"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Бунин Иван Алексеевич-первый русский Нобелевский лауреат по литературе


Бунин Иван Алексеевич-первый русский Нобелевский лауреат по литературе

Сообщений 41 страница 60 из 110

1

http://sa.uploads.ru/t/Mvd1r.jpg
Ива́н Алексе́евич Бу́нин
(10 (22) октября 1870, Воронеж — 8 ноября 1953, Париж) — русский писатель, поэт, почётный академик
Петербургской академии наук (1909), первый русский лауреат Нобелевской премии по литературе (1933).
Официальная формулировка решения о награждении Бунина Нобелевской премией оказалась неожиданно точной: «за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической литературы» .

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Творчество Бунина – крупное художественное явление в русской литературе двадцатого века. Горький называл Бунина «прекрасным знатоком души каждого слова» . Твардовский писал: « Бунин – по времени последний из классиков русской литературы, чей опыт мы не имеем права забывать, если не хотим сознательно идти на снижение требовательности к мастерству, на культирование серости, безъязыкости и безличности наши прозы и поэзии. Перо Бунина – ближайший к нам по времени пример подвижнической взыскательности художника, благородной сжатости русского литературного письма, ясной и высокой простоты, чуждой мелкотравчатым ухищрениям формы ради своей формы» .

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Чувство родины, языка, истории у него было огромно. Бунин говорил:
«Все эти возвышенные слова, дивной красоты песни, соборы – все это не нужно, все это создавалось веками…». Одним из источника его творчества была народная речь. Певец русской природы, мастер интимной лирики, Бунин продолжает классические традиции, учит любить и ценить родное слово. Для нас он является вечным символом любви к своему Отечеству и образцом культуры. Дворянин по происхождению, разночинец по образу жизни, поэт по дарованию, аналитик по складу ума, неутомимый путешественник, Бунин совмещал, казалось бы, несовместимые грани мировосприятия: возвышенно-поэтический строй души и аналитически трезвое видение мира, напряженный интерес к современной России и к прошлому, к странам древних цивилизаций, неустанные поиски смысла жизни и религиозное смирение перед ее непознаваемой сутью.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Бунин шел своим собственным путем, не пpимыкал ни к одному из модных литеpатуpных течений или какой-либо гpуппиpовке, по его выpажению, "не выкидывал никаких знамен" и не пpовозглашал никаких лозунгов. Кpитика отмечала мощный язык Бунин, его искусство поднимать в миp поэзии "будничные явления жизни". "Низких" тем, недостойных внимания поэта , для него не было. В его стихах - огpомное чувство истоpии. Рецензент жуpнала "Вестник Евpопы" писал: "Его истоpический слог беспpимеpен в нашей поэзии... Пpозаизм, точность, кpасота языка доведены до пpедела. Едва ли найдется еще поэт, у котоpого слог был бы так неукpашен, будничен, как здесь; на пpотяжении десятков стpаниц вы не найдете ни одного эпитета, ни обного сpавнения, ни одной метафоpы... такое опpощение поэтического языка без ущеpба для поэзии - под силу только истинному таланту... В отношении живописной точности г. Бунин не имеет сопеpников сpеди pусских поэтов ".

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Подводя итоги  своему  многолетнему  литературному  труду,  Бунин  по-пушкински ясно произнес «сам  свой  высший  суд»:  «Жить  мне  осталось,  во всяком случае, недолго. И, приводя в порядок по мере моих уже  очень  слабых сил мои писания, в надежде, -  тоже довольно слабой, - что они будут  когда-нибудь изданы, я перечитал их уже почти все  и  вижу,  что  я  не  ценил  их. прежде  так,  как  они  того  заслуживают,  что  они  во  многих  отношениях замечательны по своей оригинальности, по разнообразию,  сжатости,  силе,  по внутренней и внешней красоте, - говорю это не стыдясь, ибо уже  без  всякого
честолюбия, только как художник».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

   Прозу Бунина  приравняли  к  произведениям  Толстого  и  Достоевского, говоря при этом, что он  «обновил»  русское  искусство  и  по  форме,  и  по содержанию.

0

41

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin01.jpg
Иван Алексеевич Бунин

Господин из Сан-Франциско
Рассказ Ивана Алексеевича Бунина.

Представляет собой притчу, повествующую о ничтожности богатства и власти перед лицом смерти. Главной идеей рассказа выступает осмысление сущности бытия человека: жизнь человека хрупка и тленна, поэтому она становится отвратительной, если в ней отсутствует подлинность и красота. Впервые опубликован в 1915 году в сборнике «Слово» в Российской империи.

    Жанр:рассказ

Действие рассказа «Господин из Сан-Франциско» происходит на большом пассажирском корабле под названием «Атлантида», плывущем из Америки в Европу

. Безымянный господин из города Сан-Франциско, который до 58 лет «не жил, а лишь существовал», завоевывая материальное благополучие и положение в обществе, отправляется с женой и дочерью в длительное путешествие по миру, чтобы получить все удовольствия, которые можно купить за деньги. Но, так и не осуществив своей мечты, внезапно умирает на острове Капри. «Атлантида» в представлении Бунина - модель существующего общества, где трюм и верхние палубы живут абсолютно разной жизнью. Пассажиры «вверху» беззаботны, они едят и пьют. Они забывают о Боге, о смерти, о покаянии и веселятся под музыку, звучащую в «какой-то сладостно-бесстыдной печали», обманывают себя лживой любовью и за всем этим не видят истинного смысла жизни. А в это время внизу кочегары работают у адских печей… На примере господина из Сан-Франциско, которому автор не дал даже имени, мы видим, как ничтожны перед смертью власть и деньги человека, живущего для себя. Он не сделал ничего действительно важного, стоящего, он бесполезен обществу. Жизнь его проходит бесцельно, и, когда он умрет, никто не вспомнит, что он существовал.

Поздней ночью пароход «Атлантида» с телом господина из Сан-Франциско отплывает обратно в Новый Свет. «Бесчисленные огненные глаза корабля были за снегом едва видны Дьяволу, следившему со скал Гибралтара, с каменистых ворот двух миров, за уходившим в ночь и вьюгу кораблем. Дьявол был громаден, как утес, но громаден был и корабль, многоярусный, многотрубный, созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем».

Постоянный мотив в бунинских рассказах — превосходство естественности бытия над его расчетливым устройством. Буржуазная действительность побуждала Бунина усиливать эту антитезу. Одно из ярких свидетельств тому — знаменитый рассказ «Господин из Сан-Франциско» (1915). Здесь «радостный, прекрасный, солнечный» остров выступает символом реальной, истинной красоты, резко контрастирующей со всей показной, по дешевым актерским рецептам расписанной внешней жизнью американского господина и его семьи. Среди людей, приплывших в Европу на роскошном корабле, все фальшивы, все ведут игру, противную духу здоровой жизни, игру, в которой сокрыто духовное умирание, недалекое от физического конца. Господин из Сан-Франциско в самые, казалось бы, счастливые мгновения своей жизни неожиданно умирает. А бездушная игра продолжается: хозяин отеля хочет скрыть от постояльцев эту смерть, на пароходе тщательно прячут в глубине трюма тело покойника. Прячут и продолжают вести призрачную жизнь, полную блеска огней, бриллиантов, обнаженных женских плеч, и танцует по-прежнему «пара нанятых влюбленных», которой «давно наскучило... притворно мучиться своей блаженной мукой под бесстыдно-грустную музыку».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

В середине 1910-х годов тематика и проблематика рассказов Бунина начала меняться. Он уходит от темы патриархального прошлого России к критике буржуазной действительности. Ярким примером этого периода является его рассказ «Господин из Сан-Франциско». С мельчайшими подробностями, упоминая каждую деталь, описывает Бунин роскошь, являющую собой истинную жизнь господ нового времени.
В центре произведения образ миллионера, у которого нет даже собственного имени, так как его никто не запомнил, — да и нужно ли оно ему? Это собирательный образ американского буржуа. «До 58 лет жизнь его была посвящена накоплению. Став миллионером, он хочет получить все удовольствия, которые можно купить за деньги: ...карнавал он думал провести в Ницце, в Монте-Карло, куда в эту пору стекается самое отборное общество, где одни с азартом предаются автомобильным и парусным гонкам, другие рулетке, третьи тому, что принято называть флиртом, а четвертые — стрельбе голубей, которые очень красиво взвиваются из садков над изумрудным газоном, на фоне моря цвета незабудок, и тотчас стукаются белыми комочками о землю...» — это жизнь, лишенная внутреннего содержания. Общество потребителей вытравило в себе все человеческое, способность к сочувствию, соболезнованию. Смерть господина из Сан-Франциско воспринимается с неудовольствием, ведь «вечер был непоправимо испорчен», хозяин отеля чувствует себя виноватым, дает слово, что он примет «все зависящие от него меры» к устранению неприятности. Всё решают деньги: гости хотят получать удовольствия за свои деньги, хозяин не хочет лишаться прибыли, этим и объясняется неуважение к смерти. Таково нравственное падение общества, его негуманность в крайнем ее проявлении.

В этом рассказе очень много аллегорий, ассоциаций и символов.
Корабль «Атлантида» выступает как символ цивилизации; сам господин — символ буржуазного благополучия общества, где люди вкусно едят, изысканно одеваются и не заботятся об окружающем мире. Он их не интересует. Они живут в обществе, как в футляре, закрытом навсегда для людей другого круга. Корабль символизирует эту оболочку, море — весь остальной мир, бушующий, но никак не касающийся героя и ему подобных. А рядом, в этой же оболочке, — люди, управляющие кораблем, работающие в поте лица у гигантской топки, которую автор называет девятым кругом ада.
В этом рассказе много библейских аллегорий. Трюм корабля можно сравнить с преисподней. Автор намекает на то, что господин из Сан-Франциско продал душу за земные блага и теперь расплачивается за это смертью.

Символичен в рассказе образ огромного, как утес, дьявола, который является символом надвигающейся катастрофы, своеобразным предупреждением человечеству Символично в рассказе и то, что после смерти богача веселье продолжается, абсолютно ничего не изменилось. Корабль плывет в обратном направлении, только уже с телом богача в ящике из-под содовой, а бальная музыка гремит опять «среди бешеной вьюги, проносившейся над гудевшим, как погребальная месса... океаном».

Автору важно было подчеркнуть мысль о ничтожности могущества человека перед лицом одинакового для всех смертного итога.
Оказалось, что все накопленное господином не имеет никакого значения перед тем вечным законом, которому подчинены все без исключения. Очевидно, смысл жизни не в приобретении богатства, а в чем-то ином, не поддающемся денежной оценке или эстетской мудрости.

0

42

http://modernlib.ru/template/img/book.gif   ЧИТАЕМ БУНИНА


Господин из Сан-Франциско

Господин из Сан-Франциско — имени его ни в Неаполе, ни на Капри никто не запомнил — ехал в Старый Свет на целых два года, с женой и дочерью, единственно ради развлечения.

