Писательский недоскреб

Канал Грибоедова,  9

Этот огромный старинный дом, одним фасадом выходящий на канал Грибоедова, а другим — на Малую Конюшенную, в тридцатые годы был надстроен двумя этажами — для создания писательского жилищного кооператива.

В 1935 году в квартире №122, состоящей из восьми комнат, поселился Михаил Зощенко с семьей. Но в 1946-м, после выхода постановления, для него настали трудные времена, когда речь шла буквально о физическом выживании. Он поменялся квартирами с Верой Кетлинской (кто сейчас помнит эту писательницу?), переехав в квартиру №119, состоящую из двух небольших комнат. Окна комнаты, в которой жил Зощенко, выходили в каменный мешок двора. Одна современница вспоминает, как ее резануло, когда она увидела у него на подоконнике стакан с суррогатным кофе, прикрытый газетой. «В этом доме поселился откровенный голод, — пишет она. — Голод и спокойное отношение к нему». 

Зощенко в те годы приходилось занимать деньги у друзей-писателей. У Слонимских он брал деньги на оплату квартиры. Они предлагали ему брать столько, сколько нужно, на что он отвечал, что всегда будет брать у богатых, а у них — только на квартиру. И что ему будет спокойнее житься, если он будет знать, что квартира у него всегда оплачена.
Писатель Геннадий Гор, который тоже жил в этом доме, оставил воспоминания о своем соседе: «Своей элегантной внешностью он скорей напоминал о блоковской поэтичной и несколько воздушной реальности, чем о реальности, знакомой вам по жактовской конторе или по коммунальной бане… Шел Зощенко по улице Софьи Перовской, собираясь свернуть на Невский. И улица вдруг сворачивала в другое, внезапно открывшееся измерение, словно вместе с улицей вы вошли в старинный, пахнувший тополями и окутанный музыкой Шопена роман».

Михаил Михайлович Зощенко прожил в этом доме до самой смерти.
Как вспоминал писатель Израиль Меттер, «само физическое присутствие Михаила Михайловича как бы создавало вокруг него бактерицидную среду — этими свойствами обладают благородные металлы. Серебро, золото, платина».
Только вот человек, к сожалению, не обладает прочностью, свойственной металлам.
Сердце не выдержало. Он умер 22 июля 1958 года в Сестрорецке, где его семья много лет снимала на лето дачу. «Не худо бы на каждом человеке писать: «Фарфор!», «Легче!» — …поскольку человек — это человек», — написал однажды Зощенко. А мы до сих пор относимся друг к другу так, будто сделаны из железа.

Гадая, почему летом 1946 года Михаил Зощенко был подвергнут жесточайшей опале, он сам и его друзья называли самые разные причины. Кроме одной, про которую тогда никто не мог знать.

15 августа 1946 года всех ленинградских писателей собирали, словно призывников по тревоге. Срочно, без предупреждения, не объясняя, зачем. В Комарово, где многие писатели отдыхали и работали на своих дачах, даже пригнали из города автобус.
Уже через несколько часов в огромном белоколонном зале Смольного собралась вся городская писательская организация, тут же и городской партийный актив. Едва расселись, на сцену молча, с такими лицами, какие надевают только на похороны, поднялся президиум — обкомовский синклит во главе с приехавшим из Москвы секретарём ЦК Ждановым. Тут уж все насторожились ещё больше. А когда Жданов вышел к трибуне и обнял её своими холёными пухлыми руками, ни у кого уже не оставалось сомнений: быть беде.

9 августа в Кремле на заседании оргбюро ЦК ВКП(б), длившемся четыре часа, Сталин подверг уничижительной критике творчество целого ряда деятелей искусства. В частности, он заявил, что «советский народ не потерпит, чтобы отравляли сознание молодёжи» такие писатели, как Ахматова и «проповедник безыдейности» Зощенко.

10 августа в газете «Культура и жизнь» напечатаны статьи Николая Маслина «О литературном журнале “Звезда”», а также Всеволода Вишневского «Вредный рассказ Мих. Зощенко». В обеих публикациях говорилось, что, судя по рассказу Зощенко «Приключения обезьяны», помещённом в журнале «Звезда», «обезьяне жить в клетке лучше», чем среди советских людей.
14 августа принято постановление ЦК ВКП(б) «О журналах “Звезда” и “Ленинград”».

20, 21 и 22 августа в «Правде» и ленинградских газетах впервые опубликованы сообщения о постановлении ЦК и выступлении Андрея Жданова в Смольном.

