский по протекции М. Горького проходил военную службу в Петрограде в Учебной автомобильной школе. Солдатам печататься не разрешали, но его спас Осип Брик, который выкупил поэмы «Флейта-позвоночник» и «Облако в штанах» по 50 копеек за строку и напечатал. Антивоенная лирика: «Мама и убитый немцами вечер», «Я и Наполеон», поэма «Война и мир» (1915). Обращение к сатире. Цикл «Гимны» для журнала «Новый Сатирикон» (1915). В 1916 году вышел первый большой сборник «Простое как мычание». 1917 год — «Революция. Поэтохроника».

3 марта 1917 года Маяковский возглавил отряд из 7 солдат, который арестовал командира Учебной автомобильной школы генерала П. И. Секретева. Любопытно, что незадолго до этого, 31 января, Маяковский получил из рук Секретева серебряную медаль «За усердие». В течение лета 1917 года Маяковский энергично хлопотал о признании его негодным к военной службе и осенью был освобожден от неё.

0

14

Сатирические пьесы «Клоп» (1928) и «Баня» (1929) были поставлены Мейерхольдом. Сатира поэта, особенно «Баня», вызвала травлю со стороны рапповской критики. В 1929 году поэт организовал группу «РЕФ», но уже в феврале 1930 года ушёл из неё, вступив в РАПП.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/3/31/Mayakovsky_and_Krasnoarmeitsy.jpg/350px-Mayakovsky_and_Krasnoarmeitsy.jpg
В. Маяковский занимается агитацией народа.

Многие исследователи творческого развития Маяковского уподобляют его поэтическую жизнь пятиактному действу с прологом и эпилогом. Роль своего рода пролога в творческом пути поэта сыграла трагедия «Владимир Маяковский» (1913), первым актом стали поэмы «Облако в штанах» (1914—1915) и «Флейта-позвоночник» (1915), вторым актом — поэмы «Война и мир» (1915—1916) и «Человек» (1916—1917), третьим актом — пьеса «Мистерия-буфф» (первый вариант — 1918, второй — 1920—1921) и поэма «150 000 000» (1919—1920), четвёртым актом — поэмы «Люблю» (1922), «Про это» (1923) и «Владимир Ильич Ленин» (1924), пятым актом — поэма «Хорошо!» (1927) и пьесы «Клоп» (1928—1929) и «Баня» (1929—1930), эпилогом — первое и второе вступления в поэму «Во весь голос» (1928—1930) и предсмертное письмо поэта «Всем» (12 апреля 1930 года). Остальные произведения Маяковского, в том числе многочисленные стихотворения, тяготеют к тем или иным частям этой общей картины, основу которой составляют крупные произведения поэта.

В своих произведениях Маяковский был бескомпромиссен, поэтому и неудобен. В произведениях, написанных им в конце 1920-х годов, стали возникать трагические мотивы. Критики называли его лишь «попутчиком», а не «пролетарским писателем», каким он себя хотел видеть. В 1930 году он организовал выставку, посвящённую 20-летию его творчества, но ему всячески мешали, а саму экспозицию никто из писателей и руководителей государства не посетил.

Весной 1930 года в Цирке на Цветном бульваре готовилось грандиозное представление «Москва горит» по пьесе Маяковского, генеральная репетиция намечалась на 21 апреля, но поэт до неё не дожил.

Маяковский стоял у истоков советской рекламы. За рекламную и агитационную деятельность поэт подвергался критике со стороны Б. Пастернака, В. Катаева и М. Светлова.