Он был твердо уверен, что имеет полное право на отдых, на удовольствия, на путешествие во всех отношениях отличное. Для такой уверенности у него был тот довод, что, во-первых, он был богат, а во-вторых, только что приступал к жизни, несмотря на свои пятьдесят восемь лет. До этой поры он не жил, а лишь существовал, правда, очень недурно, но все же возлагая все надежды на будущее. Он работал не покладая рук, — китайцы, которых он выписывал к себе на работы целыми тысячами, хорошо знали, что это значит! — и наконец увидел, что сделано уже много, что он почти сравнялся с теми, кого некогда взял себе за образец, и решил передохнуть. Люди, к которым принадлежал он, имели обычай начинать наслаждение жизнью с поездки в Европу, в Индию, в Египет. Положил и он поступить так же. Конечно, он хотел вознаградить за годы труда прежде всего себя; однако рад был и за жену с дочерью. Жена его никогда не отличалась особой впечатлительностью, но ведь все пожилые американки страстные путешественницы. А что до дочери, девушки на возрасте и слегка болезненной, то для нее путешествие было прямо необходимо: не говоря уже о пользе для здоровья, разве не бывает в путешествиях счастливых встреч? Тут иной раз сидишь за столом и рассматриваешь фрески рядом с миллиардером.
Маршрут был выработан господином из Сан-Франциско обширный. В декабре и январе он надеялся наслаждаться солнцем Южной Италии, памятниками древности, тарантеллой, серенадами бродячих певцов и тем, что люди в его годы чувствуют особенно тонко, — любовью молоденьких неаполитанок, пусть даже и не совсем бескорыстной; карнавал он думал провести в Ницце, в Монте-Карло, куда в эту пору стекается самое отборное общество, где одни с азартом предаются автомобильным и парусным гонкам, другие рулетке, третьи тому, что принято называть флиртом, а четвертые — стрельбе в голубей, которые очень красиво взвиваются из садков над изумрудным газоном, на фоне моря цвета незабудок, и тотчас же стукаются белыми комочками о землю; начало марта он хотел посвятить Флоренции, к страстям господним приехать в Рим, чтобы слушать там Miserere; 1 входили в его планы и Венеция, и Париж, и бой быков в Севилье, и купанье на английских островах, и Афины, и Константинополь, и Палестина, и Египет, и даже Япония, — разумеется, уже на обратном пути... И все пошло сперва прекрасно.
Был конец ноября, до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной мгле, то среди бури с мокрым снегом; но плыли вполне благополучно. Пассажиров было много, пароход — знаменитая «Атлантида» — был похож на громадный отель со всеми удобствами, — с ночным баром, с восточными банями, с собственной газетой, — и жизнь на нем протекала весьма размеренно: вставали рано, при трубных звуках, резко раздававшихся по коридорам еще в тот сумрачный час, когда так медленно и неприветливо светало над серо-зеленой водяной пустыней, тяжело волновавшейся в тумане; накинув фланелевые пижамы, пили кофе, шоколад, какао; затем садились в ванны, делали гимнастику, возбуждая аппетит и хорошее самочувствие, совершали дневные туалеты и шли к первому завтраку; до одиннадцати часов полагалось бодро гулять по палубам, дыша холодной свежестью океана, или играть в шеффльборд и другие игры для нового возбуждения аппетита, а в одиннадцать — подкрепляться бутербродами с бульоном; подкрепившись, с удовольствием читали газету и спокойно ждали второго завтрака, еще более питательного и разнообразного, чем первый; следующие два часа посвящались отдыху; все палубы были заставлены тогда длинными камышовыми креслами, на которых путешественники лежали, укрывшись пледами, глядя на облачное небо и на пенистые бугры, мелькавшие за бортом, или сладко задремывая; в пятом часу их, освеженных и повеселевших, поили крепким душистым чаем с печеньями; в семь повещали трубными сигналами о том, что составляло главнейшую цель всего этого существования, венец его... И тут господин из Сан-Франциско спешил в свою богатую кабину — одеваться.
По вечерам этажи «Атлантиды» зияли во мраке огненными несметными глазами, и великое множество слуг работало в поварских, судомойнях и винных подвалах. Океан, ходивший за стенами, был страшен, но о нем не думали, твердо веря во власть над ним командира, рыжего человека чудовищной величины и грузности, всегда как бы сонного, похожего в своем мундире с широкими золотыми нашивками на огромного идола и очень редко появлявшегося на люди из своих таинственных покоев; на баке поминутно взвывала с адской мрачностью и взвизгивала с неистовой злобой, сирена, но немногие из обедающих слышали сирену — ее заглушали звуки прекрасного струнного оркестра, изысканно и неустанно игравшего в двухсветной зале, празднично залитой огнями, переполненной декольтированными дамами и мужчинами во фраках и смокингах, стройными лакеями и почтительными метрдотелями, среди которых один, тот, что принимал заказы только на вина, ходил даже с цепью на шее, как лорд-мэр. Смокинг и крахмальное белье очень молодили господина из Сан-Франциско. Сухой, невысокий, неладно скроенный, но крепко сшитый, он сидел в золотисто-жемчужном сиянии этого чертога за бутылкой вина, за бокалами и бокальчиками тончайшего стекла, за кудрявым букетом гиацинтов. Нечто монгольское было в его желтоватом лице с подстриженными серебряными усами, золотыми пломбами блестели его крупные зубы, старой слоновой костью — крепкая лысая голова. Богато, но по годам была одета его жена, женщина крупная, широкая и спокойная; сложно, но легко и прозрачно, с невинной откровенностью — дочь, высокая, тонкая, с великолепными волосами, прелестно убранными, с ароматическим от фиалковых лепешечек дыханием и с нежнейшими розовыми прыщиками возле губ и между лопаток, чуть припудренных... Обед длился больше часа, а после обеда открывались в бальной зале танцы, во время которых мужчины, — в том числе, конечно, и господин из Сан-Франциско, — задрав ноги, до малиновой красноты лиц накуривались гаванскими сигарами и напивались ликерами в баре, где служили негры в красных камзолах, с белками, похожими на облупленные крутые яйца. Океан с гулом ходил за стеной черными горами, вьюга крепко свистала в отяжелевших снастях, пароход весь дрожал, одолевая и ее, и эти горы, — точно плугом разваливая на стороны их зыбкие, то и дело вскипавшие и высоко взвивавшиеся пенистыми хвостами громады, — в смертной тоске стенала удушаемая туманом сирена, мерзли от стужи и шалели от непосильного напряжения внимания вахтенные на своей вышке, мрачным и знойным недрам преисподней, ее последнему, девятому кругу была подобна подводная утроба парохода, — та, где глухо гоготали исполинские топки, пожиравшие своими раскаленными зевами груды каменного угля, с грохотом ввергаемого в них облитыми едким, грязным потом и по пояс голыми людьми, багровыми от пламени; а тут, в баре, беззаботно закидывали ноги на ручки кресел, цедили коньяк и ликеры, плавали в волнах пряного дыма, в танцевальной зале все сияло и изливало свет, тепло и радость, пары то крутились в вальсах, то изгибались в танго — и музыка настойчиво, в сладостно-бесстыдной печали молила все об одном, все о том же... Был среди этой блестящей толпы некий великий богач, бритый, длинный, в старомодном фраке, был знаменитый испанский писатель, была всесветная красавица, была изящная влюбленная пара, за которой все с любопытством следили и которая не скрывала своего счастья: он танцевал только с ней, и все выходило у них так тонко, очаровательно, что только один командир знал, что эта пара нанята Ллойдом играть в любовь за хорошие деньги и уже давно плавает то на одном, то на другом корабле.
В Гибралтаре всех обрадовало солнце, было похоже на раннюю весну; на борту «Атлантиды» появился новый пассажир, возбудивший к себе общий интерес, — наследный принц одного азиатского государства, путешествующий инкогнито, человек маленький, весь деревянный, широколицый, узкоглазый, в золотых очках, слегка неприятный — тем, что крупные усы сквозили у него как у мертвого, в общем же милый, простой и скромный. В Средиземном море шла крупная и цветистая, как хвост павлина, волна, которую, при ярком блеске и совершенно чистом небе, развела весело и бешено летевшая навстречу трамонтана... Потом, на вторые сутки, небо стало бледнеть, горизонт затуманился: близилась земля, показались Иския, Капри, в бинокль уже виден был кусками сахара насыпанный у подножия чего-то сизого Неаполь... Многие леди и джентльмены уже надели легкие, мехом вверх шубки; безответные, всегда шепотом говорящие бои-китайцы, кривоногие подростки со смоляными косами до пят и с девичьими густыми ресницами, исподволь вытаскивали к лестницам пледы, трости, чемоданы, несессеры... Дочь господина из Сан-Франциско стояла на палубе рядом с принцем, вчера вечером, по счастливой случайности, представленным ей, и делала вид, что пристально смотрит вдаль, куда он указывал ей, что-то объясняя, что-то торопливо и негромко рассказывая; он по росту казался среди других мальчиком, он был совсем не хорош собой и странен, — очки, котелок, английское пальто, а волосы редких усов точно конские, смуглая тонкая кожа на плоском лице точно натянута и как будто слегка лакирована, — но девушка слушала его и от волнения не понимала, что он ей говорит; сердце ее билось от непонятного восторга перед ним: все, все в нем было не такое, как у прочих, — его сухие руки, его чистая кожа, под которой текла древняя царская кровь; даже его европейская, совсем простая, но как будто особенно опрятная одежда таили в себе неизъяснимое очарование. А сам господин из Сан-Франциско, в серых гетрах на ботинках, все поглядывал на стоявшую возле него знаменитую красавицу, высокую, удивительного сложения блондинку с разрисованными по последней парижской моде глазами, державшую на серебряной цепочке крохотную, гнутую, облезлую собачку и все разговаривавшую с нею. И дочь, в какой-то смутной неловкости, старалась не замечать его.
Он был довольно щедр в пути и потому вполне верил в заботливость всех тех, что кормили и поили его, с утра до вечера служили ему, предупреждая его малейшее желание, охраняли его чистоту и покой, таскали его вещи, звали для него носильщиков, доставляли его сундуки в гостиницы. Так было всюду, так было в плавании, так должно было быть и в Неаполе. Неаполь рос и приближался; музыканты, блестя медью духовых инструментов, уже столпились на палубе и вдруг оглушили всех торжествующими звуками марша, гигант-командир, в парадной форме, появился на своих мостках и, как милостивый языческий бог, приветственно помотал рукой пассажирам. А когда «Атлантида» вошла наконец в гавань, привалила к набережной своей многоэтажной громадой, усеянной людьми, и загрохотали сходни, — сколько портье и их помощников в картузах с золотыми галунами, сколько всяких комиссионеров, свистунов мальчишек и здоровенных оборванцев с пачками цветных открыток в руках кинулосъ к нему навстречу с предложением услуг! И он ухмылялся этим оборванцам, идя к автомобилю того самого отеля, где мог остановиться и принц, и спокойно говорил сквозь зубы то по-английски, то по-итальянски:
— Go away! 2 Via! 3
Жизнь в Неаполе тотчас же потекла по заведенному порядку: рано утром — завтрак в сумрачной столовой, облачное, мало обещающее небо и толпа гидов у дверей вестибюля; потом первые улыбки теплого розоватого солнца, вид с высоко висящего балкона на Везувий, до подножия окутанный сияющими утренними парами, на серебристо-жемчужную рябь залива и тонкий очерк Капри на горизонте, на бегущих внизу, по набережной, крохотных осликов в двуколках и на отряды мелких солдатиков, шагающих куда-то с бодрой и вызывающей музыкой; потом — выход к автомобилю и медленное движение по людным узким и сырым коридорам улиц, среди высоких, многооконных домов, осмотр мертвенно-чистых и ровно, приятно, но скучно, точно снегом, освещенных музеев или холодных, пахнущих воском церквей, в которых повсюду одно и то же: величавый вход, закрытый тяжкой кожаной завесой, а внутри — огромная пустота, молчание, тихие огоньки семисвечника, краснеющие в глубине на престоле, убранном кружевами, одинокая старуха среди темных деревянных парт, скользкие гробовые плиты под ногами и чье-нибудь «Снятие со креста», непременно знаменитое; в час — второй завтрак на горе Сан-Мартино, куда съезжается к полудню немало людей самого первого сорта и где однажды дочери господина из Сан-Франциско чуть не сделалось дурно: ей показалось, что в зале сидит принц, хотя она уже знала из газет, что он в Риме; в пять — чай в отеле, в нарядном салоне, где так тепло от ковров и пылающих каминов; а там снова приготовления к обеду — снова мощный, властный гул гонга по всем этажам, снова вереницы, шуршащих по лестницам шелками и отражающихся в зеркалах декольтированных дам, Снова широко и гостеприимно открытый чертог столовой, и красные куртки музыкантов на эстраде, и черная толпа лакеев возле метрдотеля, с необыкновенным мастерством разливающего по тарелкам густой розовый суп... Обеды опять были так обильны и кушаньями, и винами, и минеральными водами, и сластями, и фруктами, что к одиннадцати часам вечера по всем номерам разносили горничные каучуковые пузыри с горячей водой для согревания желудков.