Жданов начал без предисловий, сразу ошеломив аудиторию известием о только что принятом постановлении, в котором сказано, что оба ленинградских литературных журнала «ведутся совершенно неудовлетворительно», поскольку изобилуют «безыдейными, идеологически вредными произведениями». Затем последовали конкретные примеры — с фамилиями и прокурорски зловещими обвинениями в «низкопоклонстве перед Западом», «клевете», «аполитичности», «пессимизме и упадничестве»…

Но главные виновники — Ахматова, «чьи стихи «выражают вкусы старой салонной поэзии, застывшей на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства», а также Зощенко, который своими рассказами стремится «дезориентировать нашу молодёжь и отравить её сознание».

По тем временам такие обвинения грозили арестом, и все вдруг вспомнили, что ни Зощенко, ни Ахматовой нет в зале, а, значит, их не позвали, и это могло означать для них обоих худшее. Тем более Жданов, не стесняясь в выражениях, тут же перешёл на личные оскорбления. Ахматову он обозвал «взбесившейся барынькой, мечущейся между будуаром и моленной», «не то монахиней, не то блудницей», Зощенко — «трусом», «пошляком», «пасквилянтом» и «подонком литературы».

Зал слушал, обмерев от ужаса. Почему очередной погром, которых страна не знала с конца тридцатых годов, начинается именно в Ленинграде, перенёсшем в годы войны самые тяжкие испытания? Почему главные фигуранты — Ахматова и Зощенко, чей писательский авторитет в литературных кругах особенно высок? И почему, наконец, такое негодование вызвал никем не замеченный детский рассказик Зощенко «Приключения обезьяны»?

27 августа Зощенко, по совету близких друзей, написал письмо Сталину. Но, вопреки принятым тогда канонам, не стал каяться в мифических грехах, а попытался отстоять свою честь. Концовка письма граничила с вызовом: «Я никогда не был литературным пройдохой или низким человеком… Это ошибка».

4 сентября Зощенко и Ахматову исключили из Союза писателей, что лишало их не только литературного заработка, но и продовольственных карточек.

Всё это время в газетах, по радио и на многочисленных собраниях не умолкала травля обоих писателей. Однако с конца сентября травля вдруг прекратилась, их имена вообще перестали упоминать. Поползли слухи, что Зощенко арестован.
10 октября Зощенко написал письмо Жданову. И вновь ни слова покаяния, лишь попытка объясниться, а также просьба дать возможность работать.

Когда прошёл первый шок, наиболее проницательные быстро отыскали ответы на все вопросы. С Ленинграда Сталин начал, во-первых, потому, что ещё с двадцатых годов, когда здесь правил Зиновьев, считал этот город своей Вандеей, а во-вторых, чтобы после блокады не мнили себя героями-великомучениками — всяк сверчок знай свой шесток. И с Ахматовой всё ясно: первый муж расстрелян чекистами, сын в лагере, а она вместо восхвалений вождя пишет свою интимную лирику и, главное, при её появлении на публике все встают — что это, член Политбюро?

Вот только с Зощенко всё было не так однозначно. Он всегда слыл всенародным любимцем. Правда, не назначенным сверху, а исключительно по таланту: его словечки и шутки знали все, по стране бродили толпы аферистов, выдававших себя за знаменитого писателя, одну из центральных улиц в Питере многие называли улицей Зощенко Росси. В 1939-м Михаила Михайловича даже наградили орденом Трудового Красного Знамени, а в 1944-м Сталин милостиво простил писателя за не понравившуюся ему повесть «Перед восходом солнца». И вдруг…

Первое, что приходило на ум: всё дело в том, что Зощенко — сатирик, а для всех властей, в том числе, конечно, и советских, сатирики — кость в горле. А может, виной всему были перепечатки зощенковских рассказов за границей, причём зачастую с антисоветскими комментариями?

Сам Зощенко последнюю версию считал наиболее вероятной, но не исключал и ещё одной. В его довоенном детском рассказе «Часовой и Ленин» фигурировал безымянный персонаж с усами, который кричит на часового за то, что тот не пускает вождя в Смольный без пропуска. «Я совершил непростительную для профессионала ошибку, — с ужасом вспоминал теперь Михаил Михайлович. — Кто не носил усов в ту пору? Но усы стали неотъемлемым признаком Сталина. А мой усач — бестактен, груб и нетерпяч. Ленин у меня отчитывает его, как мальчишку. Сталин узнал себя… и не простил мне этого».

Писатели терялись в догадках не случайно, всех сбивало с толку, что главным образом Зощенко инкриминировали вовсе не его сатиру, а какой-то крохотный рассказик. Неужто две-три странички для детишек могли породить такую бурю верховного гнева?.. Была же всё-таки какая-то причина?..