0

15

ХОРОШО! ОКТЯБРЬСКАЯ ПОЭМА

1
Время —
вещь
необычайно длинная, —
были времена —
прошли былинные.
Ни былин,
ни эпосов,
ни эпопей.
Телеграммой
10 лети,
строфа!
Воспаленной губой
припади
и попей
из реки
по имени — «Факт».
Это время гудит
телеграфной струной,
это
20 сердце
с правдой вдвоем.
Это было
с бойцами,
или страной,
или
в сердце
было
в моем.
236
Я хочу,
30 чтобы, с этою
книгой побыв,
из квартирного
  мирка
шел опять
на плечах
пулеметной пальбы,
как штыком,
   строкой
просверкав.
40 Чтоб из книги,
через радость глаз,
от свидетеля
счастливого, —
в мускулы
усталые
  лилась
строящая
и бунтующая сила.
Этот день
50 воспевать
никого не наймем.
Мы
распнем
карандаш на листе,
чтобы шелест страниц,
как шелест знамен,
надо лбами
  годов
шелестел.
237
2
60 «Кончайте войну!
Довольно!
Будет!
В этом
голодном году —
невмоготу.
Врали:
«народа —
свобода,
вперед,
70 эпоха,
заря...» —
и зря.
Где
земля,
и где
  закон,
чтобы землю
выдать
к лету? —
80 Нету!
Что же
дают
   за февраль,
за работу,
за то,
что с фронтов
не бежишь? —
238
Шиш.
На шее
90 кучей
Гучковы,
черти,
министры,
Родзянки...
Мать их за́ ноги!
Власть
к богатым
рыло
   воротит —
100 чего
подчиняться
ей?!.
Бей!!»
То громом,
то шепотом
этот ропот
сползал
из Керенской
тюрьмы-решета,
110 В деревни
шел
по травам и тропам,
в заводах
сталью зубов скрежетал.
Чужие
партии
бросали швырком.
— На что им
сбор
120  болтунов
дался́?! —
И отдавали
  большевикам
гроши,
и силы,
и голоса.
239
До са́мой
мужичьей
земляной башки
130 докатывалась слава, —
лила́сь
и слы́ла,
что есть
  за мужиков
какие-то
«большаки»
— у-у-у!
   Сила! —
240
3
Царям
140 дворец
построил Растрелли.
Цари рождались,
жили,
старели.
Дворец
не думал
о вертлявом постреле,
не гадал,
что в кровати,
150 царицам вверенной,
раскинется
  какой-то
присяжный поверенный.
От орлов,
от власти,
одеял
и кру́жевца
голова
присяжного поверенного
160   кружится.
Забывши
и классы
и партии,
идет
на дежурную речь.
Глаза
у него
бонапартьи
241
и цвета
170   защитного
  френч.
Слова и слова.
Огнесловая лава.
Болтает
  сорокой радостной.
Он сам
  опьянен
своею славой
пьяней,
180   чем сорокаградусной.
Слушайте,
пока не устанете,
как щебечет
  иной адъютантик:
«Такие случаи были —
он едет
  в автомобиле.
Узнавши,
кто
190 и который, —
толпа
распрягла моторы!
Взамен
лошадиной силы
сама
  на руках носила!»
В аплодисментном
   плеске
премьер
200   проплывает
над Невским,
и дамы,
и дети-пузанчики
кидают
цветы и роза́нчики.
Если ж
с безработы
загрустится
242
сам
210 себя
уверенно и быстро
назначает —
то военным,
то юстиции,
то каким-нибудь
еще
министром.
И вновь
  возвращается,
220   сказанув,
ворочать дела
и вертеть казну.
Подмахивает подписи
  достойно
и старательно.
«Аграрные?
  Беспорядки?
Ряд?
Пошлите,
230 этот,
  как его, —
карательный
отряд!
Ленин?
Большевики?
Арестуйте и выловите!
Что?
Не дают?
Не слышу без очков.
240 Кстати...
   об его превосходительстве...
Корнилове...
Нельзя ли
сговориться
  сюда
казачков?!.
Их величество?
   Знаю.
Ну да!..
243
250 И руку жал.
  Какая ерунда!
Императора?
На воду?
И черную корку?
При чем тут Совет?
Приказываю
туда,
в Лондон,
к королю Георгу».
260 Пришит к истории,
пронумерован
   и скре́плен.
и его
рисуют —
и Бродский и Репин.
244
4
Петербургские окна.
Синё и темно.
Город
сном
  270 и покоем скован.
НО
не спит
мадам Кускова.
Любовь
  и страсть вернулись к старушке.
Кровать
  и мечты
розоватит восток.
Ее
280 воло̀с
пожелтелые стружки
причудливо
   склеил
   слезливый восторг.
С чего это
девушка
  сохнет и вянет?
Молчит...
но чувство,
290 видать, велико̀.
Ее
утешает
усастая няня,
видавшая виды, —
   Пе Эн Милюков.
245
«Не спится, няня...
Здесь так душно...
Открой окно
да сядь ко мне».
300 — Кускова,
  что с тобой? —
«Мне скушно...
Поговорим о старине».
— О чем, Кускова?
   Я,
  бывало,
хранила
  в памяти
немало
310 старинных былей,
  небылиц —
и про царей
   и про цариц.
И я б,
    с моим умишкой хилым, —
короновала б
Михаила.
Чем брать
династию
320 чужую...
Да ты
не слушаешь меня?! —
«Ах, няня, няня,
    я тоскую.
Мне тошно, милая моя.
Я плакать,
я рыдать готова...»
— Господь помилуй
и спаси...
330 Чего ты хочешь?
Попроси.
Чтобы тебе
на нас
не дуться,
дадим свобод
и конституций...
246
Дай
  окроплю
речей водою
340 горящий бунт... —
«Я не больна.
Я...
знаешь, няня...
  влюблена...»
— Дитя мое,
    господь с тобою! —
И Милюков
   ее
с мольбой
350 крестил
профессорской рукой.
— Оставь, Кускова,
в наши лета
любить
задаром
смысла нету. —
«Я влюблена», —
шептала
снова
360 в ушко
профессору
  она.
— Сердечный друг,
ты нездорова. —
«Оставь меня,
я влюблена».
— Кускова,
  нервы, —
полечись ты... —
370 «Ах, няня,
он
такой речистый...
Ах, няня-няня!
няня!
Ах!
Его же ж
   носят на руках.
247
А как поет он
про свободу...
380 Я с ним хочу, —
не с ним,
так в воду».
Старушка
тычется в подушку,
и только слышно:
«Саша! —
Душка!»
Смахнувши
  слезы
390 рукавом,
взревел усастый нянь:
  — В кого?
Да говори ты нараспашку! —
«В Керенского...»
— В какого?
   В Сашку? —
И от признания
   такого
лицо
400    расплы́лось
Милюкова.
От счастия
профессор о́жил:
— Ну, это что ж —
   одно и то же!
При Николае
и при Саше
мы
сохраним доходы наши. —
410 Быть может,
   на брегах Невы
подобных
дам
видали вы?
248
5
Звякая
шпорами
довоенной выковки,
аксельбантами
увешанные до пупов,
420 говорили —
адъютант
(в «Селекте» на Лиговке)
и штабс-капитан
Попов.
«Господин адъютант,
не возражайте,
не дам, —
скажите,
   чего еще
430 поджидаем мы?
Россию
жиды
продают жидам,
и кадровое
офицерство
уже под жидами!
Вы, конешно,
профессор,
либерал,
440 но казачество,
пожалуйста,
оставьте в покое.
249
Например,
мое положенье беря,
это...
   черт его знает, что это такое!
Сегодня с денщиком:
ору ему
— эй,
450 наваксь
щиблетину,
   чтоб видеть рыло в ней! —
И конешно —
к матушке,
а он меня
  к моей,
к матушке,
к свет
к Елизавете Кирилловне!»
460 «Нет,
   я не за монархию
   с коронами,
с орлами,
НО
для социализма
   нужен базис.
Сначала демократия,
потом
парламент.
470 Культура нужна.
А мы —
Азия-с!
Я даже —
социалист.
Но не граблю,
не жгу.
Разве можно сразу?
Конешно, нет!
Постепенно,
480    понемногу,
    по вершочку,
  по шажку,
250
сегодня,
  завтра,
  через двадцать лет.
А эти?
От Вильгельма кресты да ленты.
В Берлине
выходили
490 с билетом перронным.
Деньги
штаба —
шпионы и аге́нты.
В Кресты бы
тех,
кто ездит в пломбиро́ванном!»
«С этим согласен,
это конешно,
этой сволочи
500 мало повешено».
«Ленина,
    который
смуту сеет,
председателем,
  што ли,
   совета министров?
Что ты?!
   Рехнулась, старушка Рассея?
Касторки прими!
510 Поправьсь!
Выздоровь!
Офицерам —
Суворова,
Голенищева-Кутузова
благодаря
политикам ловким
быть
под началом
Бронштейна бескартузого,
520 какого-то
    бесштанного
  Лёвки?!
251
Дудки!
С казачеством
шутки плохи́ —
повыпускаем
им
потроха...»
И все адъютант
   — ха да хи —
530 Попов
— хи да ха. —
«Будьте дважды прокляты
   и трижды поколейте!
Господин адъютант,
позвольте ухо:
их
...ревосходительство
...ерал
540 Каледин,
с Дону,
с плеточкой,
   извольте понюхать!
Его превосходительство...
  Да разве он один?!
Казачество кубанское,
  Днепр,
  Дон...»
И всё стаканами —
550    дон и динь,
и шпорами —
динь и дон.
Капитан
   упился, как сова.
Челядь
чайники
бесшумно подавала.
А в конце у Лиговки
другие слова
560 подымались
   из подвалов.
252
«Я,
товарищи, —
из военной бюры.
Кончили заседание —
  то̀ка-то̀ка.
Вот тебе,
    к маузеру,
   двести бери,
570 а это —
сто патронов
к винтовкам.
Пока
   соглашатели
замазывали рты,
подходит
казатчина
и самокатчина.
Приказано
580 питерцам
идти на фронты,
а сюда
направляют
   с Гатчины.
Вам,
  которые
с Выборгской стороны,
вам
заходить
590 с моста Литейного.
В сумерках,
тоньше
дискантовой струны,
не галдеть
и не делать
заведенья питейного.
Я
за Лашевичем
   беру телефон, —
600 не задушим,
   так нас задушат.
253
Или
  возьму телефон,
или вон
из тела
пролетарскую душу.
Сам
   приехал,
в пальтишке рваном, —
610 ходит,
никем не опознан.
Сегодня,
говорит,
подыматься рано.
А послезавтра —
поздно.
Завтра, значит.
  Ну, не сдобровать им!
Быть
620    Кере́нскому
биту и ободрану!
Уж мы
подымем
    с царёвой кровати
эту
самую
    Александру Федоровну».
254
6
Дул,
  как всегда,
630   октябрь
ветра́ми,
как дуют
   при капитализме.
За Троицкий
    дули
авто и трамы,
обычные
рельсы
вызмеив.
640 Под мостом
   Нева-река,
по Неве
  плывут кронштадтцы...
От винтовок говорка
скоро
    Зимнему шататься.
В бешеном автомобиле,
покрышки сбивши,
тихий,
650 вроде
упакованной трубы,
за Гатчину,
забившись,
улепетывал бывший —
255
«В рог,
в бараний!
Взбунтовавшиеся рабы!..»
Видят
редких звезд глаза,
660 окружая
   Зимний
в кольца,
по Мильонной
из казарм
надвигаются кексгольмцы.
А в Смольном,
  в думах
   о битве и войске,
Ильич
670 гримированный
мечет шажки,
да перед картой
   Антонов с Подвойским
втыкают
   в места атак
флажки.
Лучше
власть
добром оставь,
680 никуда
тебе
   не деться!
Ото всех
    идут
застав
к Зимнему
красногвардейцы.
Отряды рабочих,
матросов,
690 голи. —
256
дошли,
штыком домерцав,
как будто
руки
сошлись на горле,
холёном
   горле
дворца.
Две тени встало.
700 Огромных и шатких.
Сдвинулись.
   Лоб о лоб.
И двор
дворцовый
  руками решетки
стиснул
  торс
толп.
Качались
710 две
огромных тени
от ветра
   и пуль скоростей, —
да пулеметы,
    будто
  хрустенье
ломаемых костей.
Серчают стоящие павловцы.
«В политику...
720 начали...
ба́ловаться...
Куда
против нас
бочкаревским дурам?!
Приказывали б
  на штурм».
Но тень
боролась,
спутав лапы, —
257
730 и лап
   никто
не разнимал и не рвал.
Не выдержав
молчания,
сдавался слабый —