Однако декабрь «выдался» не совсем удачный: портье, когда с ними говорили о погоде, только виновато поднимали плечи, бормоча, что такого года они и не запомнят, хотя уже не первый год приходилось им бормотать это и ссылаться на то, что всюду происходит что-то ужасное: на Ривьере небывалые ливни и бури, в Афинах снег, Этна тоже вся занесена и по ночам светит, из Палермо туристы, спасаясь от стужи, разбегаются... Утреннее солнце каждый день обманывало: с полудня неизменно серело и начинал сеять дождь да все гуще и холоднее; тогда пальмы у подъезда отеля блестели жестью, город казался особенно грязным и тесным, музеи чересчур однообразными, сигарные окурки толстяков-извозчиков в резиновых, крыльями развевающихся по ветру накидках — нестерпимо вонючими, энергичное хлопанье их бичей над тонкошеими клячами явно фальшивым, обувь синьоров, разметающих трамвайные рельсы, ужасною, а женщины, шлепающие по грязи, под дождем с черными раскрытыми головами, — безобразно коротконогими; про сырость же и вонь гнилой рыбой от пенящегося у набережной моря и говорить нечего. Господин и госпожа из Сан-Франциско стали по утрам ссориться; дочь их то ходила бледная, с головной болью, то оживала, всем восхищалась и была тогда и мила, и прекрасна: прекрасны были те нежные, сложные чувства, что пробудила в ней встреча с некрасивым человеком, в котором текла необычная кровь, ибо ведь, в конце концов, и не важно, что именно пробуждает девичью душу, — деньги ли, слава ли, знатность ли рода... Все уверяли, что совсем не то в Сорренто, на Капри — там и теплей, и солнечней, и лимоны цветут, и нравы честнее, и вино натуральней. И вот семья из Сан-Франциско решила отправиться со всеми своими сундуками на Капри, с тем, чтобы, осмотрев его, походив по камням на месте дворцов Тиверия, побывав в сказочных пещерах Лазурного Грота и послушав абруццких волынщиков, целый месяц бродящих перед Рождеством по острову и поющих хвалы деве Марии, поселиться в Сорренто.
В день отъезда, — очень памятный для семьи из Сан-Франциско! — даже и с утра не было солнца. Тяжелый туман до самого основания скрывал Везувий, низко серел над свинцовой зыбью моря. Острова Капри совсем не было видно — точно его никогда и не существовало на свете. И маленький пароходик, направившийся к нему, так валяло со стороны на сторону, что семья из Сан-Франциско пластом лежала на диванах в жалкой кают-компании этого пароходика, закутав ноги пледами и закрыв от дурноты глаза. Миссис страдала, как она думала, больше всех: ее несколько раз одолевало, ей казалось, что она умирает, а горничная, прибегавшая к ней с тазиком, — уже многие годы изо дня в день качавшаяся на этих волнах и в зной и в стужу и все-таки неутомимая, — только смеялась. Мисс была ужасно бледна и держала в зубах ломтик лимона. Мистер, лежавший на спине, в широком пальто и большом картузе, не разжимал челюстей всю дорогу; лицо его стало темным, усы белыми, голова тяжко болела: последние дни, благодаря дурной погоде, он пил по вечерам слишком много и слишком много любовался «живыми картинами» в некоторых притонах. А дождь сек в дребезжащие стекла, на диваны с них текло, ветер с воем ломил в мачты и порою, вместе с налетавшей волной, клал пароходик совсем набок, и тогда с грохотом катилось что-то внизу. На остановках, в Кастелламаре, в Сорренто, было немного легче; но и тут размахивало страшно, берег со всеми своими обрывами, садами, пиниями, розовыми и белыми отелями, и дымными, курчаво-зелеными горами летал за окном вниз и вверх, как на качелях; в стены стукались лодки, сырой ветер дул в двери, и, ни на минуту не смолкая, пронзительно вопил с качавшейся барки под флагом гостиницы «Royal» картавый мальчишка, заманивавший путешественников. И господин из Сан-Франциско, чувствуя себя так, как и подобало ему, — совсем стариком, — уже с тоской и злобой думал обо всех этих жадных, воняющих чесноком людишках, называемых итальянцами; раз во время остановки, открыв глаза и приподнявшись с дивана, он увидел под скалистым отвесом кучу таких жалких, насквозь проплесневевших каменных домишек, налепленных друг на друга у самой воды, возле лодок, возле каких-то тряпок, жестянок и коричневых сетей, что, вспомнив, что это и есть подлинная Италия, которой он приехал наслаждаться, почувствовал отчаяние... Наконец, уже в сумерках, стал надвигаться своей чернотой остров, точно насквозь просверленный у подножья красными огоньками, ветер стал мягче, теплей, благовонней, по смиряющимся волнам, переливавшимся, как черное масло, потекли золотые удавы от фонарей пристани... Потом вдруг загремел и шлепнулся в воду якорь, наперебой понеслись отовсюду яростные крики лодочников — и сразу стало на душе легче, ярче засияла кают-компания, захотелось есть, пить, курить, двигаться... Через десять минут семья из Сан-Франциско сошла в большую барку, через пятнадцать ступила на камни набережной, а затем села в светлый вагончик и с жужжанием потянулась вверх по откосу, среди кольев на виноградниках, полуразвалившихся каменных оград и мокрых, корявых, прикрытых кое-где соломенными навесами апельсинных деревьев, с блеском оранжевых плодов и толстой глянцевитой листвы скользивших вниз, под гору, мимо открытых окон вагончика... Сладко пахнет в Италии земля после дождя, и свой, особый запах есть у каждого ее острова!
Остров Капри был сыр и темен в этот вечер. Но тут он на минуту ожил, кое-где осветился. На верху горы, на площадке фюникулера, уже опять стояла толпа тех, на обязанности которых лежало достойно принять господина из Сан-Франциско. Были и другие приезжие, но не заслуживающие внимания, — несколько русских, поселившихся на Капри, неряшливых и рассеянных, в очках, с бородами, с поднятыми воротниками стареньких пальтишек, и компания длинноногих, круглоголовых немецких юношей в тирольских костюмах и с холщовыми сумками за плечами, не нуждающихся ни в чьих услугах и совсем не щедрых на траты. Господин из Сан-Франциско, спокойно сторонившийся и от тех, и от других, был сразу замечен. Ему и его дамам торопливо помогли выйти, перед ним побежали вперед, указывая дорогу, его снова окружили мальчишки и те дюжие каприйские бабы, что носят на головах чемоданы и сундуки порядочных туристов. Застучали по маленькой, точно оперной площади, над которой качался от влажного ветра электрический шар, их деревянные ножные скамеечки, по-птичьему засвистала и закувыркалась через голову орава мальчишек — и как по сцене пошел среди них господин из Сан-Франциско к какой-то средневековой арке под слитыми в одно домами, за которой покато вела к сияющему впереди подъезду отеля звонкая уличка с вихром пальмы над плоскими крышами налево и синими звездами на черном небе вверху, впереди. И все было похоже на то, что это в честь гостей из Сан-Франциско ожил каменный сырой городок на скалистом островке в Средиземном море, что это они сделали таким счастливым и радушным хозяина отеля, что только их ждал китайский гонг, завывавший по всем этажам сбор к обеду, едва вступили они в вестибюль.
Вежливо и изысканно поклонившийся хозяин, отменно элегантный молодой человек, встретивший их, на мгновение поразил господина из Сан-Франциско: он вдруг вспомнил, что нынче ночью, среди прочей путаницы, осаждавшей его во сне, он видел именно этого джентльмена, точь-в-точь такого же, как этот, в той же визитке и с той же зеркально причесанной головою. Удивленный, он даже чуть было не приостановился. Но как в душе его уже давным-давно не осталось ни даже горчичного семени каких-либо так называемых мистических чувств, то сейчас же и померкло его удивление: шутя сказал он об этом странном совпадении сна и действительности жене и дочери, проходя по коридору отеля. Дочь, однако, с тревогой взглянула на него в эту минуту: сердце ее вдруг сжала тоска, чувство страшного одиночества на этом чужом, темном острове...
Только что отбыла гостившая на Капри высокая особа — Рейс XVII. И гостям из Сан-Франциско отвели те самые апартаменты, что занимал он. К ним приставили самую красивую и умелую горничную, бельгийку, с тонкой и твердой от корсета талией и в крахмальном чепчике в виде маленькой зубчатой короны, и самого видного из лакеев, угольно-черного, огнеглазого сицилийца, и самого расторопного коридорного, маленького и полного Луиджи, много переменившего подобных мест на своем веку. А через минуту в дверь комнаты господина из Сан-Франциско легонько стукнул француз-метрдотель, явившийся, чтобы узнать, будут ли господа приезжие обедать, и в случае утвердительного ответа, в котором, впрочем, не было сомнения, доложить, что сегодня лангуст, ростбиф, спаржа, фазаны и так далее. Пол еще ходил под господином из Сан-Франциско, — так закачал его этот дрянной итальянский пароходишко, — но он не спеша, собственноручно, хотя с непривычки и не совсем ловко, закрыл хлопнувшее при входе метрдотеля окно, из которого пахнуло запахом дальней кухни и мокрых цветов в саду, и с неторопливой отчетливостью ответил, что обедать они будут, что столик для них должен быть поставлен подальше от дверей, в самой глубине залы, что пить они будут вино местное, и каждому его слову метрдотель поддакивал в самых разнообразных интонациях, имевших, однако, только тот смысл, что нет и не может быть сомнения в правоте желаний господина из Сан-Франциско и что все будет исполнено в точности. Напоследок он склонил голову и деликатно спросил:
— Все, сэр?
И, получив в ответ медлительное «yes» 4, прибавил, что сегодня у них в вестибюле тарантелла — танцуют Кармелла и Джузеппе, известные всей Италии и «всему миру туристов».
— Я видел ее на открытках, — сказал господин из Сан-Франциско ничего не выражающим голосом. — А этот Джузеппе — ее муж?
— Двоюродный брат, сэр, — ответил метрдотель.
И, помедлив, что-то подумав, но ничего не сказав, господин из Сан-Франциско отпустил его кивком головы.
А затем он снова стал точно к венцу готовиться: повсюду зажег электричество, наполнил все зеркала отражением света и блеска, мебели и раскрытых сундуков, стал бриться, мыться и поминутно звонить, в то время как по всему коридору неслись и перебивали его другие нетерпеливые звонки — из комнат его жены и дочери. И Луиджи, в своем красном переднике, с легкостью, свойственной многим толстякам, делая гримасы ужаса, до слез смешивший горничных, пробегавших мимо с кафельными ведрами в руках, кубарем катился на звонок и, стукнув в дверь костяшками, с притворной робостью, с доведенной до идиотизма почтительностью спрашивал:
— Ha sonato, signore? 5
И из-за двери слышался неспешный и скрипучий, обидно вежливый голос:
— Yes, come in... 6
Что чувствовал, что думал господин из Сан-Франциско в этот столь знаменательный для него вечер? Он, как всякий испытавший качку, только очень хотел есть, с наслаждением мечтал о первой ложке супа, о первом глотке вина и совершал привычное дело туалета даже в некотором возбуждении, не оставлявшем времени для чувств и размышлений.
Побрившись, вымывшись, ладно вставив несколько зубов, он, стоя перед зеркалами, смочил и прибрал щетками в серебряной оправе остатки жемчужных волос вокруг смугло-желтого черепа, натянул на крепкое старческое тело с полнеющей от усиленного питания талией кремовое шелковое трико, а на сухие ноги с плоскими ступнями — черные шелковые носки и бальные туфли, приседая, привел в порядок высоко подтянутые шелковыми помочами черные брюки и белоснежную, с выпятившейся грудью рубашку, вправил в блестящие манжеты запонки и стал мучиться с ловлей под твердым воротничком запонки шейной. Пол еще качался под ним, кончикам пальцев было очень больно, запонка порой крепко кусала дряблую кожицу в углублении под кадыком, но он был настойчив и наконец, с сияющими от напряжения глазами, весь сизый от сдавившего ему горло, не в меру тугого воротничка, таки доделал дело — и в изнеможении присел перед трюмо, весь отражаясь в нем и повторяясь в других зеркалах.
— О, это ужасно! — пробормотал он, опуская крепкую лысую голову и не стараясь понять, не думая, что именно ужасно; потом привычно и внимательно оглядел свои короткие, с подагрическими затвердениями в суставах пальцы, их крупные и выпуклые ногти миндального цвета и повторил с убеждением: — Это ужасно...
Но тут зычно, точно в языческом храме, загудел по всему дому второй гонг. И, поспешно встав с места, господин из Сан-Франциско еще больше стянул воротничок галстуком, а живот открытым жилетом, надел смокинг, выправил манжеты, еще раз оглядел себя в зеркале... Эта Кармелла, смуглая, с наигранными глазами, похожая на мулатку, в цветистом наряде, где преобладает оранжевый цвет, пляшет, должно быть, необыкновенно, подумал он. И, бодро выйдя из своей комнаты и подойдя по ковру к соседней, жениной, громко спросил, скоро ли они?
— Через пять минут! — звонко и уже весело отозвался из-за двери девичий голос.
— Отлично, — сказал господин из Сан-Франциско.
И не спеша пошел по коридорам и по лестницам, устланным красными коврами, вниз, отыскивая читальню. Встречные слуги жались от него к стене, а он шел, как бы не замечая их. Запоздавшая к обеду старуха, уже сутулая, с молочными волосами, но декольтированная, в светло-сером шелковом платье, поспешила впереди него изо всех сил, но смешно, по-куриному, и он легко обогнал ее. Возле стеклянных дверей столовой, где уже все были в сборе и начали есть, он остановился перед столиком, загроможденным коробками сигар и египетских папирос, взял большую маниллу и кинул на столик три лиры; на зимней веранде мимоходом глянул в открытое окно: из темноты повеяло на него нежным воздухом, померещилась верхушка старой пальмы, раскинувшая по звездам свои вайи, казавшиеся гигантскими, донесся отдаленный ровный шум моря... В читальне, уютной, тихой и светлой только над столами, стоя шуршал газетами какой-то седой немец, похожий на Ибсена, в серебряных круглых очках и с сумасшедшими, изумленными глазами. Холодно осмотрев его, господин из Сан-Франциско сел в глубокое кожаное кресло в углу, возле лампы под зеленым колпаком, надел пенсне и, дернув головой от душившего его воротничка, весь закрылся газетным листом. Он быстро пробежал заглавия некоторых статей, прочел несколько строк о никогда не прекращающейся балканской войне, привычным жестом перевернул газету, — как вдруг строчки вспыхнули перед ним стеклянным блеском, шея его напружилась, глаза выпучились, пенсне слетело с носа... Он рванулся вперед, хотел глотнуть воздуха — и дико захрипел; нижняя челюсть его отпала, осветив весь рот золотом пломб, голова завалилась на плечо и замоталась, грудь рубашки выпятилась коробом — и все тело, извиваясь, задирая ковер каблуками, поползло на пол, отчаянно борясь с кем-то.