Причина, по всей видимости, и вправду была. Но ни Михаил Михайлович, ни его современники не могли о ней знать. Да и в последующие эпохи исследователи почему-то её не заметили. Между тем достаточно вспомнить, что ещё до войны Черчилль назвал СССР «большевистским обезьянником» — а такие вещи Сталин никогда не забывал, — и потом сопоставить даты: 5 марта 1946 года ненавистный английский премьер произносит в Фултоне речь, положившую начало «холодной войне», и тут же, через месяц-другой, в «Звезде» появляется рассказ «Приключения обезьяны». Конечно, Сталин должен был понимать, что Зощенко про те давние черчиллевские слова и слыхом не слыхивал, но кремлёвский горец не умел прощать любые обиды, даже те, что нанесены ему по нелепому стечению обстоятельств и без всякого умысла.

1948 — 1949 гг.: запрещены к постановке три новые комедии Зощенко.
1950 г.: журнал «Крокодил» заказал Зощенко серию фельетонов, но когда они были написаны, редакция отказалась их печатать.
1951 г.: в переводе Зощенко вышел роман Майю Лассила «За спичками». В большей части тиража имя переводчика не указано.
23 июня 1953 г.: Зощенко и Ахматова вновь приняты в Союз писателей.
5 мая 1954 г.: Зощенко и Ахматову вынудили встретиться с английскими студентами. На вопрос об отношении к критике, прозвучавшей в 1946 г., Ахматова дипломатично ответила, что решения руководства своей страны не обсуждает, а Зощенко заявил, что с обвинениями, которые выдвинул против него Жданов, категорически не согласен.
17 июня 1954 г.: на общем собрании писателей города, с участием Константина Симонова и Аркадия Первенцева, Зощенко подвергли резкой критике за открытое несогласие с постановлением ЦК партии. Ответное выступление Зощенко, который вновь отказался от покаяний, было актом такого высокого мужества, что один из писателей, не удержавшись, зааплодировал. Одни потом утверждали, что этим смельчаком был Евгений Шварц, другие — что Израиль Меттер.

Близкие друзья старались поддержать Михаила Михайловича, кто чем мог, но помощь эта лишь ещё сильней растравляла душевные раны. «Я унижен, как последний сукин сын!» — сокрушался Зощенко.
В прошлом всегда окружённый толпой поклонников, теперь он сторонился людей. Ощущал себя зачумлённым, боялся скомпрометировать тех, кто его знал. На улице, завидев знакомого, переходил на другую сторону. «Шла как-то раз моя тётка по улице, — рассказывал Сергей Довлатов. — Встретила Зощенко. Для писателя уже наступили тяжёлые времена. Зощенко, отвернувшись, быстро прошёл мимо.
Тётка догнала его и спрашивает:
— Отчего вы со мной не поздоровались?
Зощенко ответил:
— Извините. Я помогаю друзьям не здороваться со мной».
По Ленинграду гуляла история про то, как в те дни Зощенко пришёл к психотерапевту с жалобами на депрессию. Тот советовал развлечься: вино, женщины, театр…
—Я всё перепробовал, — сказал пациент, — ничто не помогает.
— Тогда читайте Зощенко! —
— Я сам Зощенко, — грустно вздохнул посетитель.
На самом деле это был всего лишь анекдот, к тому же с бородой; то же самое, ещё в XIX веке, рассказывали про французского клоуна Кларетти.
Когда появлялась надежда, что его вновь начнут печатать, Михаил Михайлович писал. Когда надежды не было, брал заказы в артели инвалидов и целыми днями кроил из войлока подмётки. Ночи нередко просиживал на лестнице, не хотел, чтобы арестовали при домашних.
Семья голодала. В иные дни на столе не было ничего, кроме бутылки молока и хлеба. Впрочем, сам Зощенко почти ничего не ел. У него пропал глотательный рефлекс.
Опалу, да и то частично, сняли только спустя десять лет. В один из тех дней Зощенко вышел из дома и увидел огромную очередь, которая вилась от самого Дома книги.
— Зачем они стоят? — спросил он проходивших мимо приятелей.
— За вашим однотомником! — воскликнули они. — Кто ж ещё соберёт такую толпу?
На следующий год снова выпустили сборник его рассказов. Но всё это были старые вещи. Зощенко давно уже ничего не писал. Впрочем, незадолго до смерти он всё же придумал ещё один, последний свой рассказ:
— В старости Фонвизин, разбитый параличом, частенько сидел в кресле перед университетом и кричал студентам: «Видите, до чего доводит литература! Никогда не становитесь писателями!»