уходил
от испуга,
от нерва́.
Первым,
740 боязнью одолен,
снялся
бабий батальон.
Ушли с батарей
   к одиннадцати
михайловцы или константиновцы...
А Ке́ренский —
спрятался,
попробуй
вымань его!
750 Задумывалась
казачья башка.
И
редели
   защитники Зимнего,
как зубья
   у гребешка.
И долго
длилось
   это молчанье,
760 молчанье надежд
и молчанье отчаянья.
А в Зимнем,
   в мягких мебеля́х
с бронзовыми вы́крутами,
258
сидят
   министры
в меди блях,
и пахнет
   гладко выбритыми.
770 На них не глядят
и их не слушают —
они
у штыков в лесу.
Они
упадут
переспевшей грушею,
как только
их
потрясут.
780 Голос — редок.
Шепотом,
знаками.
— Ке́ренский где-то? —
— Он?
За казаками. —
И снова молча.
И только
   по̀д вечер:
— Где Прокопович? —
790 — Нет Прокоповича. —
А из-за Николаевского
чугунного моста́,
как смерть,
глядит
неласковая
Аврорьих
башен
сталь.
И вот
800 высоко
над воротником
поднялось
лицо Коновалова.
259
Шум,
   который
тек родником,
теперь
прибоем наваливал.
Кто длинный такой?..
810   Дотянуться смог!
По каждому
  из стекол
удары палки.
Это —
из трехдюймовок
шарахнули
форты Петропавловки.
А поверху
город
820 как будто взорван:
бабахнула
шестидюймовка Авророва.
И вот
еще
не успела она
рассыпаться,
гулка и грозна, —
над Петропавловской
взви́лся
830 фонарь,
восстанья
условный знак.
— Долой!
На приступ!
Вперед!
На приступ! —
Ворва́лись.
На ковры!
Под раззолоченный кров!
840 Каждой лестницы
  каждый выступ
брали,
перешагивая
   через юнкеров.
260
Как будто
водою
комнаты по́лня,
текли,
сливались
850 над каждой потерей,
и схватки
вспыхивали
  жарче полдня
за каждым диваном,
у каждой портьеры.
По этой
  анфиладе,
приветствиями о́ранной
монархам,
860 несущим
   короны-клады, —
бархатными залами,
раскатистыми коридорами
гремели,
   бились
   сапоги и приклады.
Какой-то
смущенный
сукин сын,
870 а над ним
путиловец —
нежней папаши:
«Ты,
  парнишка,
  выкладай
ворованные часы —
часы
теперича
наши!»
880 Топот рос
и тех
   тринадцать
261
сгреб,
забил,
зашиб,
затыркал.
Забились
    под галстук —
за что им приняться? —
890 Как будто
топор
навис над затылком.
За двести шагов...
за тридцать...
за двадцать...
Вбегает
юнкер:
«Драться глупо!»
Тринадцать визгов:
900    — Сдаваться!
   Сдаваться! —
А в двери —
бушлаты,
шинели,
тулупы...
И в эту
тишину
раскатившийся всласть
бас,
910  окрепший
над реями рея:
«Которые тут временные?
  Слазь!
Кончилось ваше время».
И один
из ворвавшихся,
   пенснишки тронув,
объявил,
   как об чем-то простом
920 и несложном:
262
«Я,
председатель реввоенкомитета
Антонов,
Временное
правительство
объявляю низложенным».
А в Смольном
толпа,
растопырив груди,
930 покрывала
песней
фе́йерверк сведений.
Впервые
   вместо:
— и это будет... —
пели:
   — и это есть
наш последний... —
До рассвета
940    осталось
не больше аршина, —
руки
  лучей
с востока взмо́лены.
Товарищ Подвойский
сел в машину,
сказал устало:
«Кончено...
  в Смольный».
950 Умолк пулемет.
Угодил толко̀в.
Умолкнул
пуль
  звенящий улей.
Горели,
как звезды,
  грани штыков,
бледнели
звезды небес
960 в карауле.
263
Дул,
  как всегда,
   октябрь
ветра́ми.
Рельсы
по мосту вызмеив,
гонку
   свою
продолжали трамы
970 уже —
при социализме.
264
7
В такие ночи,
в такие дни,
в часы
такой поры
на улицах
разве что
    одни
поэты
980 и воры́.
Сумрак
на мир
океан катну́л.
Синь.
    Над кострами —
  бур.
Подводной
лодкой
пошел ко дну
990 взорванный
   Петербург.
И лишь
когда
от горящих вихров
шатался
  сумрак бурый,
опять вспоминалось:
с боков
и с верхов
265
1000 непрерывная буря.
На воду
сумрак
похож и так —
бездонна
синяя прорва.
А тут
    еще
и виденьем кита
туша
1010    Авророва.
Огонь
пулеметный
площадь остриг.
Набережные —
   пусты́.
И лишь
хорохорятся
костры
в сумерках
1020 густых.
И здесь,
  где земля
от жары вязка́,
с испугу
  или со льда́,
ладони
держа
у огня в языках,
греется
1030 солдат.
Солдату
   упал
огонь на глаза,
на клок
волос
лег.
Я узнал,
  удивился,
сказал:
266
1040 «Здравствуйте,
Александр Блок.
Лафа футуристам,
фрак старья
разлазится
каждым швом».
Блок посмотрел —
  костры горят —
«Очень хорошо».
Кругом
1050  тонула
Россия Блока...
Незнакомки,
дымки севера
шли
на дно,
как идут
    обломки
и жестянки
  консервов.
1060 И сразу
лицо
скупее менял,
мрачнее,
   чем смерть на свадьбе:
«Пишут...
    из деревни...
сожгли...
у меня...
библиоте́ку в усадьбе».
1070 Уставился Блок —
  и Блокова тень
глазеет,
на стенке привстав...
Как будто
оба
ждут по воде
шагающего Христа.
Но Блоку
Христос
1080 являться не стал.
267
У Блока
тоска у глаз.
Живые,
  с песней
вместо Христа,
люди
   из-за угла.
Вставайте!
Вставайте!
1090 Вставайте!
Работники
и батраки.
Зажмите,
    косарь и кователь,
винтовку
в железо руки!
Вверх —
флаг!
Рвань —
1100    встань!
Враг —
ляг!
День —
  дрянь.
За хлебом!
За миром!
За волей!
Бери
у буржуев
1110 завод!
Бери
у помещика поле!
Братайся,
дерущийся взвод!
Сгинь —
    стар.
В пух,
в прах.
Бей —
1120 бар!
268
Трах!
   тах!
Довольно,
довольно,
довольно
покорность
  нести
на горбах.
Дрожи,
1130 капиталова дворня!
Тряситесь,
короны,
на лбах!
Жир
  ёжь
страх
   плах!
Трах!
   тах!
1140 Тах!
тах!
Эта песня,
перепетая по-своему,
доходила
до глухих крестьян —
и вставали села,
    содрогая воем,
по дороге
топоры крестя.
1150 Но-
жи-
чком
  на
месте чик
лю-
то-
го
   по-
   мещика.
269
1160 Гос-
по-
дин
по-
мещичек,
со-
би-
райте
    вещи-ка!
До-
1170 шло
до поры,
вы-
хо-
ди,
босы,
вос-
три
топоры,
подымай косы.
1180 Чем
хуже
   моя Нина?!
Ба-
рыни сами.
Тащь
в хату
пианино,
граммофон с часами!
Под-
1190    хо-
  ди-
  те, орлы!
Будя —
пограбили.
Встречай в колы,
провожай
в грабли!
Дело
   Стеньки
1200 с Пугачевым,
270
разгорайся жарчи-ка!
Все
поместья
богачевы
разметем пожарчиком.
Под-
пусть
петуха!
Подымай вилы!
1210 Эх,
не
потухай, —
пет-
  тух милый!
Черт
   ему
теперь
родня!
Головы —
1220  кочаном.
Пулеметов трескотня
сыпется с тачанок.
«Эх, яблочко,
цвета ясного.
Бей
справа
белаво,
слева краснова».
Этот вихрь,
1230   от мысли до курка,
и постройку,
и пожара дым
прибирала
партия
к рукам,
направляла,
   строила в ряды.
271
8
Холод большой.
   Зима здорова́.
1240 Но блузы
    прилипли к потненьким.
Под блузой коммунисты.
Грузят дрова.
На трудовом субботнике.
Мы не уйдем,
хотя
  уйти
имеем
все права.
1250 В наши вагоны,
на нашем пути,
наши
грузим
дрова.
Можно
уйти
  часа в два, —
но мы —
уйдем поздно.
1260 Нашим товарищам
наши дрова
нужны:
товарищи мерзнут.
Работа трудна,
работа
томит.
272
За нее
никаких копеек.
Но мы
1270 работаем,
будто мы
делаем
величайшую эпопею.
Мы будем работать,
    все стерпя,
чтоб жизнь,
  колёса дней торопя,
бежала
в железном марше
1280 в наших вагонах,
   по нашим степям,
в города
   промерзшие
наши.
«Дяденька,
что вы делаете тут,
столько
больших дяде́й?»
— Что?
1290  Социализм:
   свободный труд
свободно
    собравшихся людей.
273
9
Перед нашею
республикой
стоят богатые.
Но как постичь ее?
И вопросам
разнедоуменным
1300   не́т числа:
что это
за нация такая
«социалистичья»,
и что это за
  «соци-
  алистическое отечество»?
«Мы
   восторги ваши
понять бессильны.
1310 Чем восторгаются?
   Про что поют?
Какие такие
   фрукты-апельсины
растут
в большевицком вашем
раю?
Что вы знали,
кроме хлеба и воды, —
с трудом
1320    перебиваясь
со дня на день?
274
Такого отечества
такой дым
разве уж
настолько приятен?
За что вы
идете,
если велят —
«воюй»?
1330 Можно
быть
разорванным бо́мбищей,
можно
умереть
за землю за свою,
но как
умирать
за общую?
Приятно
1340    русскому
с русским обняться, —
но у вас
и имя
«Россия»
утеряно.
Что это за
отечество
у забывших об нации?
Какая нация у вас?
1350   Коминтерина?
Жена,
    да квартира,
  да счет текущий —
вот это —
отечество,
райские кущи.
Ради бы
   вот
такого отечества
1360 мы понимали б
   и смерть
и молодечество».
275
Слушайте,
национальный трутень, —
день наш
    тем и хорош, что труден.
Эта песня
песней будет
наших бед,
1370  побед,
буден.
276
10
Политика —
    проста.
Как воды глоток.
Понимают
ощерившие
  сытую пасть,
что если
  в Россиях
1380 увязнет коготок,
всей
  буржуазной птичке —
пропа́сть.
Из «сюртэ́ женера́ль»,
из «инте́ллидженс се́рвис»,
«дефензивы»
и «сигуранцы»
выходит
разная
1390   сволочь и стерва,
шьет
шинели
цвета серого,
бомбы
кладет
в ранцы.
Набились в трюмы,
   палубы обсели
на деньги
1400 вербовочного а́гентства.
277
В Новороссийск
    плывут из Марселя,
из Дувра
   плывут к Архангельску.
С песней,
с виски,
сыты по-свински.
Килями
вскопаны
1410 воды холодные.
Смотрят
  перископами
лодки подводные.
Плывут крейсера,
снаряды соря.
И
миноносцы
с минами носятся.
А
1420 поверх
   всех
с пушками
чудовищной длинноты
сверх-
дредноуты.
Разными
газами
   воняя гадко,
тучи
1430   пропеллерами выдрав,
с авиаматки
  на авиаматку
пе-
ре-
пархивают «гидро».
Послал
капитал
  капитанов ученых.
Горло
1440 нащупали
и стискивают.
278
Ткнешься
в Белое,
  ткнешься
в Черное,
в Каспийское,
в Балтийское, —
куда
  корабль
1450    ни тычется,
конец
катаниям.
Стоит
морей владычица,
бульдожья
Британия.
Со всех концов
блокады кольцо
и пушки
1460   смотрят в лицо.
— Красным не нравится?!
    Им
голодно̀?!
Рыбкой
наедитесь,
пойдя
на дно. —
А кому
на суше
1470  грабить охота,
те
с кораблей
    сходили пехотой.
— На море потопим,
на суше
потопаем. —
Чужими
  руками
  жар гребя,
279
1480 дым
отечества
пускают
  пострелины —
выставляют
   впереди
одураченных ребят,
баронов
  и князей недорасстрелянных.
Могилы копайте,
1490 гроба копи́те —
Юденича
рати
прут
  на Питер.
В обозах
   е́ды вку́снятся,
консервы —
   пуд.
Танков
1500 гусеницы
на Питер
прут.
От севера
идет
адмирал Колчак,
сибирский
хлеб
  сапогом толча.