Не будь в читальне немца, быстро и ловко сумели бы в гостинице замять это ужасное происшествие, мгновенно, задними ходами, умчали бы за ноги и за голову господина из Сан-Франциско куда подальше — и ни единая душа из гостей не узнала бы, что натворил он. Но немец вырвался из читальни с криком, он всполошил весь дом, всю столовую. И многие вскакивали из-за еды, многие, бледнея, бежали к читальне, на всех языках раздавалось: «Что, что случилось?» — и никто не отвечал толком, никто не понимал ничего, так как люди и до сих пор еще больше всего дивятся и ни за что не хотят верить смерти. Хозяин метался от одного гостя к другому, пытаясь задержать бегущих и успокоить их поспешными заверениями, что это так, пустяк, маленький обморок с одним господином из Сан-Франциско... Но никто его не слушал, многие видели, как лакеи и коридорные срывали с этого господина галстук, жилет, измятый смокинг и даже зачем-то бальные башмаки с черных шелковых ног с плоскими ступнями. А он еще бился. Он настойчиво боролся со смертью, ни за что не хотел поддаться ей, так неожиданно и грубо навалившейся на него. Он мотал головой, хрипел, как зарезанный, закатил глаза, как пьяный... Когда его торопливо внесли и положили на кровать в сорок третий номер, — самый маленький, самый плохой, самый сырой и холодный, в конце нижнего коридора, — прибежала его дочь, с распущенными волосами, с обнаженной грудью, поднятой корсетом, потом большая и уже совсем наряженная к обеду жена, у которой рот был круглый от ужаса... Но тут он уже и головой перестал мотать.
Через четверть часа в отеле все кое-как пришло в порядок. Но вечер был непоправимо испорчен. Некоторые, возвратясь в столовую, дообедали, но молча, с обиженными лицами, меж тем как хозяин подходил то к тому, то к другому, в бессильном и приличном раздражении пожимая плечами, чувствуя себя без вины виноватым, всех уверяя, что он отлично понимает, «как это неприятно», и давая слово, что он примет «все зависящие от него меры» к устранению неприятности; тарантеллу пришлось отменить, лишнее электричество потушили, большинство гостей ушло в город, в пивную, и стало так тихо, что четко слышался стук часов в вестибюле, где только один попугай деревянно бормотал что-то, возясь перед сном в своей клетке, ухитряясь заснуть с нелепо задранной на верхний шесток лапой... Господин из Сан-Франциско лежал на дешевой железной кровати, под грубыми шерстяными одеялами, на которые с потолка тускло светил один рожок. Пузырь со льдом свисал на его мокрый и холодный лоб. Сизое, уже мертвое лицо постепенно стыло, хриплое клокотанье, вырывавшееся из открытого рта, освещенного отблеском золота, слабело. Это хрипел уже не господин из Сан-Франциско, — его больше не было, — а кто-то другой. Жена, дочь, доктор, прислуга стояли и глядели на него. Вдруг то, чего они ждали и боялись, совершилось — хрип оборвался. И медленно, медленно, на глазах у всех, потекла бледность по лицу умершего, и черты его стали утончаться, светлеть...
Вошел хозяин. «Già é morto» 7, — сказал ему шепотом доктор. Хозяин с бесстрастным лицом пожал плечами. Миссис, у которой тихо катились по щекам слезы, подошла к нему и робко сказала, что теперь надо перенести покойного в его комнату.
— О нет, мадам, — поспешно, корректно, но уже без всякой любезности и не по-английски, а по-французски возразил хозяин, которому совсем не интересны были те пустяки, что могли оставить теперь в его кассе приехавшие из Сан-Франциско. — Это совершенно невозможно, мадам, — сказал он и прибавил в пояснение, что он очень ценит эти апартаменты, что если бы он исполнил ее желание, то всему Капри стало бы известно об этом и туристы начали бы избегать их.
Мисс, все время странно смотревшая на него, села на стул и, зажав рот платком, зарыдала. У миссис слезы сразу высохли, лицо вспыхнуло. Она подняла тон, стала требовать, говоря на своем языке и все еще не веря, что уважение к ним окончательно потеряно. Хозяин с вежливым достоинством осадил ее: если мадам не нравятся порядки отеля, он не смеет ее задерживать; и твердо заявил, что тело должно быть вывезено сегодня же на рассвете, что полиции уже дано знать, что представитель ее сейчас явится и исполнит необходимые формальности... Можно ли достать на Капри хотя бы простой готовый гроб, спрашивает мадам? К сожалению, нет, ни в каком случае, а сделать никто не успеет. Придется поступить как-нибудь иначе... Содовую английскую воду, например, он получает в больших и длинных ящиках... перегородки из такого ящика можно вынуть...
Ночью весь отель спал. Открыли окно в сорок третьем номере, — оно выходило в угол сада, где под высокой каменной стеной, утыканной по гребню битым стеклом, рос чахлый банан, — потушили электричество, заперли дверь на ключ и ушли. Мертвый остался в темноте, синие звезды глядели на него с неба, сверчок с грустной беззаботностью запел на стене... В тускло освещенном коридоре сидели на подоконнике две горничные, что-то штопали. Вошел Луиджи с кучей платья на руке, в туфлях.
— Pronto? (Готово?) — озабоченно спросил он звонким шепотом, указывая глазами на страшную дверь в конце коридора. И легонько помотал свободной рукой в ту сторону. — Partenza! 8 — шепотом крикнул он, как бы провожая поезд, то, что обычно кричат в Италии на станциях при отправлении поездов, — и горничные, давясь беззвучным смехом, упали головами на плечи друг другу.
Потом он, мягко подпрыгивая, подбежал к самой двери, чуть стукнул в нее и, склонив голову набок, вполголоса почтительнейше спросил:
— Íà sonato, signore?
И, сдавив горло, выдвинув нижнюю челюсть, скрипуче, медлительно и печально ответил сам себе, как бы из-за двери:
— Yes, come in...
А на рассвете, когда побелело за окном сорок третьего номера и влажный ветер зашуршал рваной листвой банана, когда поднялось и раскинулось над островом Капри голубое утреннее небо и озолотилась против солнца, восходящего за далекими синими горами Италии, чистая и четкая вершина Монте-Соляро, когда пошли на работу каменщики, поправлявшие на острове тропинки для туристов, — принесли к сорок третьему номеру длинный ящик из-под содовой воды. Вскоре он стал очень тяжел — и крепко давил колени младшего портье, который шибко повез его на одноконном извозчике по белому шоссе, взад и вперед извивавшемуся по склонам Капри, среди каменных оград и виноградников, все вниз и вниз, до самого моря. Извозчик, кволый человек с красными глазами, в старом пиджачке с короткими рукавами и в сбитых башмаках, был с похмелья, — целую ночь играл в кости в траттории, — и все хлестал свою крепкую лошадку, по-сицилийски разряженную, спешно громыхающую всяческими бубенцами на уздечке в цветных шерстяных помпонах и на остриях высокой медной седёлки, с аршинным, трясущимся на бегу птичьим пером, торчащим из подстриженной челки. Извозчик молчал, был подавлен своей беспутностью, своими пороками, — тем, что он до последнего гроша проигрался ночью. Но утро было свежее, на таком воздухе, среди моря, под утренним небом, хмель скоро улетучивается и скоро возвращается беззаботность к человеку, да утешал извозчика и тот неожиданный заработок, что дал ему какой-то господин из Сан-Франциско, мотавший своей мертвой головой в ящике за его спиною... Пароходик, жуком лежавший далеко внизу, на нежной и яркой синеве, которой так густо и полно налит Неаполитанский залив, уже давал последние гудки — и они бодро отзывались по всему острову, каждый изгиб которого, каждый гребень, каждый камень был так явственно виден отовсюду, точно воздуха совсем не было. Возле пристани младшего портье догнал старший, мчавший в автомобиле мисс и миссис, бледных, с провалившимися от слез и бессонной ночи глазами. И через десять минут пароходик снова зашумел водой и снова побежал к Сорренто, к Кастелламаре, навсегда увозя от Капри семью из Сан-Франциско... И на острове снова водворились мир и покой.
На этом острове две тысячи лет тому назад жил человек, несказанно мерзкий в удовлетворении своей похоти и почему-то имевший власть над миллионами людей, наделавший над ними жестокостей сверх всякой меры, и человечество навеки запомнило его, и многие, многие со всего света съезжаются смотреть на остатки того каменного дома, где жил он на одном из самых крутых подъемов острова. В это чудесное утро все, приехавшие на Капри именно с этой целью, еще спали по гостиницам, хотя к подъездам гостиниц уже вели маленьких мышастых осликов под красными седлами, на которые опять должны были нынче, проснувшись и наевшись, взгромоздиться молодые и старые американцы и американки, немцы и немки и за которыми опять должны были бежать по каменистым тропинкам, и все в гору, вплоть до самой вершины Монте-Тиберио, нищие каприйские старухи с палками в жилистых руках, дабы подгонять этими палками осликов. Успокоенные тем, что мертвого старика из Сан-Франциско, тоже собиравшегося ехать с ними, но вместо того только напугавшего их напоминанием о смерти, уже отправили в Неаполь, путешественники спали крепким сном, и на острове было еще тихо, магазины в городе были еще закрыты. Торговал только рынок на маленькой площади — рыбой и зеленью, и были на нем одни простые люди, среди которых, как всегда, без всякого дела, стоял Лоренцо, высокий старик-лодочник, беззаботный гуляка и красавец, знаменитый по всей Италии, не раз служивший моделью многим живописцам: он принес и уже продал за бесценок двух пойманных им ночью омаров, шуршавших в переднике повара того самого отеля, где ночевала семья из Сан-Франциско, и теперь мог спокойно стоять хоть до вечера, с царственной повадкой поглядывая вокруг, рисуясь своими лохмотьями, глиняной трубкой и красным шерстяным беретом, спущенным на одно ухо. А по обрывам Монте-Соляро, по древней финикийской дороге, вырубленной в скалах, по ее каменным ступенькам, спускались от Анакапри два абруццких горца. У одного под кожаным плащом была волынка, — большой козий мех с двумя дудками, у другого — нечто вроде деревянной цевницы. Шли они — и целая страна, радостная, прекрасная, солнечная, простиралась под ними: и каменистые горбы острова, который почти весь лежал у их ног, и та сказочная синева, в которой плавал он, и сияющие утренние пары над морем к востоку, под ослепительным солнцем, которое уже жарко грело, поднимаясь все выше и выше, и туманно-лазурные, еще по-утреннему зыбкие массивы Италии, ее близких и далеких гор, красоту которых бессильно выразить человеческое слово. На полпути они замедлили шаг: над дорогой, в гроте скалистой стены Монте-Соляро, вся озаренная солнцем, вся в тепле и блеске его, стояла в белоснежных гипсовых одеждах и в царском венце, золотисто-ржавом от непогод, матерь божия, кроткая и милостивая, с очами, поднятыми к небу, к вечным и блаженным обителям трижды благословенного сына ее. Они обнажили головы — и полились наивные и смиренно-радостные хвалы их солнцу, утру, ей, непорочной заступнице всех страждущих в этом злом и прекрасном мире, и рожденному от чрева ее в пещере Вифлеемской, в бедном пастушеском приюте, в далекой земле Иудиной...
Тело же мертвого старика из Сан-Франциско возвращалось домой, в могилу, на берега Нового Света. Испытав много унижений, много человеческого невнимания, с неделю пространствовав из одного портового сарая в другой, оно снова попало наконец на тот же самый знаменитый корабль, на котором так еще недавно, с таким почетом везли его в Старый Свет. Но теперь уже скрывали его от живых — глубоко спустили в просмоленном гробе в черный трюм. И опять, опять пошел корабль в свой далекий морской путь. Ночью плыл он мимо острова Капри, и печальны были его огни, медленно скрывавшиеся в темном море, для того, кто смотрел на них с острова. Но там, на корабле, в светлых, сияющих люстрами залах, был, как обычно, людный бал в эту ночь.
Был он и на другую, и на третью ночь — опять среди бешеной вьюги, проносившейся над гудевшим, как погребальная месса, и ходившим траурными от серебряной пены горами океаном. Бесчисленные огненные глаза корабля были за снегом едва видны Дьяволу, следившему со скал Гибралтара, с каменистых ворот двух миров, за уходившим в ночь и вьюгу кораблем. Дьявол был громаден, как утес, но громаден был и корабль, многоярусный, многотрубный, созданный гордыней Нового Человека со старым сердцем. Вьюга билась в его снасти и широкогорлые трубы, побелевшие от снега, но он был стоек, тверд, величав и страшен. На самой верхней крыше его одиноко высились среди снежных вихрей те уютные, слабо освещенные покои, где, погруженный в чуткую и тревожную дремоту, надо всем кораблем восседал его грузный водитель, похожий на языческого идола. Он слышал тяжкие завывания и яростные взвизгивания сирены, удушаемой бурей, но успокаивал себя близостью того, в конечном итоге для него самого непонятного, что было за его стеною: той как бы бронированной каюты, что то и дело наполнялась таинственным гулом, трепетом и сухим треском синих огней, вспыхивавших и разрывавшихся вокруг бледнолицего телеграфиста с металлическим полуобручем на голове. В самом низу, в подводной утробе «Атлантиды», тускло блистали сталью, сипели паром и сочились кипятком и маслом тысячепудовые громады котлов и всяческих других машин, той кухни, раскаляемой исподу адскими топками, в которой варилось движение корабля, — клокотали страшные в своей сосредоточенности силы, передававшиеся в самый киль его, в бесконечно длинное подземелье, в круглый туннель, слабо озаренный электричеством, где медленно, с подавляющей человеческую душу неукоснительностью, вращался в своем маслянистом ложе исполинский вал, точно живое чудовище, протянувшееся в этом туннеле, похожем на жерло. А средина «Атлантиды», столовые и бальные залы ее изливали свет и радость, гудели говором нарядной толпы, благоухали свежими цветами, пели струнным оркестром. И опять мучительно извивалась и порою судорожно сталкивалась среди этой толпы, среди блеска огней, шелков, бриллиантов и обнаженных женских плеч, тонкая и гибкая пара нанятых влюбленных: грешно-скромная девушка с опущенными ресницами, с невинной прической, и рослый молодой человек с черными, как бы приклеенными волосами, бледный от пудры, в изящнейшей лакированной обуви, в узком, с длинными фалдами, фраке — красавец, похожий на огромную пиявку. И никто не знал ни того, что уже давно наскучило этой паре притворно мучиться своей блаженной мукой под бесстыдно-грустную музыку, ни того, что стоит глубоко, глубоко под ними, на дне темного трюма, в соседстве с мрачными и знойными недрами корабля, тяжко одолевавшего мрак, океан, вьюгу...