Краткая биография

Зощенко читает Игорь Ильинский

Михаил Зощенко "Баня" рассказ , экранизация

Михаил Зощенко "Актер" рассказ

Рассказы Мих. Зощенко -

ЧИТАЕМ ЗОЩЕНКО

---------------------------------------------------------------
     Зощенко.  Рассказы для взрослых
---------------------------------------------------------------
Великосветская история

     Фамилия у меня малоинтересная - это верно: Синебрюхов, Назар Ильич.
     Ну, да обо мне  речь  никакая,  - очень  я  даже  посторонний человек в
жизни. Но только  случилось со  мной  великосветское  приключение,  и  пошла
оттого моя жизнь в разные  стороны, все равно как вода, скажем, в руке через
пальцы, да и нет ее.
     Принял я  и тюрьму, и  ужас смертный, и всякую гнусь... И все через эту
великосветскую историю.
     А был у меня  задушевный приятель. Ужасно образованный  человек,  прямо
скажу - одаренный качествами. Ездил он по разным иностранным державам в чине
камендинера, понимал  он даже, может,  по-французскому  и  виски иностранные
пил, а был такой же,  как и не  я,  все равно  - рядовой гвардеец  пехотного
полка.
     На германском фронте в землянках, бывало, удивительные даже рассказывал
происшествия и исторические всякие там вещички.
     Принял я  от него немало. Спасибо! Многое через пего  узнал и дошел  до
такой точки, что  случилась со мной гнусь всякая,  а сердцем  я  и  посейчас
бодрюсь.
     Знаю: Пипин Короткий... Встречу, скажем, человека и  спрошу: а кто есть
такой Пипин Короткий?
     И тут-то  и вижу  всю  человеческую  образованность,  все равно как  на
ладони.
     Да только не в этом штука.
     Было  тому...  сколько?..  четыре  года  взад.  Призывает  меня  ротный
командир, в  чине  - гвардейский поручик  и  князь ваше  сиятельство. Ничего
себе. Хороший человек.
     Призывает. Так, мол, и  так, говорит, очень  я тебя, Назар,  уважаю,  и
вполне ты прелестный человек... Сослужи, говорит, мне еще одну службишку.
     Произошла, говорит, Февральская революция. Отец староватенький, и очень
я  даже  беспокоюсь  по  поводу  недвижимого имущества. Поезжай,  говорит, к
старому князю в родное имение,  передай вот это самое письмишко  в самые, то
есть,  его ручки и  жди, что  скажет. А супруге,  говорит,  моей, прекрасной
полячке Виктории Казимировне, низенько  поклонись в ножки  и ободри каким ни
на  есть  словом.  Исполни, говорит,  это  для  ради  бога,  а  я,  говорит,
осчастливлю тебя суммой и пущу в несрочный отпуск.
     - Ладно, - отвечаю, - князь ваше сиятельство, спасибо за ваше обещание,
что возможно - совершу.
     А у самого сердце огнем играет: эх, думаю, как бы это исполнить. Охота,
думаю, получить отпуск и богатство.
     А  был  князь ваше  сиятельство со мной все равно как  на  одной точке.
Уважал  меня по поводу  незначительной  даже  истории.  Конешно, я  поступил
геройски. Это верно.
     Стою раз преспокойно на часах у княжей земляночки на германском фронте,
а князь ваше сиятельство пирует  с  приятелями. Тут же между ними, запомнил,
сестричка милосердия.
     Ну,  конешно:  игра страстей и разнузданная вакханалия...  А князь ваше
сиятельство из себя пьяненький, песни играет.
     Стою. Только  слышу вдруг шум в передних  окопчиках. Шибко так шумят, а
немец, безусловно, тихий, и будто вдруг атмосферой на меня пахнуло.
     Ах, ты, думаю, так твою так - газы!
     А поветрие легонькое этакое в нашу, в русскую сторону.
     Беру преспокойно зелинскую маску (с резиной), взбегаю в земляночку...
     - Так, мол, и так, - кричу,  - князь ваше сиятельство, дыши через маску
- газы.
     Очень тут произошел ужас в земляночке.
     Сестричка милосердия - бяк, с катушек долой, - мертвая падаль.
     А я сволок князеньку вашего  сиятельства  на волю, кострик  разложил по
уставу.
     Зажег... Лежим, не трепыхнемся... Что будет... Дышим.
     А газы...  Немец  -  хитрая  каналья,  да  и  мы,  безусловно, тонкость
понимаем: газы не имеют права осесть на огонь.