Рабочим на расстрел,
1510 поповнам на утехи,
с ним
идут
голубые чехи.
Траншеи,
    машинами выбранные,
саперами
Крым
перекопан, —
280
Врангель
1520 крупнокалиберными
орудует
  с Перекопа.
Любят
полковников
сантиментальные леди.
Полковники
   любят
поговорить на обеде.
— Я
1530   иду, мол,
(прихлебывает виски),
а на меня
десяток
чудовищ
большевицких.
Раз — одного,
другого —
ррраз, —
кстати,
1540 как дэнди,
и девушку спас. —
Леди,
спросите
у мерина сивого —
он
  как Мурманск
разизнасиловал.
Спросите,
как —
1550 Двина-река,
кровью
крашенная,
трупы
вы́тая,
с кладью
   страшною
шла
в Ледовитый,
281
Как храбрецы
1560 расстреливали кучей
коммуниста
  одного,
   да и тот скручен.
Как офицера́
    его
величества
бежали
от выстрелов,
берег вычистя.
1570 Как над серыми
хатами
огненные перья
и руки
холёные
   туго
у горл.
Но...
  «итс э лонг уэй
ту Типерери,
1580 итс э лонг уэй
ту го!»
На первую
республику
рабочих и крестьян,
сверкая
выстрелами,
штыками блестя,
гнали
армии,
1590 флоты катили
богатые мира,
и эти
   и те...
Будьте вы прокляты,
прогнившие
королевства и демократии,
со своими
подмоченными
«фратэрнитэ́» и «эгалитэ́»!
282
1600 Свинцовый
  льется
на нас
кипяток.
Одни мы —
   и спрятаться негде.
«Янки
дудль
кип ит об,
Янки дудль дэнди».
1610 Посреди
   винтовок
и орудий голосища
Москва —
островком,
и мы на островке.
Мы —
голодные,
мы —
нищие,
1620 с Лениным в башке
   и с наганом в руке.
283
11
Несется
  жизнь,
овеевая,
проста,
суха.
Живу
в домах Стахеева я,
теперь
1630 Веэсэнха.
Свезли,
винтовкой звякая,
богатых
  и кассы.
Теперь здесь
всякие
и люди
и классы.
Зимой
1640 в печурку-пчелку
суют
  тома шекспирьи.
Зубами
щелкают, —
картошка —
   пир им.
А летом
  слушают асфальт
с копейками
1650    в окне:
284
— Трансваль,
Трансваль,
страна моя,
ты вся
горишь
в огне! —
Я в этом
   каменном
   котле
1660 варюсь,
  и эта жизнь —
и бег, и бой,
  и сон,
и тлен —
в домовьи
этажи
отражена
от пят
до лба,
1670 грозою
омываемая,
как отражается
  толпа
идущими
    трамваями.
В пальбу
   присев
   на корточки,
в покой
1680   глазами к форточке,
чтоб было
видней,
я
в комнатенке-лодочке
проплыл
   три тыщи дней.
285
12
Ходят
спекулянты
вокруг Главтопа.
1690 Обнимут,
зацелуют,
убьют за руп.
Секретарши
   ответственные
валенками топают.
За хлебными
карточками
стоят лесорубы.
Много
1700 дела,
мало
   горя им,
фунт
   — целый! —
первой категории.
Рубят,
липовый
чай
выкушав.
1710 — мы
не Филипповы,
мы —
привыкши.
286
Будет
    обед,
будет
ужин, —
белых бы
вон
1720 отбить от ворот.
Есть захотелось,
    пояс —
потуже,
в руки винтовку
    и
на фронт. —
А
мимо —
незаменимый.
1730 Стуча
сапогом,
идет за пайком —
Правление
выдало
урюк
   и повидло.
Богатые —
ловче,
едят
1740   у Зунделовича.
Ни щей,
  ни каш —
бифштекс
с бульоном,
хлеб
  ваш,
полтора миллиона.
Ученому
   хуже:
1750 фосфор
нужен,
масло
на блюдце.
287
Но,
как на́зло,
есть революция,
а нету
масла.
Они
1760 научные.
Напишут,
вылечат.
Мандат, собственноручный,
Анатоль Васильича.
Где
хлеб
  да мяса́,
придут
на час к вам.
1770 Читает
комиссар
мандат Луначарского:
«Так...
сахар...
так...
   жирок вам.
Дров...
березовых...
   посуше поленья...
1780 и шубу
широкого
потребленья.
Я вас,
    товарищ,
спрашиваю в упор.
Хотите —
берите
головной убор.
Приходит
1790 каждый
с разной блажью.
288
Берите
пока што
ногу
  лошажью!»
Мех
на глаза,
как баба-яга,
идут
1800   назад
на трех ногах.
289
13
Двенадцать
  квадратных аршин жилья.
Четверо
  в помещении —
Лиля,
Ося,
я
и собака
1810    Щеник.
Шапчонку
взял
оборванную
и вытащил салазки.
— Куда идешь? —
  В уборную
иду.
На Ярославский.
Как парус,
1820 шуба
  на весу,
воняет
козлом она.
В санях
полено везу,
забрал
забор разломанный
Полено —
тушею,
290
1830 тверже камня.
Как будто
вспухшее
колено
великанье.
Вхожу
с бревном в обнимку.
Запотел,
   вымок.
Важно
1840 и чинно
строгаю перочинным.
Нож —
ржа.
Режу.
   Радуюсь.
В голове
   жар
подымает градус.
Зацветают луга,
1850 май
поет
  в уши —
это
тянется угар
из-под черных вьюшек.
Четверо сосулек
свернулись,
  уснули.
Приходят
1860 люди,
ходят,
будят.
Добудились еле —
с углей
угорели.
В окно —
сугроб.
Глядит горбат.
Не вымерзли покамест?
291
1870 Морозы
  в ночь
идут, скрипят
снегами-сапогами.
Небосвод,
     наклонившийся
  на комнату мою,
морем
заката
обли́т.
1880 По розовой
  глади
мо́ря,
   на юг —
тучи-корабли.
За гладь,
   за розовую,
бросать якоря,
туда,
где березовые
1890 дрова
горят.
Я
много
в теплых странах плутал.
Но только
в этой зиме
понятной
стала
мне
1900 теплота
любовей,
дружб
и семей.
Лишь лежа
в такую вот гололедь,
зубами
вместе
проляскав —
292
поймешь:
1910     нельзя
   на людей жалеть
ни одеяло,
ни ласку.
Землю,
где воздух,
как сладкий морс,
бросишь
  и мчишь, колеся, —
но землю,
1920 с которою
вместе мерз,
вовек
разлюбить нельзя.
293
14
Скрыла
та зима,
худа и строга,
всех,
кто на́век
ушел ко сну.
1930 Где уж тут словам!
  И в этих
строках
боли
волжской
я не коснусь.
Я
дни беру
из ряда дней,
что с тыщей
1940    дней
в родне.
Из серой
   полосы
   деньки,
их гнали
   годы-
водники —
не очень
   сытенькие,
1950 не очень
   голодненькие.
294
Если
   я
чего написал,
если
   чего
сказал —
тому виной
  глаза-небеса,
1960 любимой
    моей
глаза.
Круглые
   да карие,
горячие
  до гари.
Телефон
  взбесился шалый,
в ухо
1970    грохнул обухом:
карие
глазища
сжала
голода
опухоль.
Врач наболтал —
чтоб глаза
глазели,
нужна
1980 теплота,
нужна
зелень.
Не домой,
не на суп,
а к любимой
    в гости,
две
морковинки
   несу
1990 за зеленый хвостик.
295
Я
много дарил
конфект да букетов,
но больше
всех
  дорогих даров
я помню
   морковь драгоценную эту
и пол-
2000 полена
березовых дров.
Мокрые,
   тощие
под мышкой
   дровинки,
чуть
потолще
средней бровинки.
Вспухли щеки.
2010 Глазки —
щелки.
Зелень
и ласки
вы́ходили глазки.
Больше
блюдца,
смотрят
  революцию.
Мне
2020   легше, чем всем, —
я
Маяковский.
Сижу
   и ем
кусок
   конский.
Скрип —
дверь,
плача.
296
2030 Сестра
младшая.
— Здравствуй, Володя!
— Здравствуй, Оля!
— Завтра новогодие —
нет ли
соли? —
Делю,
в ладонях вешаю
щепотку
2040   отсыревшую.
Одолевая
снег
и страх,
скользит сестра,
   идет сестра,
бредет
трехверстной Преснею
солить
картошку пресную.
2050 Рядом
мороз
шел
и рос.
Затевал
щекотку —
отдай
    щепотку.
Пришла,
  а соль
2060 не ва́лится —
примерзла
к пальцам.
За стенкой
шарк:
«Иди,
    жена,
продай
пиджак,
купи
2070   пшена».
297
Окно, —
   с него
идут
  снега,
мягка
    снегов
тиха
  нога.
Бела,
2080    гола
столиц
скала.
Прилип
  к скале
лесов
    скелет.
И вот
   из-за леса
  небу в шаль
2090 вползает
солнца
вша.
Декабрьский
    рассвет,
изможденный
и поздний,
встает
над Москвой
горячкой тифозной.
2100 Ушли
    тучи
к странам
тучным.
За тучей
берегом
лежит
Америка.
Лежала,
  лакала
2110 кофе,
   какао.
298
В лицо вам,
  толще
свиных причуд,
круглей
  ресторанных блюд,
из нищей
нашей
земли
2120 кричу:
Я
землю
эту
люблю.
Можно
забыть,
  где и когда
пузы растил
   и зобы,
2130 но землю,
с которой
вдвоем голодал, —
нельзя
никогда
  забыть!
299
15
Под ухом
самым
лестница
ступенек на двести, —
2140 несут
   минуты-вестницы
по лестнице
   вести.
Дни пришли
   и топали:
— До̀жили,
  вот вам, —
нету
  топлив
2150 брюхам
  заводовым.
Дымом
небесный
лак помутив,
до самой трубы,
   до носа
локомотив
стоит
в заносах.
2160 Положив
    на валенки
цветные заплаты,
из ворот,
   из железного зёва,
300
снова
шли,
ухватясь за лопаты,
все,
кто мобилизован.
2170 Вышли
за́ лес,
вместе
взя́лись.
Я ли,
вы ли,
откопали,
вырыли.
И снова
  поезд
2180 ка́тит
за снежную
  скатерть.
Слабеет
  тело
без ед
и питья,
носилки сделали,
руки сплетя.
Теперь
2190 запевай,
  и домой можно —
да на руки
положено
пять обмороженных.
Сегодня
  на лестнице,
грязной и тусклой,
копались
   обывательские
2200 слухи-свиньи.
Деникин
   подходит
к са́мой,
   к тульской,
301
к пороховой
   сердцевине.
Обулись обыватели,
по пыли печатают
шепотоголосые
2210    кухарочьи хоры́.
— Будет...
крупичатая!..
пуды непочатые...
ручьи — чаи́,
сухари,
сахары́.
Бли-и-и-зко беленькие,
береги ке́ренки! —
Но город
2220    проснулся,
в плакаты кадрованный, —
это
партия звала:
«Пролетарий, на коня!»
И красные
скачут
на юг
эскадроны —
Мамонтова
2230   нагонять.
Сегодня
день
вбежал второпях,
криком
тишь
порвав,
простреленным
легким
часто хрипя,
2240 упал
  и кончался,
кровав.
Кровь
по ступенькам
стекала на́ пол,
302
стыла
с пылью пополам
и снова
  на пол
2250   каплями
капала
из-под пули
   Каплан.
Четверолапые
зашагали,
визг
шел
  шакалий.
Салоп
2260 говорит
чуйке,
чуйка
салопу:
— Заёрзали
  длинноносые щуки!
Скоро
всех
слопают! —
А потом
2270    топырили
  глаза-таре́лины
в длинную
фамилий
и званий тропу.
Ветер
    сдирает
списки расстрелянных,
рвет,
   закручивает
2280 и пускает в трубу.
Лапа
класса
лежит на хищнике —
Лубянская
лапа
Че-ка.
303
— Замрите, враги!
  Отойдите, лишненькие!
Обыватели!
2290    Смирно!
У очага! —
Миллионный
класс
   вставал за Ильича
против
белого
чудовища клыкастого,
и вливалось
   в Ленина,
2300   леча,
этой воли
лучшее лекарство.
Хоронились
   обыватели
    за кухни,
за пеленки.
— Нас не трогайте —
  мы
  цыпленки.
2310 Мы только мошки,
мы ждем кормежки.
Закройте,
время,
вашу пасть!
Мы обыватели —
нас обувайте вы,
и мы
уже
за вашу власть. —
2320 А утром
  небо —
веча зво̀нница!
Вчерашний
  день
виня во лжи,
расколоколивали
птицы и солнце:
304
жив,
   жив,
2330 жив,
  жив!
И снова
  дни
   чередой заводно̀й
сбегались
и просили.
— Идем
   за нами —
«еще
2340 одно
усилье».
От боя к труду —
от труда
до атак, —
в голоде,
    в холоде
и наготе
держали
   взятое,
2350    да так,
что кровь