Октябрь. 1915

http://horosheekino.ru/images/line.gif
1
«Смилуйся» (лат.) — католическая молитва.
2
Прочь! (англ.)
3
Прочь! (итал.)
4
да (англ).
5
Вы звонили, синьор? (итал.)
6
Да, входите... (англ.)
7
Уже умер (итал.)
8
Отправление! (итал.)

0

43

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/3/3e/Bunin_Ivan_1937.jpg/135px-Bunin_Ivan_1937.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

«Господин из Сан-Франциско». Бунин – человек, обратившийся к тёмным сторонам любви

И.А.Бунин практически с первых страниц ставит читателя перед жестокой реальностью: миром правят деньги. Люди относятся к ним не только лишь как к средству существования, но и приносят в жертву материальным благам всю свою жизнь, и даже чувства других людей, бросают все силы своего тела и души на бесконечную погоню за богатством.

http://fb.ru/misc/i/gallery/10783/313076.jpg

Образ главного героя

Именно таким перед нами предстаёт главный герой творения – тот самый господин из Сан-Франциско. Это – человек, который сделал деньги целью, а не просто средством для осуществления каких-то своих надежд, идей. Богатство – это суть его жизни. Не случайно описание его довольно долгой жизни (58 лет!) умещается лишь на половине страницы. И это – первая особенность, на которую нужно обратить внимание, проводя анализ «Господин из Сан-Франциско». Бунин показывает читателю человека, у которого никогда не было полноценной счастливой жизни.

Однако герой и сам замечает это, а потому решает отправиться в путешествие. Продолжаются его странствия целых два года. Но данный человек так и не сумел научиться радоваться простым мелочам, испытывать разнообразные ощущения и чувствовать жизнь, кипящую вокруг него, – он лишен всего этого. Желанного удовольствия и расслабления во время отдыха богач не получает. Долгие годы уверенный в том, что за деньги можно купить всё, он питается деликатесными блюдами, останавливается в лучших номерах, но очень быстро замечает, что даже все его сбережения, вместе взятые, не могут подарить ему того, что нужно ему на самом деле – счастья.

Библейские ассоциации в произведении И. Бунина

Бунин, работая над этим произведением, неоднократно обращается к библейским ассоциациям. В частности, долгое время рассказ сопровождался эпиграфом «Горе тебе, Вавилон, город крепкий» - многозначительные слова из Апокалипсиса писатель снял лишь в последней редакции. Однако название парохода «Атлантида», как будто символизирующее собою обречённость существования того человека, который живёт ради сиюминутных удовольствий, он сохраняет.

Мир, в котором живёт господин из Сан-Франциско

Произведение «Господин из Сан-Франциско» - это своеобразный мини-роман, действие которого разворачивается в мире, где нет места ничему удивительному, прекрасному, где не существует грёз и фантазии. Это – мир, угнетающий индивидуальность человека, «подгоняющий» её под общие стандарты и критерии. Модные фасоны одежды, дорогие обеды, пустые светские беседы… Нетрудно заметить, что в тексте практически отсутствуют описания других пассажиров «Атлантиды», ни разу не упоминаются имена самого главного героя, его дочери и жены. Жизнь богатых господ проходит одинаково, по одному и тому же распорядку, они практически ничем друг от друга не отличаются. Господин из Сан-Франциско – человек, давно избравший для себя образец, на который, по его мнению, стоило равняться. Долгие годы «упорного труда» позволили ему добиться желаемого. Он богат. Он знает, что люди его круга часто ездят отдыхать в Старый Свет – туда же едет и он. Герой окружает себя яркими декорациями и ограждает себя от всего того, чего не желает видеть. Однако правда заключается в том, что жизнь – настоящая, искренняя – остаётся как раз за этими декорациями его искусственного, пропитанного насквозь фальшью мирка.

Смерть главного героя как кульминация рассказа

Бунин сделал кульминационным моментом смерть главного героя. И в ней есть некая доля иронии: постоянно откладывая жизнь на потом, он так и не успевает насладиться ею, ведь никому не дано знать, сколько ещё времени у него в запасе. Антиподом господина из Сан-Франциско можно считать Лоренцо – лодочника, «беззаботного красавца и гуляку», не испытывающего трепета к деньгам и стремящегося жить «на полную катушку».

Свернутый текст

Бунин был убежден, что сила и богатство чувства жизни пропорциональны силе ощущения смерти. Герой, в сознании которого нет места мысли о неизбежности конца, отличается поразительно скудным и бедным миром чувств, лишенных прекрасных и грозных тонов, присущих жизни людей.

В "Господине из Сан-Франциско" Бунин представил смерть в роли главного разоблачителя лжи и порока целой цивилизации. Она становится основным событием рассказа. Описание смерти автор станет использовать в качестве разоблачения духовного убожества героя. Органически сливается авторская оценка с чувственным образом: "...Шея его напружилась, глаза выпучились, пенсне слетело с носа... Он рванулся вперед, хотел глотнуть воздуха и дико захрипел; нижняя челюсть его отпала, осветив весь рот золотом пломб, голова завалилась на плечо и замоталась, грудь рубашки выпятилась коробом - и все тело, извиваясь, задирая ковер каблуками, поползло на пол, отчаянно борясь с кем-то. Он мотал головой, хрипел, как зарезанный, закатил глаза, как пьяный...".

Сцена производит впечатление безобразия, порожденного полным отсутствием духовного, человеческого начала. Герой умирает как животное, без готовности и отношения к своему концу.

Проникнуться подлинным значением смерти герои повести не могут, их "отдельное" (гостиничное) понимание жизни его не вмещает, а в отеле смерть только "происшествие"-, "неприятность". Но ведь отель -.это своего рода идеал, высшая форма жизни человека буржуазного общества.

Любовь, купленная за деньги, – неотъемлемая часть мира главного героя

Не случайно возникает в рассказе и тема любви. Бунин подчёркивает, что в мире, где всем правят деньги, даже это великое чувство опошляется, становится искусственным. Дочь господина из Сан-Франциско встречается на корабле с богатым и знатным восточным принцем и, как тонко подметил капитан корабля, в который раз «играет любовь за деньги».

Подведём итоги

По иронии судьбы, герой возвращается в родные места на той же «Атлантиде». Однако смерть его ничего не меняет в целом мире – люди продолжают изображать счастье, потакать своим секундным порывам. Господин из Сан-Франциско же уже никогда не сможет увидеть и оценить красоту моря, гор, бесконечных равнин. И вся драма заключается в том, что он не смог бы этого сделать и при жизни – страсть к богатству атрофировала в нём чувство прекрасного. Так заканчивается «Господин из Сан-Франциско», смысл которого, надо признаться, остаётся чрезвычайно актуальным и в нашем, XXI веке.

0

44

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/3/3e/Bunin_Ivan_1937.jpg/135px-Bunin_Ivan_1937.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

«Господин из Сан-Франциско» — рассказ Ивана Алексеевича Бунина.

Представляет собой притчу, повествующую о ничтожности богатства и власти перед лицом смерти. Главной идеей рассказа выступает осмысление сущности бытия человека: жизнь человека хрупка и тленна, поэтому она становится отвратительной, если в ней отсутствует подлинность и красота. Впервые опубликован в 1915 году в сборнике «Слово» в Российской империи.

История создания

По словам Бунина, написанию рассказа способствовала случайно увиденная летом 1915 года в Москве в витрине книжного магазина обложка повести Томаса Манна «Смерть в Венеции»: в начале сентября 1915 года, находясь в гостях у двоюродной сестры в Орловской губернии, «я почему-то вспомнил эту книгу и внезапную смерть какого-то американца, приехавшего на Капри, в гостиницу „Квисисана“, где мы жили в тот год, и тотчас решил написать „Смерть на Капри“, что и сделал в четыре дня — не спеша, спокойно, в лад осеннему спокойствию сереньких и уже довольно коротких и свежих дней и тишине в усадьбе… Заглавие „Смерть на Капри“ я, конечно, зачеркнул тотчас же, как только написал первую строку: „Господин из Сан-Франциско…“ И Сан-Франциско, и всё прочее (кроме того, что какой-то американец действительно умер после обеда в „Квисисане“) я выдумал… „Смерть в Венеции“ я прочёл в Москве лишь в конце осени. Это очень неприятная книга».