     Газы туды и сюды крутятся, выискивают нас-то... Сбоку да с верхов так и
лезут, так и лезут клубом, вынюхивают...
     А мы знай полеживаем да дышим в маску...
     Только прошел газ, видим - живые.
     Князь  ваше сиятельство  лишь малехонько  поблевал, вскочил  на  ножки,
ручку мне жмет, восторгается.
     - Теперь, - говорит, -  ты, Назар, мне  все  равно как первый человек в
свете. Иди ко мне вестовым, осчастливь. Буду о тебе пекчись.
     Хорошо-с. Прожили мы с ним цельный год прямотаки замечательно.
     И  вот  тут-то и случилось: засылает меня  ваше  сиятельство  в  родные
места.
     Собрал я свое барахлишко. Исполню, думаю,  показанное,  а там - к себе.
Все-таки дома,  безусловно, супруга  не  старая  и  мальчичек.  Интересуюсь,
думаю, их увидеть.
     И вот, конечно, выезжаю.
     Хорошо-с. В город Смоленск прибыл, а оттуда славным образом на пароходе
на пассажирском в родные места старого князя.
     Иду  -  любуюсь.  Прелестный  княжеский  уголок  и   чудное,  запомнил,
заглавие-вилла "Забава".
     Вспрашиваю: здесь ли,  говорю, проживает старый князь ваше сиятельство?
Я,  говорю,  очень  по  самонужнейшему делу с  собственноручным  письмом  из
действующей армии. Это бабенку-то я вспрашиваю.
     А бабенка:
     - Вон, - говорит, - старый князь ходит грустный из себя по дорожкам.
     Безусловно: ходит по садовым дорожкам ваше сиятельство.
     Вид,  смотрю, замечательный  -  сановник,  светлейший  князь  и  барон.
Бородища  баками  пребелая-белая. Сам хоть и  староватенький,  а  видно, что
крепкий.
     Подхожу. Рапортую по-военному. Так, мол,  и  так, совершилась, дескать.
Февральская  революция,  вы,  мол,  староватенький,  и  молодой  князь  ваше
сиятельство  в  совершенном  расстройстве   чувств  по  поводу   недвижимого
имущества. Сам же, говорю, жив и невредимый и интересуется, каково проживает
молодая супруга, прекрасная полячка Виктория Казимировна.
     Тут и передаю секретное письмишко.
     Прочел это он письмишко.
     - Пойдем, - говорит, - милый Назар, в комнаты. Я, говорит, очень сейчас
волнуюсь... А пока - на, возьми, от чистого сердца рубль.
     Тут вышла  и  представилась мне  молодая супруга Виктория Казимировна с
дитей.
     Мальчик у ней - сосун млекопитающийся.
     Поклонился я низенько, вспрашиваю, каково живет ребеночек, а она  будто
нахмурилась.
     - Очень,  -  говорит, -  он нездоровый: ножками крутит, брюшком  пухнет
краше в гроб кладут.
     -  Ах,  ты,  - говорю,  -  и  у  вас, ваше  сиятельство, горе такое  же
обыкновенное человеческое.
     Поклонился  я в другой  раз и  прошусь вон из комнаты, потому  понимаю,
конечно, свое звание и пост.
     Собрались к вечеру княжие люди на паужин. И я с ними.
     Харчим, разговор поддерживаем. А я вдруг и вспрашиваю:
     - А что, - говорю, - хорош ли будет старый князь ваше сиятельство?
     -  Ничего себе,  - говорят,  - хороший, только  не иначе как убьют  его
скоро.
     - Ай, - говорю, - что сделал?
     -  Нет, - говорят, -  ничего  не  сделал,  вполне прелестный  князь, но
мужички по  поводу  Февральской революции беспокоятся  и  хитрят,  поскольку
проявляют свое недовольство.  Поскольку  они в этом не видят перемены  своей
участи.
     Тут стали меня, безусловно, про революцию вспрашивать. Что к чему.
     -  Я,  -  говорю,  -  человек  не  освещенный.  Но  произошла,  говорю,
Февральская  революция. Это верно. И низвержение  царя с царицей.  Что же  в
дальнейшем  -  опять, повторяю, не освещен. Однако произойдет  отсюда  людям
немалая, думаю, выгода.
     Только встает вдруг один, запомнил, из кучеров. Злой мужик. Так и язвит
меня.
     -  Ладно,  -  говорит, - Февральская революция.  Пусть.  А какая  такая
революция? Наш уезд, если  хочешь, весь не освещен. Что к чему и кого  бить,
не показано. Это, говорит, допустимо?  И  какая  такая выгода? Ты мне скажи,
какая такая выгода? Капитал?