выступала из-под ногтей.
Я видел
места,
где инжир с айвой
росли
без труда
у рта моего, —
к таким
2360  относишься
и́наче.
Но землю,
которую
   завоевал
и полуживую
вынянчил,
где с пулей встань,
  с винтовкой ложись,
305
где каплей
2370 льешься с массами, —
с такою
землею
пойдешь
на жизнь,
на труд,
на праздник
и на́ смерть!
306
16
Мне
  рассказывал
2380 тихий еврей,
Павел Ильич Лавут:
«Только что
   вышел я
из дверей,
вижу —
  они плывут...»
Бегут
   по Севастополю
к дымящим пароходам.
2390 За де́нь
подметок стопали,
как за́ год похода.
На рейде
   транспорты
и транспорточки,
драки,
крики,
ругня,
мотня, —
2400 бегут
   добровольцы,
   задрав порточки, —
чистая публика
  и солдатня.
307
У кого —
канарейка,
у кого —
роялина,
кто со шкафом,
2410  кто
с утюгом.
Кадеты —
на что уж
люди лояльные —
толкались локтями,
   крыли матюгом.
Забыли приличия,
бросили моду,
кто —
2420     без юбки,
  а кто —
   без носков.
Бьет
  мужчина
даму
  в морду,
солдат
полковника
сбивает с мостков.
2430 Наши наседали,
   крыли по трапам,
кашей
    грузился
последний эшелон.
Хлопнув
дверью,
сухой, как рапорт,
из штаба
   опустевшего
2440 вышел он.
Глядя
на́ ноги,
шагом
резким
308
шел
Врангель
в черной черкеске.
Город бросили.
На молу —
2450   го̀ло.
Лодка
шестивёсельная
стоит
у мола.
И над белым тленом,
как от пули падающий,
на оба
колена
упал главнокомандующий.
2460 Трижды
  землю
поцеловавши,
трижды
  город
перекрестил.
Под пули
в лодку прыгнул...
— Ваше
превосходительство,
2470 грести? —
— Грести! —
Убрали весло.
Мотор
заторкал.
Пошла
весело́
к «Алмазу»
моторка.
Пулей
2480 пролетела
штандартная яхта.
А в транспортах-галошинах
далеко,
сзади,
309
тащились
    оторванные
от станка и пахот,
узлов
   полтораста
2490 накручивая за́ день.
От родины
  в лапы турецкой полиции,
к туркам в дыру,
в Дарданеллы узкие,
плыли
завтрашние галлиполийцы,
плыли
вчерашние русские.
Впе-
2500    реди
година на године.
Каждого
   трясись,
который в каске.
Будешь
доить
коров в Аргентине,
будешь
мереть
2510 по ямам африканским.
Чужие
волны
качали транспорты,
флаги
    с полумесяцем
бросались в очи,
и с транспортов
    за яхтой
гналось —
2520 «Аспиды,
сперли казну
и удрали, сволочи».
Уже
экипажам
оберегаться
310
пули
   шальной
надо.
Два
2530  миноносца-американца
стояли
на рейде
рядом.
Адмирал
   трубой обвел
стреляющих
    гор
    край:
— Ол
2540 райт. —
И ушли
в хвосте отступающих свор, —
орудия на город,
курс на Босфор.
В духовках солнца
  горы́
жарко̀е.
Воздух
цветы рассиропили.
2550 Наши
    с песней
идут от Джанкоя,
сыпятся
  с Симферополя.
Перебивая
пуль разговор,
знаменами
бой
  овевая,
2560 с красными
  вместе
спускается с гор
песня
боевая.
311
Не гнулась,
когда
пулеметом крошило,
вставала,
бесстрашная,
2570 в дожде-свинце:
«И с нами
Ворошилов,
первый красный офицер».
Слушают
пушки,
морские ведьмы,
у-
ле-
петывая
2580 во винты во все,
как сыпется
   с гор
— «готовы умереть мы
за Эс Эс Эс Эр!» —
Начштаба
морщит лоб.
Пальцы
  корявой руки
буквы
2590 непослушные гнут:
«Врангель
оп-
раки-
нут
в море.
Пленных нет».
Покамест —
   точка
и телеграмме
2600 и войне.
Вспомнили —
недопахано,
недожато у кого,
312
у кого
доменные
топки да зо́ри.
И пошли,
отирая пот рукавом,
расставив
2610 на вышках
дозоры.
313
17
Хвалить
  не заставят
    ни долг,
ни стих
всего,
    что делаем мы.
Я
пол-отечества мог бы
2620     снести,
а пол —
  отстроить, умыв.
Я с теми,
кто вышел
строить
и месть
в сплошной
  лихорадке
  буден.
2630 Отечество
славлю,
которое есть,
но трижды —
которое будет.
Я
планов наших
   люблю громадьё,
размаха
шаги саженьи.
314
2640 Я радуюсь
маршу,
которым идем
в работу
  и в сраженья.
Я вижу —
где сор сегодня гниет,
где только земля простая —
на сажень вижу,
    из-под нее
2650 коммуны
дома
прорастают.
И меркнет
доверье
  к природным дарам
с унылым
пудом сенца́,
и поворачиваются
  к тракторам
2660 крестьян
заскорузлые сердца.
И планы,
  что раньше
на станциях лбов
задерживал
  нищенства тормоз,
сегодня
встают
   из дня голубого,
2670 железом
и камнем формясь.
И я,
как весну человечества,
рожденную
  в трудах и в бою,
пою
мое отечество,
республику мою!
315
18
На девять
2680   сюда
  октябрей и маёв,
под красными
флагами
  праздничных шествий,
носил
с миллионами
сердце мое,
уверен
и весел,
2690   горд
и торжествен.
Сюда,
под траур
и плеск чернофлажий,
пока
  убитого
кровь горяча,
бежал,
от тревоги,
2700 на выстрелы вражьи,
молчать
и мрачнеть,
кричать
и рычать.
316
Я
здесь
бывал
в барабанах стучащих
и в мертвом
2710 холоде
слез и льдин,
а чаще еще —
просто
один.
Солдаты башен
   стражей стоят,
подняв
свои
островерхие шлемы,
2720 и, злобу
в башках куполов
  тая,
притворствуют
  церкви,
   монашьи шельмы.
Ночь —
  и на головы нам
луна.
Она
2730  идет
оттуда откуда-то...
оттуда,
где
Совнарком и ЦИК,
Кремля
кусок
от ночи откутав,
переползает
   через зубцы.
2740 Вползает
на гладкий
валун,
на секунду
склоняет
голову,
317
и вновь
голова-лунь
уносится
с камня
2750 голого.
Место лобное —
для голов
ужасно неудобное.
И лунным
пламенем
озарена мне
площадь
в сияньи,
в яви
2760     в денной...
Стена —
и женщина со знаменем
склонилась
над теми,
кто лег под стеной.
Облил
булыжники
  лунный никель,
штыки
2770 от луны
и тверже
и злей,
и,
как нагроможденные книги, —
его
мавзолей.
Но в эту
дверь
никакая тоска
2780 не втянет
  меня,
  черна и вязка́, —
души́
не смущу
мертвизной, —
318
он бьется,
как бился
в сердцах
и висках,
2790 живой
человечьей весной.
Но могилы
не пускают, —
  и меня
останавливают имена.
Читаю угрюмо:
  «товарищ Красин».
И вижу —
Париж
2800 и из окон До́рио...
И Красин
  едет,
сед и прекрасен,
сквозь радость рабочих,
шумящую морево.
Вот с этим
виделся,
    чуть не за час.
Смеялся.
2810 Снимался около...
И падает
Войков,
кровью сочась, —
и кровью
газета
намокла.
За ним
предо мной
  на мгновенье короткое
2820 такой,
    с каким
портретами сжи́лись, —
в шинели измятой,
  с острой бородкой,
319
прошел
человек,
   железен и жилист.
Юноше,
обдумывающему
2830 житье,
решающему —
сделать бы жизнь с кого,
скажу
    не задумываясь —
«Делай ее
с товарища
Дзержинского».
Кто костьми,
  кто пеплом
2840 стенам под стопу
улеглись...
А то
  и пепла нет.
От трудов,
от каторг
и от пуль,
и никто
  почти —
от долгих лет.
2850 И чудится мне,
  что на красном погосте
товарищей
мучит
тревоги отрава.
По пеплам идет,
    сочится по кости,
выходит
на свет
   по цветам
2860   и по травам.
И травы
с цветами
  шуршат в беспокойстве.
320
— Скажите —
  вы здесь?
Скажите —
  не сдали?
Идут ли вперед?
Не стоят ли? —
2870 Скажите.
Достроит
коммуну
из света и стали
республики
вашей
сегодняшний житель? —
Тише, товарищи, спите...
Ваша
   подросток-страна
2880 с каждой
весной
ослепительней,
крепнет,
сильна и стройна.
И снова
шорох
  в пепельной вазе,
лепечут
венки
2890 языками лент:
— А в ихних
черных
Европах и Азиях
боязнь,
дремота и цепи? —
Нет!
В мире
насилья и денег,
тюрем
2900 и петель витья —
ваши
   великие тени
321
ходят,
будя
и ведя.
— А вас
не тянет
всевластная тина?
Чиновность
2910  в мозгах
паутину
не сви́ла?
Скажите —
цела?
Скажите —
едина?
Готова ли
к бою
    партийная сила? —
2920 Спите,
товарищи, тише...
Кто
ваш покой отберет?
Встанем,
штыки ощетинивши,
с первым
  приказом:
    «Вперед!»
322
19
Я
2930  земной шар
чуть не весь
обошел, —
и жизнь
  хороша,
и жить
хорошо.
А в нашей буче,
   боевой, кипучей, —
и того лучше.
2940 Вьется
улица-змея.
Дома
    вдоль змеи.
Улица —
моя.
Дома —
мои.
Окна
   разинув,
2950 стоят
   магазины.
В окнах
продукты:
323
вина,
   фрукты.
От мух
кисея.
Сыры
    не засижены.
2960 Лампы
сияют.
«Цены
снижены».
Стала
оперяться
моя
кооперация.
Бьем
   грошом.
2970 Очень хорошо.
Грудью
у витринных
книжных груд
Моя
  фамилия
в поэтической рубрике
Радуюсь я —
это
мой труд
2980 вливается
в труд
моей республики.
Пыль
    взбили
шиной губатой —
в моем
автомобиле
мои
депутаты.
2990 В красное здание
на заседание.
Сидите,
  не совейте
324
в моем
Моссовете.
Розовые лица.
Рево̀львер
желт.
Моя
3000  милиция
меня
   бережет.
Жезлом
правит,
чтоб вправо
шел.
Пойду
направо.
Очень хорошо.
3010 Надо мною
небо.
Синий
шелк!
Никогда
не было
так
хорошо!
Тучи-
    кочки
3020 переплыли летчики.
Это
летчики мои.
Встал,
словно дерево, я.
Всыпят,
как пойдут в бои,
по число
по первое.
В газету
3030 глаза:
молодцы — ве́нцы!
Буржуя́м
под зад
325
наддают
коленцем.
Суд
жгут.
Зер
гут.
3040 Идет
   пожар
сквозь бумажный шорох.
Прокуроры
дрожат.
Как хорошо!
Пестрит
передовица
угроз паршой.
Чтоб им подавиться.
3050 Грозят?
Хорошо.
Полки
идут
у меня на виду.
Барабану
в бока
бьют
   войска.
Нога
3060    крепка,
голова
высока.
Пушки
ввозятся, —
идут
  краснозвездцы.
Приспособил
к маршу
такт ноги:
3070 вра-
  ги
ва-
ши —
326
мо-
и
вра-
ги.
Лезут?
Хорошо.
3080 Сотрем
  в порошок.
Дымовой
  дых
тяг.
Воздуха́ береги.
Пых-дых,
пых-
тят
мои фабрики.
3090 Пыши,
машина,
  шибче-ка,
вовек чтоб
не смолкла, —
побольше
ситчика
моим
    комсомолкам.
Ветер
3100     подул
в соседнем саду.
В ду-
   хах
про-
шел.
Как хо-
рошо!
За городом —
поле,
3110 В полях —
деревеньки.
В деревнях —
крестьяне.
327
Бороды
веники.
Сидят
папаши.
Каждый
   хитр.
3120 Землю попашет,
попишет
   стихи.
Что ни хутор,
от ранних утр
работа люба́.
Сеют,
    пекут
мне
хлеба́.
3130 Доят,
   пашут,
ловят рыбицу.
Республика наша
строится,
дыбится.
Другим
странам
по̀ сто.
История —
3140 пастью гроба.
А моя
страна —
подросток, —
твори,
выдумывай,
  пробуй!
Радость прет.
Не для вас
уделить ли нам?!
3150 Жизнь прекрасна
и
удивительна.
328
Лет до ста́
расти
нам
без старости.
Год от года
расти
нашей бодрости.
3160 Славьте,
молот
и стих,
землю молодости.
[1927]