Краткое содержание

С точки зрения композиции повествование можно разделить на две неравные части: путешествие господина из Сан-Франциско на корабле «Атлантида» к берегам Италии и обратное путешествие корабля «Атлантида» к берегам США с телом господина в гробу в трюме парохода. Описание путешествия господина на Капри ведётся сухим, отстранённым языком; сам господин не имеет имени, он безлик в своём стремлении купить на имеющиеся богатства прелести реальной жизни. Одним из ярких символов в этой части рассказа выступает танцующая пара наёмных актёров, изображающих в танце подлинную страсть. В отеле на Капри господин неожиданно умирает, теряя не только жизнь, но и все привилегии богатого человека, становясь обузой для всех окружающих, начиная от хозяина отеля, который противится тому, чтобы гроб оставался в его апартаментах, и заканчивая собственной семьёй, которая не знает, что делать с телом господина. Описание мира природы, мира бедных людей на острове Капри ведётся живым, полным символических образов языком и поэтому выделяется на фоне общей стилистики произведения. В заключении рассказа тело господина возвращается домой, в могилу, на берега Нового Света, на том же корабле, который с большим почётом вёз его в Старый Свет, но теперь его тело лежит в просмолённом гробу на дне трюма, а на корабле в светлых, сияющих люстрами залах идёт людный бал

Отзывы современников

После выхода рассказа периодические издания дали ему высокую оценку. Так, критик А. Дерман в журнале «Русская мысль» от 1916 года писал: «Более десяти лет отделяет нас от конца творчества Чехова, и за этот срок, если исключить то, что было обнародовано после смерти Л. Н. Толстого, не появлялось на русском языке художественного произведения, равного по силе и значению рассказу „Господин из Сан-Франциско“… В чём же эволюционировал художник? В масштабе своего чувства… С какой-то торжественной и праведной печалью художник нарисовал крупный образ громадного зла, — образ греха, в котором протекает жизнь современного городского человека со старым сердцем, и читатель чувствует здесь не только законность, но и справедливость и красоту самой авторской холодности к своему герою…» Журнал «Русское богатство» от 1917 года дал более сдержанный отклик: «Рассказ хорош, но он страдает недостатками своих достоинств, как говорят французы. Противоположение между поверхностным блеском современной нашей культуры и её ничтожеством перед лицом смерти выражено в рассказе с захватывающей силой, но оно исчерпывает его до дна…»

0

45

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin01.jpg
Иван Алексеевич Бунин

Не все помнят о том, что свой путь в литературу Иван Бунин начал не с прозы, а с поэзии.
Впоследствии он нередко возвращался к стихам, считая их наиболее точной и емкой формой выражения своих мыслей и ощущений.
Первый цикл его поэтических произведений был написан в ранней юности, и уже в 1887 году автор опубликовал стихотворение «Высоко полный месяц стоит…», посвященное родовому имению Озёрки.
Именно здесь прошли детские годы Ивана Бунина, и он навсегда сохранил в своем сердце память об этом счастливом отрезке своей жизни.

«Высоко полный месяц стоит…» Иван Бунин

Высоко полный месяц стоит
В небесах над туманной землей,
Бледным светом луга серебрит,
Напоенные белою мглой.
В белой мгле, на широких лугах,
На пустынных речных берегах
Только черный засохший камыш
Да верхушки ракит различишь.
И река в берегах чуть видна…
Где-то мельница глухо шумит…
Спит село… Ночь тиха и бледна,
Высоко полный месяц стоит.

Анализ стихотворения Бунина «Высоко полный месяц стоит…»

Стихотворение «Высоко полный месяц стоит…», как и многие произведения этого периода, выдержано в лирическом и романтическом ключе. Автор рассказывает о том, как безмятежна лунная ночь в селе, которое погружено в сон. Лишь серебристый свет месяца падает на широкие луга и пустой речной берег, где в этот полночный час только «черный засохший камыш да верхушки ракит различишь». Сам 17-летний Бунин является сторонним наблюдателем и пробует себя в роли словесного живописца. Он словно бы опасается нарушить ночную идиллию, поэтому очень взвешенно подбирает слова. Возможно, по этой причине это и многие последующие стихи Бунина отличаются особой сдержанностью, а о чувствах автора можно лишь догадываться по отдельным фразам и намекам.
Умиротворение – вот основной лейтмотив этого стихотворения, и Бунин при минимуме образных выражений мастерски передает это состояние окружающего мира. «Спит село… Ночь тиха и бледна», — отмечает поэт, и в каждом слове ощущается размеренность сельской жизни, которая подчинена своим законам. В понимании юного Бунина это и является гармонией, и ее разрушение представляется начинающему поэту вселенской катастрофой. И это – еще одна причина, по которой он с волнением вслушивается, как «где-то мельница глухо шумит», понимая, что подобные мгновения жизни – бесценный дар.
Примечательно, что это стихотворение имеет кольцевую структуру, то есть, начинается и заканчивается одной и той же фразой. Возможно, подсознательно автор хотел этим подчеркнуть цикличность того, что происходит в окружающем мире. Однако парадокс заключается в том, что люди рано или поздно все равно выпадают из этого цикла. И не потому, что уходят из жизни, а из-за неумения вслушиваться в тишину и постигать ее сокровенные тайны. Именно в те редкие минуты, когда это понимание им доступно, и было написано стихотворение «Высоко полный месяц стоит…».

0

46

Иван Бунин. «Темные аллеи». Читает Алла Демидова

0

47

http://modernlib.ru/template/img/book.gif ЧИТАЕМ БУНИНА

Тёмные аллеи (20 октября 1938) опубл. в изд. «Новая земля», Нью-Йорк, 1943 год.

Повесть (как и весь сборник) получила своё название от двух строк стихотворения Николая Огарёва «Обыкновенная повесть»: «Кругом шиповник алый цвел / Стояла тёмных лип аллея…». «Шиповник» — альтернативное название сборника, которому сам Бунин отдавал предпочтение.


Иван Бунин


Тёмные аллеи

I

ТЁМНЫЕ АЛЛЕИ

В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной многими чёрными колеями, к длинной избе, в одной связи которой была казённая почтовая станция, а в другой частная горница, где можно было отдохнуть или переночевать, пообедать или спросить самовар, подкатил закиданный грязью тарантас с полуподнятым верхом, тройка довольно простых лошадей с подвязанными от слякоти хвостами. На козлах тарантаса сидел крепкий мужик в туго подпоясанном армяке, серьёзный и темноликий, с редкой смоляной бородой, похожий на старинного разбойника, а в тарантасе стройный старик военный в большом картузе и в николаевской серой шинели с бобровым стоячим воротником, ещё чернобровый, но с белыми усами, которые соединялись с такими же бакенбардами; подбородок у него был пробрит и вся наружность имела то сходство с Александром II, которое столь распространено было среди военных в пору его царствования; взгляд был тоже вопрошающий, строгий и вместе с тем усталый.

Когда лошади стали, он выкинул из тарантаса ногу в военном сапоге с ровным голенищем и, придерживая руками в замшевых перчатках полы шинели, взбежал на крыльцо избы.

— Налево, ваше превосходительство, — грубо крикнул с козёл кучер, и он, слегка нагнувшись на пороге от своего высокого роста, вошёл в сенцы, потом в горницу налево.

В горнице было тепло, сухо и опрятно: новый золотистый образ в левом углу, под ним покрытый чистой суровой скатертью стол, за столом чисто вымытые лавки; кухонная печь, занимавшая дальний правый угол, ново белела мелом; ближе стояло нечто вроде тахты, покрытой пегими попонами, упиравшейся отвалом в бок печи; из-за печной заслонки сладко пахло щами — разварившейся капустой, говядиной и лавровым листом.

Приезжий сбросил на лавку шинель и оказался ещё стройнее в одном мундире и в сапогах, потом снял перчатки и картуз и с усталым видом провёл бледной худой рукой по голове — седые волосы его с начесами на висках к углам глаз слегка курчавились, красивое удлинённое лицо с тёмными глазами хранило кое-где мелкие следы оспы. В горнице никого не было, и он неприязненно крикнул, приотворив дверь в сенцы:

— Эй, кто там!

Тотчас вслед за тем в горницу вошла темноволосая, тоже чернобровая и тоже ещё красивая не по возрасту женщина, похожая на пожилую цыганку, с тёмным пушком на верхней губе и вдоль щёк, лёгкая на ходу, но полная, с большими грудями под красной кофточкой, с треугольным, как у гусыни, животом под чёрной шерстяной юбкой.

— Добро пожаловать, ваше превосходительство, — сказала она. — Покушать изволите или самовар прикажете?

Приезжий мельком глянул на её округлые плечи и на лёгкие ноги в красных поношенных татарских туфлях и отрывисто, невнимательно ответил:

— Самовар. Хозяйка тут или служишь?

— Хозяйка, ваше превосходительство.

— Сама, значит, держишь?

— Так точно. Сама.

— Что ж так? Вдова, что ли, что сама ведёшь дело?

— Не вдова, ваше превосходительство, а надо же чем-нибудь жить. И хозяйствовать я люблю.

— Так, так. Это хорошо. И как чисто, приятно у тебя.

Женщина всё время пытливо смотрела на него, слегка щурясь.

— И чистоту люблю, — ответила она. — Ведь при господах выросла, как не уметь прилично себя держать, Николай Алексеевич.

Он быстро выпрямился, раскрыл глаза и покраснел.

— Надежда! Ты? — сказал он торопливо.

— Я, Николай Алексеевич, — ответила она.

— Боже мой, боже мой, — сказал он, садясь на лавку и в упор глядя на неё. — Кто бы мог подумать! Сколько лет мы не видались? Лет тридцать пять?

— Тридцать, Николай Алексеевич. Мне сейчас сорок восемь, а вам под шестьдесят, думаю?

— Вроде этого… Боже мой, как странно!

— Что странно, сударь?

— Но все, все… Как ты не понимаешь!

Усталость и рассеянность его исчезли, он встал и решительно заходил по горнице, глядя в пол. Потом остановился и, краснея сквозь седину, стал говорить:

— Ничего не знаю о тебе с тех самых пор. Как ты сюда попала? Почему не осталась при господах?

— Мне господа вскоре после вас вольную дали.

— А где жила потом?

— Долго рассказывать, сударь.

— Замужем, говоришь, не была?

— Нет, не была.

— Почему? При такой красоте, которую ты имела?

— Не могла я этого сделать.

— Отчего не могла? Что ты хочешь сказать?

— Что ж тут объяснять. Небось, помните, как я вас любила.

Он покраснел до слёз и, нахмурясь, опять зашагал.

— Всё проходит, мой друг, — забормотал он. — Любовь, молодость — все, все. История пошлая, обыкновенная. С годами всё проходит. Как это сказано в книге Иова? «Как о воде протёкшей будешь вспоминать».

— Что кому бог даёт, Николай Алексеевич. Молодость у всякого проходит, а любовь — другое дело.

Он поднял голову и, остановясь, болезненно усмехнулся:

— Ведь не могла же ты любить меня весь век!

— Значит, могла. Сколько ни проходило времени, все одним жила. Знала, что давно вас нет прежнего, что для вас словно ничего и не было, а вот… Поздно теперь укорять, а ведь правда, очень бессердечно вы меня бросили, — сколько раз я хотела руки на себя наложить от обиды от одной, уж не говоря обо всём прочем. Ведь было время, Николай Алексеевич, когда я вас Николенькой звала, а вы меня — помните как? И все стихи мне изволили читать про всякие «тёмные аллеи», — прибавила она с недоброй улыбкой.

— Ах, как хороша ты была! — сказал он, качая головой. — Как горяча, как прекрасна! Какой стан, какие глаза! Помнишь, как на тебя все заглядывались?

— Помню, сударь. Были и вы отменно хороши. И ведь это вам отдала я свою красоту, свою горячку. Как же можно такое забыть.

— А! Всё проходит. Все забывается.

— Всё проходит, да не все забывается.

— Уходи, — сказал он, отворачиваясь и подходя к окну. — Уходи, пожалуйста.

И, вынув платок и прижав его к глазам, скороговоркой прибавил:

— Лишь бы бог меня простил. А ты, видно, простила.

Она подошла к двери и приостановилась:

— Нет, Николай Алексеевич, не простила. Раз разговор наш коснулся до наших чувств, скажу прямо: простить я вас никогда не могла. Как не было у меня ничего дороже вас на свете в ту пору, так и потом не было. Оттого-то и простить мне вас нельзя. Ну, да что вспоминать, мёртвых с погоста не носят.

— Да, да, не к чему, прикажи подавать лошадей, — ответил он, отходя от окна уже со строгим лицом. — Одно тебе скажу: никогда я не был счастлив в жизни, не думай, пожалуйста. Извини, что, может быть, задеваю твоё самолюбие, но скажу откровенно, — жену я без памяти любил. А изменила, бросила меня ещё оскорбительней, чем я тебя. Сына обожал, — пока рос, каких только надежд на него не возлагал! А вышел негодяй, мот, наглец, без сердца, без чести, без совести… Впрочем, все это тоже самая обыкновенная, пошлая история. Будь здорова, милый друг. Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни.

Она подошла и поцеловала у пего руку, он поцеловал у неё.

— Прикажи подавать…

Когда поехали дальше, он хмуро думал: «Да, как прелестна была! Волшебно прекрасна!» Со стыдом вспоминал свои последние слова и то, что поцеловал у ней руку, и тотчас стыдился своего стыда. «Разве неправда, что она дала мне лучшие минуты жизни?»

К закату проглянуло бледное солнце. Кучер гнал рысцой, все меняя чёрные колеи, выбирая менее грязные и тоже что-то думал. Наконец сказал с серьёзной грубостью:

— А она, ваше превосходительство, все глядела в окно, как мы уезжали. Верно, давно изволите знать её?

— Давно, Клим.

— Баба — ума палата. И все, говорят, богатеет. Деньги в рост даёт.

— Это ничего не значит.

— Как не значит! Кому ж не хочется получше пожить! Если с совестью давать, худого мало. И она, говорят, справедлива на это. Но крута! Не отдал вовремя — пеняй на себя.