     - Может, - говорю, - и капитал, да только нет, зачем  капитал? Не иначе
как землишкой разживетесь.
     - А на кой мне, - ярится, - твоя землишка, если я буду из кучеров? А?
     - Не знаю, - говорю, - не освещен. И мое дело - сторона.
     А он говорит:
     - Недаром, - говорит, - мужички беспокоятся -  что к  чему...  Старосту
Ивана  Костыля  побили ни  за про что, ну и  князь,  поскольку  он  помещик,
безусловно его кончат.
     Так  вот  поговорили  мы  славным  образом  до  вечера, а  вечером ваше
сиятельство меня кличут.
     Усадили меня, запомнил, в кресло, а сами произносят мне такие слова:
     - Я, -  говорит,  - тебе,  Назар, по-прямому: тени я не люблю наводить,
так  и так, мужички  не сегодня-завтра  пойдут  жечь имение,  так нужно хоть
малехонько спасти. Ты, мол,  очень верный  человек,  мне  же, говорит, не на
кого положиться... Спаси, говорит, для ради бога положение.
     Берет тут меня за ручки и водит по комнатам.
     - Смотри, - говорит, - тут  саксонское серебро черненое, и  драгоценный
горный  хрусталь, и всякие, говорит, золотые излишества. Вот, говорит, какое
богатое добрище, а все пойдет, безусловно, прахом и к чертовой бабушке.
     А сам шкаф откроет - загорается.
     - Да уж, - говорю, - ваше сиятельство, положение ваше небезопасное.
     А он:
     -  Знаю,  - говорит, - что  небезопасное. И  поэтому сослужи,  говорит,
милый  Назар, предпоследнюю службу: бери,  говорит,  лопату и изрой  ты  мне
землю в  гусином сарае. Ночью,  говорит,  мы  схороним  что можно и  утопчем
ножками.
     - Что ж, - отвечаю, - ваше сиятельство, я хоть человек и не освещенный,
это верно, а мужицкой жизнью жить не согласен. И хоть в иностранных державах
я не бывал, но знаю культуру через моего задушевного приятеля,  гвардейского
рядового пехотного полка. Утин его фамилия. Я, говорю,  безусловно, согласен
на  это  дело,  потому, говорю,  если  саксонское черненое  серебро,  то  по
иностранной  культуре  совершенно  невозможно его  портить.  И  через это  я
соглашаюсь на ваше культурное предложение - схоронить эти ценности.
     А сам тут хитро перевожу дело на исторические вещички.
     Испытываю, что за есть такой Пипин Короткий.
     Тут и высказал ваше сиятельство всю свою высокую образованность.
     Хорошо-с...
     К ночи, скажем, уснула наипоследняя  собака... Беру лопату - ив гусиный
сарай.
     Место ощупал. Рою.
     И только берет меня будто жуть какая. Всякая то есть дрянь и невидаль в
воспоминание лезет.
     Копну,  откину землишку - потею, и рука дрожит. А умершие покойники так
и представляются, так и представляются...
     Рыли,  помню, на австрийском фронте окопчики и мертвое австрийское тело
нашли...
     И  зрим:  когти  у покойника  предлинные-длинные,  больше  пальца.  Ох,
думаем,  значит, растут  они в земле  после смерти.  И  такая  на  нас,  как
сказать, жуть напала -  смотреть больно.  А  один гвардеец дерг  да  дерг за
ножку австрийское мертвое тело...  Хороший, говорит,  заграничный  сапог, не
иначе как австрийский... Любуется и примеряет в мыслях и опять дерг да дерг,
а ножка в руке и осталась.
     Да-с. Вот  такая-то гнусь мертвая лезет в голову, по  копаю самосильно,
принуждаюсь. Только вдруг как зашуршит чтой-то в углу. Тут я и присел.
     Смотрю: ваше сиятельство с фонарчиком лезет - беспокоится.
     - Ай, -  говорит, - ты умер, Назар, что долго? Берем, говорит, сундучки
поскореича - и делу конец.
     Принесли, мы, запомнил, десять  претяжеленных-тяжелых сундучков, землей
закрыли и умяли ножками.
     К  утру  выносит  мне  ваше  сиятельство  двадцать  пять  пелковеньких,
любуется мной и за ручку жмет.
     -  Вот,  - говорит, -  тут  письмишко  к молодому  вашему  сиятельству.
Рассказан  тут план местонахождения вклада. Поклонись, говорит, ему - сыну и
передай родительское благословение.
     Оба тут мы полюбовались друг другом и разошлись.
     Домой я поехал... Да тут опять речь никакая.