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/7/7c/Vladimir_Mayakovsky_signature.svg/225px-Vladimir_Mayakovsky_signature.svg.png

0

16

Владимир Маяковский
- стихи


Послушайте!

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - кто-то хочет, чтобы они были?
Значит - кто-то называет эти плевочки
                                           жемчужиной?
И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,
боится, что опоздал,
плачет,
целует ему жилистую руку,
просит -
чтоб обязательно была звезда! -
клянется -
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,
но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
"Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!"
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают -
значит - это кому-нибудь нужно?
Значит - это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

Стихотворение "Послушайте!" написано в 1914 году.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Лирика Маяковского сложна для понимания, так как далеко не каждому удается рассмотреть за нарочитой грубостью слога удивительно чувствительную и ранимую душу автора. Между тем, рубленые фразы, в которых нередко звучит откровенный вызов обществу, для поэта являются не средством самовыражения, а определенной защитой от агрессивного внешнего мира, в котором жестокость возведена в абсолют.

Тем не менее, Владимир Маяковский неоднократно предпринимал попытки достучаться до людей и донести до них свое творчество, лишенное сантиментов, фальши и светской изысканности. Одной из таких попыток является стихотворение «Послушайте!», созданное в 1914 году и ставшее, по сути, одним из ключевых произведений в творчестве поэта. Своеобразным рифмованным уставом автора, в котором он сформулировал основной постулат своей поэзии.

По мнению Маяковского, «если звезды зажигают – значит, это кому-нибудь нужно». В данном случае речь идет не столько о небесных светилах, сколько о звездах поэзии, которые в первой половине 20 века в изобилии появились на русском литературном небосклоне. Однако фраза, принесшая Маяковскому популярность и среди романтических барышень, и в кругах интеллигенции, в данном стихотворении звучит не утверждающе, а вопросительно. Это свидетельствует о том, что автор, которому на момент создания стихотворения «Послушайте!» едва исполнился 21 год, пытается найти свой путь в жизни и понять, нужно ли кому-нибудь его творчество, бескомпромиссное, эпатажное и не лишенное юношеского максимализма.

Рассуждая на тему жизненного предназначения людей, Маяковский сравнивает их со звездами, каждой из которых уготована своя судьба. Между рождением и смертью – всего лишь один миг по меркам вселенной, в который и укладывается человеческая жизнь. Так ли она важна и нужна в глобальном контексте бытия?

Пытаясь найти ответ на этот вопрос, Маяковский убеждает себя и читателей, что ведь «кто-то называет эти плевочки жемчужиной». А, значит, это и есть главный смысл в жизни – быть для кого-то нужным и полезным. Проблема лишь в том, что автор не может в полной мере применить в себе подобное определение и с уверенностью сказать, что его творчество способно стать жизненно важным хотя бы для одного человека, кроме него самого.

Лиризм и трагизм стихотворения «Послушайте!» переплетены в тесный клубок, который обнажает уязвимую душу поэта, в которую «плюнуть может каждый». И осознание этого заставляет Маяковского сомневаться в правильности своего решения посвятить жизнь творчеству. Между строк словно бы читается вопрос о том, не стал бы автор более полезным для общества человеком в иной ипостаси, выбрав, к примеру, профессию рабочего или же землепашца? Подобные мысли, в общем-то, не свойственные Маяковскому, который без преувеличения считал себя гением поэзии и не стеснялся это открыто утверждать, демонстрируют истинный внутренний мир поэта, лишенный иллюзий и самообмана. И именно эти ростки сомнения позволяют читателю увидеть другого Маяковского, без привычного налета грубости и бахвальства, который ощущает себя потерянной звездой во Вселенной и не может понять, есть ли на земле хоть один человек, которому бы его стихи действительно запали в душу.