— Да, да, пеняй на себя… Погоняй, пожалуйста, как бы не опоздать нам к поезду…

Низкое солнце жёлто светило на пустые поля, лошади ровно шлёпали по лужам. Он глядел на мелькавшие подковы, сдвинув чёрные брови, и думал:

«Да, пеняй на себя. Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а истинно волшебные! „Кругом шиповник алый цвёл, стояли тёмных лип аллеи…“ Но, боже мой, что же было бы дальше? Что, если бы я не бросил её? Какой вздор! Эта самая Надежда не содержательница постоялой горницы, а моя жена, хозяйка моего петербургского дома, мать моих детей?»

И, закрывая глаза, качал головой.

20 октября 1938

http://horosheekino.ru/images/line.gif

Аннотация

«Тёмные аллеи» — это истории о любви.

О любви, что может стать грустным и горестным эпизодом прошлого. Или — минутой, переломившей, перемоловшей человеческую жизнь. Возможно — просто поэтичной легендой, которую расскажет как умеет старенькая странница. А возможно — изысканным «жестоким романсом» времён Серебряного века. И каждая из историй — «тёмная аллея» в самом запутанном из лабиринтов мира — в извечном переплетении мыслей и чувств, в бесконечной ЛюбвиВойне, в коей не бывает победителей...

0

48

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin03.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

“Мы живём всем тем, чем живём, лишь в той мере, в какой постигаем цену того, чем живём. Обычно эта цена очень мала: возвышается она лишь в минуты восторга — восторга счастья или несчастья, яркого сознания приобретения или потери; ещё — в минуты поэтического преображения прошлого в памяти”. Иван Бунин

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png


“Кругом шиповник алый цвёл, стояли тёмных лип аллеи...”

К началу XX века, кажется, всё, что можно было сказать о любви, уже было сказано. Однако И.Бунин говорит об этом чувстве по-своему. Для героев его произведений любовь — это мгновение счастья, которое трагично уже потому, что невозвратимо. Цена этого невозвратимого мгновения осознаётся не в момент поглощённости чувством, а позже. “Позже” может наступить и через пятнадцать минут после расставания с любимой («Солнечный удар»), и через тридцать лет («Тёмные аллеи»). Чувство любви у Бунина лишено пошлости, даже чисто физическая близость исключительно духовна. Это всегда “истинно волшебные” минуты.

Рассказ «Тёмные аллеи»
относится к позднему периоду творчества И.А. Бунина. В это время, по справедливому замечанию исследователя творчества писателя Л.А. Колобаевой, в связи с тенденцией к расширению эпического начала в произведениях Бунина появляется такая жанровая структура рассказа, которая, как бы превышая собственную природу, тянется к повести и даже к роману, берёт на себя его задачи — через “мгновения” жизни просмотреть начала и концы, историю личности в целом, её судьбу, всю “чашу жизни”. Именно с этой точки зрения и интересен рассказ «Тёмные аллеи». Его анализ должен показать, как “история пошлая, обыкновенная” претворяется в “лёгкое дыхание бунинского рассказа”.

В самом начале аналитической беседы по тексту выясняем, о чём это небольшое (всего четыре страницы) произведение И.Бунина, давшее название целому циклу. Обычно звучат ответы: о любви, о встрече, о жизни двух людей. Чем необыкновенна история любви Николая Алексеевича и Надежды? Как сам герой отзывается о ней? Делаем вывод, что сама по себе история взаимоотношений двух людей ничем особенным не отличается. Сам Николай Алексеевич оценивает её как “пошлую и обыкновенную”. Однако читать было интересно, ощущения банальности не возникло. Почему?

Попробуем пересказать произведение, выделив основные события.

Пересказ в хронологической последовательности: любовь и расставание — тридцатилетняя разлука — встреча на почтовой станции.
Можно предложить определить временную соотнесённость событий и сопоставить с тем, как автор о них повествует.

http://lit.1september.ru/2004/41/5.gif
В чём сходство и различие между схемами?
Какой вариант рассказа больше привлекает наше внимание? Почему?

В обеих схемах выделены эпизоды, из которых состоит рассказ. Однако первая схема — это перечень эпизодов в их хронологической последовательности, а вторая — тот же набор эпизодов, но расположены они иначе, по законам художественного времени рассказа: настоящее — прошлое — будущее. Больше привлекает читателя второй вариант, так как нам интересен момент узнавания, который мотивирует внимание к следующему за ним разговору-воспоминанию бывших возлюбленных. Это заставляет нас испытать удивление, рождает стремление узнать о том, что было в прошлом, побуждает к сопереживанию.

Приходим к заключению о том, что размышления над особенностями сюжетостроения в произведении помогают лучше понять замысел автора, в данном случае — через одну жизненную ситуацию показать целую человеческую жизнь.

Какие же события из жизни героев выбрал автор, чтобы рассказать нам историю жизни двух людей? Только скупые факты: любовь, возникшая тридцать лет назад, встреча на станции, семейная жизнь Николая Алексеевича, о которой он поведал Надежде в пяти предложениях.

Только ли эти события были в жизни сорокавосьмилетней Надежды и шестидесятилетнего Николая Алексеевича? Конечно, нет. Но почему писатель выбрал именно их? Наверное, они были главными в судьбе героев. Найдём подтверждение этому в тексте.

Николай Алексеевич
: “Думаю, что и я потерял в тебе самое дорогое, что имел в жизни”. “Да, конечно, лучшие минуты. И не лучшие, а волшебные!”

Надежда:
“Молодость у всякого проходит, а любовь — другое дело”. “Всё проходит, да не всё забывается”. “Сколько ни проходило времени, всё одним жила”. Событий в жизни Надежды было много: “Долго рассказывать, сударь”. Но жила она только любовью к Николаю Алексеевичу.

Почему И.Бунин не рассказал нам подробнее историю семейной жизни Николая Алексеевича, ведь из этого мог получиться увлекательный роман? (Без памяти любил жену. — Бросила. — Обожал сына. — Вырос негодяй.) Потому что в столь малом по объёму произведении нужно было раскрыть только самое главное, объясняющее всё в судьбах людей. Этим главным оказалась старинная любовь. И хотя содержание рассказа — “история пошлая, обыкновенная”, чтение вызывает особое лирическое настроение: “Кругом шиповник алый цвёл, стояли тёмных лип аллеи…” Атмосфера рассказа столь же легка и гармонична, как четырёхстопный ямб этих поэтических строчек. Память Николая Алексеевича именно поэтически преобразила мгновения ушедшей любви, показала действительную цену этого чувства.

Для героя любовь — прекрасное мгновение, а для Надежды? Предлагаем найти в тексте слова, подтверждающие, что Надежда сохранила чувство на долгие годы. Для неё любовь — вся жизнь.

В заключение обращаемся к эпиграфу, к словам И.Бунина, раскрывающим “главные творческие устремления писателя — его пафос, принципы отбора и художественного преобразования жизненного материала”. О чём говорится в эпиграфе? Как соотносится он с проанализированным рассказом? Какие моменты в жизни человека позволяют постичь цену того, чем он живёт? Обсуждение вопросов помогает осмыслению рассказа в лирико-философском ключе, когда главными героями становятся три стихии: любовь, время и память. Любовь — это состояние, когда “весь мир был в душе”, а человек идеален. Время неумолимо влечёт прочь и заставляет всё забыть. Память отбирает и поэтически преображает мгновения прошлого — любовь. Круг, начавшись любовью, ею же и замыкается. И.Бунин предложил в своём рассказе «Тёмные аллеи» именно такую ситуацию, когда память стареющего героя позволяет ему осознать уже забытую любовь как “лучшие”, единственные “истинно волшебные” минуты жизни.

0

49

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin03.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

Тёмные аллеи
Сборник рассказов о любви Ивана Алексеевича Бунина. Над «Тёмными аллеями» Бунин работал в эмиграции с 1937 по 1944 гг.

    Жанр: Сборник рассказов

«Тё́мные алле́и» — сборник рассказов о любви Ивана Алексеевича Бунина.

Над «Тёмными аллеями» Бунин работал в эмиграции с 1937 по 1944 гг.
Большинство рассказов было написано во время Второй мировой войны на юге Франции (г. Грас), в очень стеснённых условиях фашистского режима.

Содержание сборника

Часть I

    Тёмные аллеи (20 октября 1938) опубл. в изд. «Новая земля», Нью-Йорк, 1943 год.

Повесть (как и весь сборник) получила своё название от двух строк стихотворения Николая Огарёва «Обыкновенная повесть»: «Кругом шиповник алый цвел / Стояла тёмных лип аллея…». «Шиповник» — альтернативное название сборника, которому сам Бунин отдавал предпочтение.

    Кавказ (13 ноября 1937) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1937, № 6077, 14 ноября.

Бунин говорит в заметках «Происхождение моих рассказов»: «Написал этот рассказ, вспомнив, как однажды — лет сорок тому назад — уезжал из Москвы по Брянской дороге с женой одного офицера, с которой был в связи и которую он провожал на Брянском вокзале в Киев, к её родителям, не зная, что я уже сижу в поезде, еду с ней до Тихоновой пустыни. Это была очаровательная, веселая, молоденькая, хорошенькая женщина с ямочками на щеках при улыбке, решительно ничем не похожая на ту, что написана в „Кавказе“, сплошь, кроме воспоминания о вокзале, выдуманном; на Кавказском побережье я тоже никогда не был, — был только в Новороссийске и в Батуме, видел прочее побережье только с парохода». «А муж её вполне мог застрелиться именно так, как в рассказе, если бы узнал про её измену».

    Баллада (3 февраля 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6175, 20 февраля.

В заметках «Происхождение моих рассказов» Бунин пишет, что из его «писаний» некоторые ему «особенно дороги, кажутся особенно восхитительны — и вот „Баллада“ в числе таких. А меж тем написать его, как и многие другие рассказы… побудила меня нужда в деньгах… Бог дал быстро выдумать нечто совершенно прекрасное (с вымышленной странницей Машенькой, главной прелестью рассказа, с её дивным ночным бдением, дивной речью)» (Бунин, т. 9, с. 371—372). По словам Бунина, «„Баллада“ выдумана вся, от слова до слова — и сразу, в один час: как-то проснулся в Париже с мыслью, что непременно надо что-нибудь <дать> в „Последние новости“, должен там; выпил кофе, сел за стол — и вдруг ни с того ни с сего стал писать, сам не зная, что будет дальше. А рассказ чудесный»

    Стёпа (5 октября 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6419, 23 октября.

О возникновении замысла этого рассказа Бунин писал: «Представилось почему-то, что еду на беговых дрожках от имения брата Евгения (на границе Тульской губернии) за семь верст на станцию „Боборыкино“ в проливной дождь. Затем — сумерки, постоялый двор купца Алисова (молодого и бездетного) и какой-то человек, остановившийся возле этого постоялого двора и на крыльце счищающий кнутовищем грязь с высоких сапог. Все остальное как-то само собой сложилось — неожиданно». Бунин говорит, что ему хотелось как-то кончить «это неожиданное страшное и блаженное событие в полудетской жизни… милой, жалкой девочки, столь чудесно и тоже совсем неожиданно выдуманной, но чувствовал, что непременно надо кончить как-то хорошо, пронзительно, — и вдруг, не думая, посчастливилось кончить именно так».

    Муза (17 октября 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6426, 30 октября.

Бунин писал: «Верстах в трех от нашей усадьбы, в сельце Озерки, в Елецком уезде, при большой дороге в Елец, было имение, принадлежавшее когда-то моей матери, потом помещику Логофету, а в моей юности его нищему сыну, пьянице, рыжему, тощему. Я изредка бывал у него, был однажды лунным зимним вечером, в доме, освещенном только луною, почему-то, — это всегда бывает неизвестно почему, — вспоминал иногда какой-то момент этого вечера и все хотел что-то присочинить к нему, вставить его в какой-то рассказ, который все не выдумывался. Все это вспомнилось мне однажды, в конце октября тридцать восьмого года в Beausoleil (над Монте-Карло), и вдруг пришел в голову и сюжет „Музы“ — как и почему, совершенно не понимаю: тут тоже все сплошь выдумано, — кроме того, что я когда-то часто и подолгу жил в Москве на Арбате в номерах „Столица“, а в юности был в зимний вечер у Логофета». «Вспомнилась гостиница „Столица“ на Арбате, в которой я не раз и подолгу жил, неожиданно заменил в ней себя каким-то человеком, вздумавшим стать художником, и никак не могу вспомнить, почему, откуда взялась эта странная Муза Граф, — никогда подобной не встречал. Жизнь художника на даче, подмосковные дни и ночи там — некоторое подобие (гораздо более поэтическое действительности) того недолгого времени, когда я гостил на даче писателя Телешова». «А Завистовский тоже выдуман, — не выдумана только его усадьба, на самом деле принадлежавшая когда-то нашей матери…».