     Только прожил дома почти  что два месяца  и  возвращаюсь в полк. Узнаю:
произошли, говорят, новые революционные  события,  отменили воинскую честь и
всех офицеров отказали вон. Вспрашиваю: где ж такое ваше сиятельство?
     - Уехал,  -  говорят,  -  а куда  - неизвестно. Кажется,  что к старому
папаше - в его имение.
     - Хорошо-с...
     Штаб полка.
     Являюсь  по  уставу внутренней  службы.  Так  и  так, - рапортую, -  из
несрочного отпуска.
     А командир, по выбору, прапорщик Лапушкин - бяк меня по уху.
     -  Ах, ты, - говорит,  - княжий  холуй, снимай, говорит,  собачье мясо,
воинские погоны!
     "Здорово, - думаю, - бьется прапорщик Лапушкин, сволочь такая..."
     - Ты, - говорю, - по морде не бейся. Погоны снять  - сниму, а драться я
не согласен.
     Хорошо-с.
     Дали мне, безусловно, вольные документы по чистой.
     - Катись, - говорят, - колбаской.
     А  денег у меня, запомнил, ничего не  осталось, только  рубль  дареный,
зашитый в ватном жилете.
     "Пойду, -  думаю,  -  в  город Минск, разживусь,  а  там  поищу  вашего
сиятельства. И осчастливит он меня обещанным капиталом".
     Только иду нешибко лесом, слышу - кличет ктой-то.
     Смотрю - посадские. Босые босячки. Крохоборы.
     - Куда, - вспрашивают, - идешь-катишься, военный мужичок?
     Отвечаю смиренномудро:
     - Качусь, - говорю, - в город Минск по личной своей потребности.
     -  Тек-с,  - говорят, - а что  у  тебя,  скажи,  пожалуйста, в  вещевом
мешечке?
     - Так, - отвечаю, - кое-какое свое барахлишко.
     - Ох, - говорят, - врешь, худой мужик!
     - Нету, воистинная моя правда.
     - Ну, так объясни, если на то пошло, полностью свое барахлишко.
     - Вот, - объясняю, -  теплые  портянки для  зимы,  вот  запасная  блюза
гимнастеркой, штаны кой-какие...
     - А есть ли, - вспрашивают, - деньги?
     - Нет, - говорю, - извините худого мужика, денег не припас.
     Только один рыжий такой крохобор, конопатый:
     -  Чего,  - говорит,  -  агитировать:  становись  (это  мне  то  есть),
становись, примерно, вон к той березе, тут мы в тебя и штрольпем.
     Только смотрю - нет, не шутит.  Очень я забеспокоился смертельно, дух у
меня упал, но отвечаю негордо:
     - Зачем, -  отвечаю,  - относишься с  такими словами? Я, говорю, на это
совершенно даже не согласен.
     - А мы, - говорят, -  твоего согласия не спросим, нам, говорят, на твое
несогласие ровно даже начихать. Становись, и все тут.
     - Ну хорошо, - говорю, - а есть ли вам от казни какая корысть?
     -  Нет,  корысти,   -  говорят,  -  нету,  но  мы,  говорят,  для  ради
молодечества казним, дух внутренний поддержать.
     Одолел  тут  меня  ужас  смертный, а жизнь  прельщает  наслаждением.  И
совершил я уголовное преступление.
     - Убиться  я,  - говорю,  -  не согласен,  но  только  послушайте меня,
задушевные   босячки:   имею  я,   безусловно,  при   себе   тайну  и   план
местонахождения клада вашего сиятельства.
     И привожу им письмо.
     Только читают, безусловно: гусиный сарай... саксонское  серебро... план
местонахождения.
     Тут я оправился; путь, думаю, не близкий, дам теку.
     Хорошо-с.
     А босячки:
     - Веди,  - говорят,  - нас, если на то пошло,  к плану  местонахождения
вклада. Это, говорят, тысячное даже дело. Спасибо, что мы тебя не казнили.
     Очень мы долго шли, две губернии, может, шли, где  ползком, где леском,
но только пришли в княжескую виллу "Забава". А только теку нельзя было  дать
- на ночь вязали руки и ноги.
     Пришли.
     "Ну,  -  думаю,  -  быть  беде - уголовное  преступление  против вашего
сиятельства".
     Только  узнаем:  до  смерти  убит  старый  князь  ваше  сиятельство,  а
прелестная  полячка  Виктория Казимировна уволена вон  из имения. А  молодой
князь приезжал сюда на недельку и успел смыться в неизвестном направлении.
     А сейчас в имении заседает, дескать, комиссия.
     Хорошо-с.