Тема одиночества и не признанности красной линией проходит через все творчество Владимира Маяковского. Однако стихотворение «Послушайте!» является одной из первых попыток автора определить свою роль в современной литературе и понять, будет ли его творчество востребовано спустя годы, или же стихам уготована участь безымянных звезд, бесславно погасших на небосклоне.

0

17

Личная жизнь

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/f/f9/1918_vmayakovsky-lbrik_retouched.jpg
Фото 1918 года и оно же после ретуши в 1960-х годах

На протяжении длительного периода творческой жизни Маяковского его музой была Лиля Брик.

Маяковский и Лиля Брик познакомились в июле 1915 года на даче её родителей в Малаховке под Москвой. В конце июля сестра Лили Эльза, у которой с поэтом был поверхностный роман, привела недавно прибывшего из Финляндии Маяковского в петроградскую квартиру Бриков на ул. Жуковского, 7. Брики, далёкие от литературы люди, занимались предпринимательством, унаследовав от родителей небольшой, но доходный коралловый бизнес. Маяковский прочитал у них дома ещё не опубликованную поэму «Облако в штанах» и после восторженного восприятия посвятил её хозяйке — «Тебе, Лиля». Этот день поэт позднее назвал «радостнейшей датой». Осип, муж Лили, в сентябре 1915 года издал поэму небольшим тиражом. Увлёкшись Лилей, поэт поселился в отеле «Пале Рояль» на Пушкинской улице в Петрограде, так и не вернувшись в Финляндию и оставив там «даму сердца». В ноябре футурист переехал ещё ближе к квартире Бриков — на Надеждинскую улицу, 52. Вскоре Маяковский познакомил новых друзей с друзьями, поэтами-футуристами — Д. Бурлюком, В. Каменским, Б. Пастернаком, В. Хлебниковым и др. Квартира Бриков на ул. Жуковского становится богемным салоном, который посещали не только футуристы, но и М. Кузмин, М. Горький, В. Шкловский, Р. Якобсон, а также другие литераторы, филологи и художники.

Вскоре между Маяковским и Лилей Брик при очевидном попустительстве Осипа вспыхнул бурный роман. Этот роман нашёл своё отражение в поэмах «Флейта-позвоночник» (1915) и «Человек» (1916) и в стихотворениях «Ко всему» (1916), «Лиличка! Вместо письма» (1916). После этого Маяковский все свои произведения (кроме поэмы «Владимир Ильич Ленин») стал посвящать Лиле Брик. В 1928 году, при публикации его первого собрания сочинений, Маяковский посвятил ей и все произведения, созданные до их знакомства.

В 1918 году Лиля и Владимир снялись в киноленте «Закованная фильмой» по сценарию Маяковского. К настоящему времени фильм сохранился фрагментарно. Уцелели также фотографии и большой плакат, где нарисована Лиля, опутанная плёнкой.

С лета 1918 Маяковский и Брики жили совместно, втроём, что вполне укладывалось в популярную после революции брачно-любовную концепцию, известную как «Теория стакана воды». В это время все трое окончательно перешли на большевистские позиции. В начале марта 1919 года они переехали из Петрограда в Москву в коммуналку в Полуэктовом переулке, 5, а затем, с сентября 1920-го обосновались в двух комнатах в доме на углу Мясницкой улицы в Водопьяном переулке, 3. Затем все трое переехали в квартиру в Гендриковом переулке на Таганке. Маяковский и Лиля работали в «Окнах РОСТА», а Осип некоторое время служил в ЧК и состоял в партии большевиков.

Несмотря на тесное общение с Лилей Брик, личная жизнь Маяковского ею не ограничивалась. Согласно свидетельствам и материалам, собранным в документальном фильме Первого канала «Третий лишний», премьера которого показана к 120-летию поэта 20 июля 2013 года, Маяковский является родным отцом советского скульптора Глеба-Никиты Лавинского (1921—1986). С матерью Глеба-Никиты художницей Лилей Лавинской поэт близко познакомился в 1920 году, работая в Окнах сатиры РОСТА.

По воспоминаниям А. А. Вознесенского:

    Уже в старости Лиля Брик потрясла меня таким признанием: «Я любила заниматься любовью с Осей. Мы тогда запирали Володю на кухне. Он рвался, хотел к нам, царапался в дверь и плакал» … «Она казалась мне монстром, — признавался Вознесенский. — Но Маяковский любил такую. С хлыстом…»

Однако по свидетельствам, приведённым в документальном фильме Первого канала «Третий лишний» (2013), дело обстояло как раз наоборот: в период совместного проживания Бриков и Маяковского в квартире на Таганке именно Осип по ряду причин, связанных в том числе и со здоровьем, уступил свою жену Маяковскому — как более сильному и молодому партнёру, который, к тому же, после революции и до гибели материально содержал всё семейство.

Так как с 1922 года Маяковского стали много печатать в «Известиях» и других крупнейших изданиях, он мог себе позволить вместе с семейством Бриков часто и подолгу проживать за границей.

В 1922 году Лиля опубликовала в рижской газете «Новый путь» большую статью о футуристах и о Маяковском. Она же организовала ему выступления. Все девять дней они жили в отеле «Бельвю», и там же была закончена поэма «Люблю».

В конце 1922 года Брик одновременно с Маяковским имела длительный и серьёзный роман с руководителем Промбанка А. Краснощёковым. Этот роман едва не привёл к разрыву отношений с Маяковским. Два месяца Маяковский и Брики жили отдельно. Эта история нашла своё отражение в поэме «Про это».

В узком кругу Лиля Юрьевна позволяла себе такие высказывания о Маяковском:

    «Вы себе представляете, Володя такой скучный, он даже устраивает сцены ревности»; «Какая разница между Володей и извозчиком? Один управляет лошадью, другой — рифмой». Что касается его переживаний, то они, видимо, мало трогали Лилю Юрьевну, наоборот — она видела в них своеобразную «пользу»: «Страдать Володе полезно, он помучается и напишет хорошие стихи».

В 1923 году, после написания поэмы «Про это», страсти понемногу улеглись, и их отношения вступили в спокойный, стабильный период.

Летом 1923 года Маяковский и Брики вылетели в Германию. Это был один из первых полётов «Дерулюфта» из СССР. Первые три недели они провели под Гёттингеном, потом отправились на север страны, на остров Нордерней, где отдыхали вместе с Виктором Шкловским и Романом Якобсоном.

В 1924 году в стихотворении «Юбилейное» Маяковский писал: «Я теперь свободен от любви и от плакатов», и ещё: «..вот и любви пришёл каюк, дорогой Владим Владимыч». Как полагает литературовед К.Карчевский, эти произведения знаменуют «непоправимый перелом» в отношениях поэта с Лилей Брик, после которого к прежней близости они уже не возвращались.

В 1926 году Маяковский получил квартиру в Гендриковом переулке, в которой они втроём с Бриками жили до 1930 года (ныне переулок Маяковского, 15/13). В этой квартире еженедельно проходили собрания участников «ЛЕФ». Лиля, формально не числясь в сотрудниках, принимала самое деятельное участие в создании журнала.

В 1927 году вышел фильм «Третья Мещанская» («Любовь втроём») режиссёра Абрама Роома. Сценарий написал Виктор Шкловский, взяв за основу хорошо ему известную «любовь втроём» Маяковского с Бриками.

В это время Лиля Юрьевна занимается также писательской, переводческой деятельностью (переводит с немецкого Гросса и Виттфогеля) и издательскими делами Маяковского.

В 1927 году в 13—14 главах поэмы «Хорошо!» в последний раз в творчестве Маяковского возникает тема любви к Лиле Брик.

Несмотря на длительные отношения с Лилей Брик, у Маяковского было немало иных романов и увлечений, как на родине, так и за границей — в США и Франции. В 1926 году от русской эмигрантки Элли Джонс (Елизаветы Зиберт) в Нью-Йорке родилась его дочь Элен-Патрисия, её Маяковский единственный раз увидел в 1928 году в Ницце. Другие возлюбленные — Софья Шамардина, Наталья Брюханенко. С ними Лиля Брик до конца своих дней сохранит дружеские отношения. В Париже Маяковский знакомится с русской эмигранткой Татьяной Яковлевой, в которую влюбляется и посвящает ей два стихотворения: «Письмо из Парижа о сущности любви» и «Письмо Татьяне Яковлевой» (опубликовано через 26 лет). Вместе с Татьяной Маяковский выбрал Лиле в Париже подарок — автомобиль Рено. Брик станет второй женщиной-москвичкой за рулём.

По приезде в Москву Маяковский пытается уговорить Татьяну Яковлеву вернуться в Россию, но эти попытки не увенчались успехом. В конце 1929 года поэт должен был приехать за ней, но не смог этого сделать из-за визовых проблем.

Последним романом Маяковского стала молодая и красивая актриса МХАТа Вероника Полонская (1908—1994). В пору их первой встречи ей было 21, ему — 36. Полонская была замужем за актёром Михаилом Яншиным, но не уходила от мужа, понимая, что роман с Маяковским, характер которого Вероника оценивала как сложный, неровный, с перепадами настроений, в любой момент может прерваться. Так и случилось: спустя год точку в их отношениях и в жизни поэта поставил товарищ Маузер.

В 1940 году Л. К. Чуковская вспоминала, как ездила в Москву к Брикам по поводу издания однотомника В. Маяковского: «Общаться с ними было мне трудно, весь стиль дома — не по душе. Мне показалось к тому же, что Лиля Юрьевна безо всякого интереса относится к стихам Маяковского. Не понравились мне и рябчики на столе, и анекдоты за столом…»

0

18

Левый марш

Разворачивайтесь в марше!
Словесной не место кляузе.
Тише, ораторы!
Ваше
слово,
товарищ маузер.
Довольно жить законом,
данным Адамом и Евой.
Клячу истории загоним.
Левой!
Левой!
Левой!

Эй, синеблузые!
Рейте!
За океаны!
Или
у броненосцев на рейде
ступлены острые кили?!
Пусть,
оскалясь короной,
вздымает британский лев вой.
Коммуне не быть покоренной.
Левой!
Левой!
Левой!

Там
за горами горя
солнечный край непочатый.
За голод
за мора море
шаг миллионный печатай!
Пусть бандой окружат нанятой,
стальной изливаются леевой,-
России не быть под Антантой.
Левой!
Левой!
Левой!

Глаз ли померкнет орлий?
В старое станем ли пялиться?
Крепи
у мира на горле
пролетариата пальцы!
Грудью вперед бравой!
Флагами небо оклеивай!
Кто там шагает правой?
Левой!
Левой!
Левой!

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Одной из причин, по которой в России произошла революция 1917 года, историки называют бессмысленную и кровопролитную первую мировую войну, в которую страна была втянута из-за тщеславия царя Николая-II. Однако даже после того, как в стране произошла смена власти, война не закончилась. Вплоть до 1919 года войска Антанты пытались завоевать Россию, считая, что для этого настал весьма удобный момент – страна, разрываемая внутренними распрями, ослабла настолько, что уже не могла дать достойного отпора врагам. Идет 1918 год, один из самых сложных в жизни нового советского государства. Правительство во главе с Лениным не признает ни одна страна, поэтому о заключении мирного соглашения пока не может быть и речи. Остается одно – воевать и с оружием в руках отстаивать независимость России. Именно в эти дни Маяковский пишет свое знаменитое стихотворение «Левый марш», призванное укрепить боевой дух разношерстной и разбегающейся по домам русской армии.

Рассказывая об истории создания этого произведения, поэт признался, что оно было написано буквально за полчаса, пока автор ехал в пролетке на встречу с питерскими матросами. Отсюда и столь необычная поэтическая форма, и постоянно повторяющийся рефрен: «Левой! Левой! Левой!». Маяковскому нужно было укрепить боевой дух солдат, которые устали от войны и надеялись на то, что после революции она закончится. После победы пролетариата никто не хотел воевать, так как солдаты и матросы, набираемые в царскую армию из простых крестьян, мечтали вернуться домой и получить обещанную землю. Убедить их в необходимости вернуться на фронт как раз таки и являлось задачей поэта.

Сегодня трудно судить о том, насколько успешно Маяковский с ней справился. Однако стихотворение «Левый марш» является ярким примером агитационной поэзии того времени. Каждая строчка произведения – это призыв к действию, и автор напрямую заявляет о том, что пришло время принимать решительные меры. «Ваше слово, товарищ маузер», — заявляет Маяковский, намекая на то, что пустой болтовней невозможно разбить врагов, и утверждая при этом, что «коммуне не быть покоренной». Автор призывает армию «печатать шаг», чтобы как можно скорее закрепить «у мира на горле пролетариата пальцы». И в этом призыве нет кровожадности либо фанатизма, так как на кон поставлена только что обретенная свобода страны, которую поэт искренне считает самой лучшей и справедливой.

При этом Маяковский понимает, что воевать придется не только с внешними, но с внутренними врагами. Поэтому в стихотворении он саркастически вопрошает: «Кто там шагает правой?», указывая на многочисленные политические течения, выступающие против революции. Поэт убежден, что разногласия среди солдат и моряков в этот непростой период могут оказаться даже более опасными, чем всевозможные происки Антанты. И оказывается прав, так как после окончания Первой мировой войны в России еще несколько лет продолжается война гражданская.

Конечно, в 1918 году Маяковский все еще идеализирует революцию, хотя и понимает, что она превращается в кровавую бойню. Однако автор убежден, что человеческие жертвы – это неизбежная дань, которую следует уплатить ради того, чтобы дать жизнь другим людям, свободную и счастливую. На самом же деле революции с ее благими намерениями и вполне здравыми идеями суждено будет превратиться в фарс и отбросить Россию в экономическом развитии примерно на век назад. Но до столь печальных последствий переворота Маяковскому не суждено будет дожить, и он до самого последнего дня будет верить в торжество социалистической справедливости.

0

19

  Владимир Маяковский

  «Гимн обеду»

    Слава вам, идущие обедать миллионы!
    И уже успевшие наесться тысячи!
    Выдумавшие каши, бифштексы, бульоны
    и тысячи блюдищ всяческой пищи.

    Если ударами ядр
    тысячи Реймсов разбить удалось бы —
    по-прежнему будут ножки у пулярд,
    и дышать по-прежнему будет ростбиф!

    Желудок в панаме! Тебя ль заразят
    величием смерти для новой эры?!
    Желудку ничем болеть нельзя,
    кроме аппендицита и холеры!

    Пусть в сале совсем потонут зрачки —
    все равно их зря отец твой выделал;
    на слепую кишку хоть надень очки,
    кишка все равно ничего б не видела.

    Ты так не хуже! Наоборот,
    если б рот один, без глаз, без затылка —
    сразу могла б поместиться в рот
    целая фаршированная тыква.

    Лежи спокойно, безглазый, безухий,
    с куском пирога в руке,
    а дети твои у тебя на брюхе
    будут играть в крокет.

    Спи, не тревожась картиной крови
    и тем, что пожаром мир опоясан,—
    молоком богаты силы коровьи,
    и безмерно богатство бычьего мяса.

    Если взрежется последняя шея бычья
    и злак последний с камня серого,
    ты, верный раб твоего обычая,
    из звезд сфабрикуешь консервы.

    А если умрешь от котлет и бульонов,
    на памятнике прикажем высечь:
    «Из стольких-то и стольких-то котлет миллионов —
    твоих четыреста тысяч».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Каждого человека, пусть даже самого глупого и никчемного, Владимир Маяковский привык воспринимать как целую вселенную. Поэт был убежден, что под складками одежды и налетом светского лоска даже у отъявленного пижона можно отыскать душу, на дне которой найдутся остатки благородства. Впрочем, столь трепетное отношение к людям не мешало Маяковскому открыто высмеивать их пороки, одним из которых он считал неуемную страсть к еде. Цикл стихов, посвященных обличению пагубных привычек и пороков общества, в 1915 году пополнился произведением «Гимн обеду», в котором поэт акцентирует внимание на обжорстве, как на одном из наиболее тяжких грехов человека. И дело не в том, что такая точка зрения соответствует библейским заповедям, к которым Маяковский относится с определенной долей скептицизма. Однако автор понимает, что современные чревоугодники за свежий бифштекс или же ростбиф готовы не только отказаться от своих идеалов, но и закрыть глаза на то, что происходит вокруг.

По мнению поэта, даже война не в состоянии остановить конвейер по производству вкусных блюд, на которые всегда найдутся охотники, даже если в это время «ударами ядр тысячи Реймсов разбить удалось бы». Современного человека, превратившего еду в некий культ, Маяковский именует не иначе, как «желудок в панаме», который озабочен лишь вопросами собственного пропитания. Действительно, подобное поведение было характерно для всех слоев общества накануне революции. Пропитание являлось животрепещущим вопросом как для крестьян и рабочих, так и для дворян, привыкших к роскошной пище, званым ужинам и обедам. И если трапеза состояла менее, чем из 10-12 блюд, то считалось, что хозяева гостеприимного дома находятся на грани нищеты. Именно по этой причине Маяковский обвиняет людей в социальной и политической близорукости, утверждая, что «на слепую кишку хоть надень очки, кишка все равно ничего б не видела».

Больше всего поэта раздражает тот факт, что общество по-прежнему нуждается лишь в хлебе и зрелищах. Причем, на голодный желудок людей тянет пофилософствовать, но после сытной трапезы они забывают, о чем вообще шла речь. Обращаясь к своим современникам, Маяковский презрительно бросает: «Спи, не тревожась картиной крови и тем, что пожаром мир опоясан». Автор понимает, что таких людей кроме еды больше ничего не интересует, и если наступит голодное время, то предприимчивые чревоугодники даже из звезд смогут сфабриковать консервы. Поэтому на их надгробиях поэт предлагает писать не эпитафии, а указывать количество съеженных котлет, потому что ничего другого такие люди не заслуживают.

0

20

Интересные факты

    Выдержка из книги «Маяковский едет по Союзу»:

    В воскресенье, на розвальнях отправились смотреть могилу последнего русского царя. <…> Но мне важно дать ощущение того, что ушла от нас вот здесь лежащая последняя гадина последней династии, столько крови выпившей в течение столетий.

    Маяковский любил азартные игры и увлекался игрой на бильярде. Играл он для уровня любителя очень хорошо, у него был поразительно точный и сильный удар. С профессиональными игроками он играл редко, так как ему претили ухищрения профессиональной игры. Но и игры «пустой», то есть без всякой ставки, он тоже не любил. По его мнению какой-то, пусть хоть маленький «интерес», то есть какая-то материальная заинтересованность в игре у игроков должна быть. Исключения он делал только для партнеров заведомо слабых, так он играл, например, с Луначарским, который игру очень любил, пользовался любой свободной минутой, чтобы «покатать шарики», но играл чрезвычайно слабо.

На стихи и отрывки из поэмы «Хорошо» Владимира Маяковского Георгий Свиридов написал «Патетическую ораторию» для баса, меццо-сопрано, хора и симфонического оркестра.

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Маяковский, Владимир Владимирович (1893-1930) - русский советский поэт