     Разжились инструментом и к ночи пошли на княжий двор.
     Показываю босячкам:
     - Вот, -  говорю, -  двор  вашего  сиятельства, вот  коровий  хлев, вот
пристроечки всякие, а вот и...
     Только смотрю - нету гусиного сарая.
     Будто должен где-то тут существовать, а нету.
     Фу, ты, думаю, что за новости.
     Идем обратно.
     - Вот, - говорю, - двор вашего сиятельства, вот хлев коровий...
     Нету  гусиного сарая. Прямо-таки нету  гусиного сарая. Обижаться  стали
босячки. А я аж весь двор объелозил на брюхе и смотрю, как  бы уволиться. Да
за мной босячки - пугаются, что, дескать, сбегу.
     Пал я тут на колени:
     - Извините, - говорю, - худого мужика, водит нас незримая сила. Не могу
признать местонахождения.
     Стали тут  меня бить босячки инструментом по животу и по внутренностям.
И поднял я крик очень ужасный.
     Хорошо-с.
     Сбежались крестьяне и комиссия.
     Выяснилось: вклад вашего сиятельства, а где - неизвестно.
     Стал я  богом божиться -  не знаю, мол, что к чему, приказано, дескать,
передать письмишко, а я не причинен.
     Пока крестьяне рассуждали что к чему, и солнце встало.
     Только смотрю: светло, и, безусловно, нет гусиного сарая. Вижу: ктой-то
разорил на слом  гусиный сарай. "Ну, -  думаю,  - тайна  сохранилась. Теперь
помалкивай, Назар Ильич господин Синебрюхов".
     А  очень  тут  разгорелась комиссия.  И какой-то,  запомнил,  советский
комиссар так и орет горлом, так и прет на меня.
     -  Вот,  - говорит, -  взгляните на барского холуя.  Уже довольно давно
совершилась революция, а он все еще сохраняет свои чувства  и намерения и не
желает  показать, где  есть  дворянское  добро. Вот  как  сильно его  князья
одурачили!
     Я говорю:
     - Может  быть,  тут  нету никакого дурачества.  А  может быть, я с этой
семьей находился прямо на одной точке. И был им как член фамилии.
     Один из комиссии говорит:
     - Если ты  с их фамилии происходишь,  то мы тебе покажем кузькину мать.
Тогда становись к сараю - мы тебя сейчас пошлем путешествовать на небо.
     Я говорю:
     - К сараю я встать не согласен. А вы, - говорю, - неправильно понимаете
мои мысли. Не то чтобы я в их семействе  родился, а просто,  говорю, я у них
иногда бывал. А что до их вещичек, то согласно плана ищите по всем сараям.
     Бросились,  конечно, все по сараям, а в этот самый момент  мои  босячки
сгрудились - сиг через забор, и теку.
     Вот народ копает в сараях - свист идет, но, безусловно, ничего нету.
     Вдруг один из комиссии, наиболее такой въедливый, говорит:
     - Тут еще у них был гусиный сарай. Надо будет порыться на этом месте.
     У меня от этих слов прямо дух занялся.
     "Ну, - думаю, - нашли. Князь, думаю, мне теперича голову отвертит".
     Стали они рыть на месте  гусиного сарая. И вдруг мы видим, что там тоже
нет ничего. Что такое!
     "Неужели,  -  думаю,  - князь  ваше  сиятельство,  этот  старый трепач,
переменил местонахождение клада". Это меня прямо даже как-то оскорбило.
     Тут я сам  собственноручно прошелся с лопатой по всем местам. Да, вижу,
ничего  нету. "Наверное, впрочем, - думаю, - заезжал сюда молодой князь ваше
сиятельство, и, наверное, он подбил старичка зарыть в другом месте,  а может
быть, и вывез все в город. Вот так номер".
     Тут один из комиссии мне говорит:
     - Ты нарочно тень наводишь. Хочешь сохранить барское добро.
     Я говорю:
     -  Раньше я, может, хотел сохранить, но теперича пет, поскольку со мной
допущено недоверие со стороны этой великосветской фамилии.
     Но  они не стали больше со мной церемониться, связали мне руки, хватили
нешибко по личности и отвезли в тюрьму. А после год мурыжили на общественных
работах за сокрытие дворянских ценностей.
     Вот какая великосветская  история произошла со мной.  И  через нее  моя
жизнь пошла  в разные стороны,  и через  нее я докатился до тюрьмы и  сумы и
много путешествовал.

«Искусство Мельпомены». Исполняет Ильинский