    Поздний час (19 октября 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6467, 11 декабря.

Сюжет рассказа основан на воспоминании Бунина о встречах с В. В. Пащенко в городе Ельце. Отдельные подробности сюжета совпадают с фактами биографии Бунина. «Поздний час» написан после окончательного просмотра того, что я так нехорошо назвал «Ликой». Этот рассказ Бунин считал одним из лучших в книге «Темные аллеи» из числа тех, что были написаны до мая 1940 года; он писал: «Перечитал свои рассказы для новой книги. Лучше всего „Поздний час“, потом, может быть, „Степа“, „Баллада“».

Часть II

    Руся (27 сентября 1940) опубл. в «Новый журнал», Нью-Йорк, 1942, № 1, апрель-май.
    Красавица (28 сентября 1940) опубл. в журн. «Новоселье», Нью-Йорк, 1946, № 26, апрель-май.

Первоначальное заглавие — «Мамин сундук».

    Дурочка (28 сентября 1940) опубл. в журн. «Новоселье», Нью-Йорк, 1946, № 26, апрель-май.

Первоначальное заглавие — «По улице мостовой».

    Антигона (2 октября 1940) опубл. в сборнике «Тёмные аллеи», Париж, 1946.
    Смарагд (3 октября 1940) опубл. в сборнике «Тёмные аллеи», Париж, 1946.
    Гость (3 октября 1940) опубл. в сборнике «Тёмные аллеи», Париж, 1946.

В рукописи рассказ озаглавлен «Паша» — по имени героини, которая в окончательной редакции текста именуется Сашей. В рукописи есть слова, исключенные потом автором из текста, — Адам Адамыч говорит: «А, да ты телом хоть куда! Даже розовая, нечто, знаешь, от фламандской школы» — и т. д. В окончательной редакции рассказа он называет её «фламандской Евой». Прототипом Адама Адамыча является Б. П. Шелихов, редактор газеты «Орловский вестник», в которой в молодости сотрудничал Бунин.

    Волки (7 октября 1940) опубл. в газ. «Новое русское слово», Нью-Йорк, 1942, № 10658, 26 апреля
    Визитные карточки (5 октября 1940) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.

Бунин называл этот рассказ «пронзительным». Он вспоминал: «В июне 1914 года мы с братом Юлием плыли по Волге от Саратова до Ярославля. И вот в первый же вечер, после ужина, когда брат гулял по палубе, а я сидел под окном нашей каюты, ко мне подошла какая-то милая, смущенная и невзрачная, небольшая, худенькая, еще довольно молодая, но уже увядшая женщина и сказала, что она узнала по портретам, кто я, что „так счастлива“ видеть меня. Я попросил её присесть, стал расспрашивать, кто она, откуда, — не помню, что она отвечала, — что-то очень незначительное, уездное, — стал невольно и, конечно, без всякой цели любезничать с ней, но тут подошел брат, молча и неприязненно посмотрел на нас, она смутилась еще больше, торопливо попрощалась со мной и ушла, а брат сказал мне: „Слышал, как ты распускал перья перед ней, — противно!“ Все это я почему-то вспомнил однажды четыре года тому назад осенью и тотчас…»

    Зойка и Валерия (13 октября 1940) опубл. в «Русский сборник», Париж, 1946.

В автографе есть строки, не вошедшие в окончательный текст, относящиеся к Зойке: «И она была совершенно лишена стыдливости — или скорее с инстинктивной хитростью делала вид, что не имеет её». О Титове в автографе сказано: «…так был он самоуверен, самодоволен, высок, красив, элегантно наряден, блестящ бельем и золотым пенсне».

    Таня (22 октября 1940) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1943.
    В Париже (26 октября 1940) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1943.
    Галя Ганская (28 октября 1940) опубл. в «Новый журнал», Нью-Йорк, 1946, № 13

Бунин придал герою рассказа некоторые черты своего друга, художника и писателя П. А. Нилуса (1869—1943); история Гали Ганской вымышленная. По поводу ханжеских придирок к рассказу Бунин писал 10 мая 1946 года М. А. Алданову: «„Галя“ без „эротики“ никуда не годится (…) Ах, уж эти болваны и лицемеры».

    Генрих (10 ноября 1940) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.

В героине рассказа изображена, по словам В. Н. Муромцевой-Буниной, журналистка и писательница Макс Ли; она писала «вместе с мужем романы, если не ошибаюсь, фамилия их Ковальские. Эти романы печатались в „Вестнике Европы“».[4] Бунин считал этот рассказ своей творческой удачей; он записал в дневнике 11 ноября 1940 года: «Вчера поздно вечером кончил „Генрих“ (начал 6, писал 7 и 9) … „Генрих“ перечитал, кое-что черкая и вставляя, нынче утром. Кажется, так удалось, что побегал в волнении по площадке перед домом, когда кончил».

    Натали (4 апреля 1941) опубл. в «Новый журнал», Нью-Йорк, 1942, № 2

О происхождении рассказа Бунин писал: «Мне как-то пришло в голову: вот Гоголь выдумал Чичикова, который ездит и скупает „мертвые души“, и так не выдумать ли мне молодого человека, который поехал на поиски любовных приключений? И сперва я думал, что это будет ряд довольно забавных историй. А вышло совсем, совсем другое…». В дневнике Бунин писал о «Натали»: «Никто не хочет верить, что в ней все от слова до слова выдумано, как и во всех почти моих рассказах, и прежних и теперешних. Да и сам на себя дивлюсь — как все это выдумалось — ну, хоть в „Натали“. И кажется, что уж больше не смогу так выдумывать и писать» (запись в дневнике 20 сентября 1942 г.).

Часть III

    В одной знакомой улице (25 мая 1944) опубл. в газ. «Русские новости», Париж, 1945, № 26, 9 ноября.

В этой газете целая полоса была полностью посвящена 75-летию Ивана Бунина. В рассказе Бунин цитирует (неточно) отрывки из стихотворения Я. П. Полонского «Затворница».

    Речной трактир (27 октября 1943) опубл. в «Новый журнал», Нью-Йорк, 1945, № 1

Издание этого рассказа выпущено отдельной брошюрой в художественном оформлении М. В. Добужинского (1875—1957), в количестве одной тысячи нумерованных экземпляров. Бунин писал М. А. Алданову из Парижа 11 октября 1945 года: «За „роскошное“ издание „Речного трактира“ немножко стыжусь — в нем кое-что неплохо насчет Волги, вообще насчет „святой Руси“, но ведь все-таки это не лучший „перл“ в моей „короне“, хотя как раз этот „трактир“ принес мне много похвал (я читал его тут многим)». Оценка критики была иной. М. А. Алданов писал Бунину 26 декабря 1945 года о рассказах «Таня», «Натали», «Генрих» и др.: «…все решительно превосходно, никто так не напишет. Описание Волги в „Речном трактире“ и трактира — верх совершенства».

    Кума (25 сентября 1943) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.
    Начало (23 октября 1943) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.
    «Дубки» (30 октября 1943) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.
    Барышня Клара (17 апреля 1944) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.
    «Мадрид» (26 апреля 1944) опубл. в журн. «Новоселье», Нью-Йорк, 1945, № 21.

Бунин соглашался с теми, кто называл «Мадрид» и «Второй кофейник» «человеколюбивыми рассказами», и говорил при этом: «…пиша и про девочку в „Мадриде“, и про „Катьку, молчать!“, я то и дело умиленно смеялся, чувствовал нечто вроде приступа нежных, радостных слез» Об этих рассказах Бунин писал 1 октября 1945 г. С. Ю. Прегель: «…ведь и тут такая прелесть русской женской души; оба эти рассказа меня самого до сих пор трогают…». О них Бунин также писал М. А. Алданову 3 сентября 1945 г.: «…они так чисты, простодушны, „героини“ их, по-моему, просто очаровательны».

    Второй кофейник (30 апреля 1944) опубл. в журн. «Новоселье», Нью-Йорк, 1945, № 21.

В «Происхождении моих рассказов» Бунин писал: «Сплошь выдумано. Не раз думал написать нечто вроде „Записок художника“, в воображении мелькало то то, то другое, отрывочно. Мелькнуло как-то то, из чего выдумался „Кофейник“». В рассказе упоминаются реальные лица: русские художники — Г. Ф. Ярцев (1858—1918), К. А. Коровин (1861—1939), С. П. Кувшинникова (1847—1907), Ф. А. Малявин (1869—1940) — и журналист, литературный и театральный критик С. С. Голоушев (псевдоним Глаголь; 1855—1920).

    Железная Шерсть (1 мая 1944) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.

Рассказ основан на фольклоре. В русских народных сказках есть мотивы, напоминающие сюжет бунинского рассказа. В сказке «Звериное молоко» рассказывается о медведе железная шерсть, злом преследователе людей.

    Холодная осень (3 мая 1944) опубл. в газ. «Русские новости», Париж, 1945, № 1, 18 мая.

«Какая холодная осень!» — Бунин неточно приводит первые четыре строки из стихотворения без заглавия А. А. Фета. В рассказе отразилось впечатление, которое произвело на Бунина известие об убийстве Фердинанда. Бунин записал в дневнике 1 января 1945 года: «Очень самого трогает „Холодная осень“».

    Пароход «Саратов» (16 мая 1944) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.

Бунин написал рассказ за один вечер. Он отметил в дневнике 14 мая 1944 года: «Два с половиною часа ночи (значит, уже не четырнадцатое, а пятнадцатое мая). За вечер написал „Пароход Саратов“».

    Ворон (18 мая 1944) опубл. в газ. «Русские новости», Париж, 1945, № 33, 28 декабря.

Советский критик А. Тарасенков в предисловии к избранным произведениям Бунина (ГИХЛ, 1956, с. 20) упоминал этот рассказ среди лучших работ написанных Буниным в эмиграции. Позже Томас Брэдли в предисловии к изданию «Господин из Сан-Франциско и другие рассказы» (1963, Нью-Йорк, Вашингтон, Square Press, XIX, с. 264) утверждал, что лучшими рассказами писателя в 1930-40-х годах являются «Тёмные аллеи» и «Ворон».

    Камарг (23 мая 1944) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.
    Сто рупий (24 мая 1944) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.
    Месть (13 июня 1944) опубл. в «Новый журнал», Нью-Йорк, 1946, № 12
    Качели (10 апреля 1945) опубл. в газ. «Русские новости», Париж, 1945, № 26, 9 ноября
    Чистый понедельник (12 мая 1944) опубл. в «Новый журнал», Нью-Йорк, 1945, № 10

Бунин писал в дневнике с 8 на 9 мая 1944: «Час ночи. Встал из-за стола — осталось дописать несколько страниц „Чистого понедельника“. Погасил свет, открыл окно проветрить комнату — ни малейшего движения воздуха; полнолуние, вся долина в тончайшем тумане, далеко на горизонте нежный розовый блеск моря, тишина, мягкая свежесть молодой древесной зелени, кое-где щелканье первых соловьев… Господи, продли мои силы для моей одинокой, бедной жизни в этой красоте и работе!». В. Н. Муромцева-Бунина писала, что Иван Алексеевич считал, что в книге «Тёмные аллеи» "каждый рассказ написан «своим ритмом», в своем ключе, а про «Чистый понедельник» он написал на обрывке бумаги в одну из своих бессонных ночей, цитирую по памяти: «Благодарю бога, что он дал мне возможность написать „Чистый понедельник“»".

    Часовня (2 июля 1944) опубл. в сборнике «Темные аллеи», Париж, 1946.
    Весной, в Иудее (1946) опубл. в газ. «Русские новости», Париж, 1946, № 49, 19 апреля.

Этот рассказ дал своё название последнему прижизненному сборнику Бунина, изданному в Нью-Йорке в 1953 году.

    Ночлег (23 марта 1949) опубл. в сборнике «Весной в Иудее. Роза Иерихона», Нью-Йорк, 1953

Первоначальное заглавие рассказа — «На постоялом дворе». Работая над рассказом, Бунин, чтобы почувствовать Испанию, найти нужные краски, читал «Дон Кихота» Сервантеса. Он писал Н. А. Тэффи 6 марта 1949 года: «…теперь одолеваю „Дон Кихота“… в тщетной надежде зацепиться хоть за что-нибудь испанское…».

Позже, в 1953 году, добавив к своему сборнику два рассказа, автор стал считать «Тёмные аллеи» своим лучшим произведением.

0

50

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin03.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

  Тема любви   в цикле рассказов И. А. Бунина «Темные аллеи».

«Всякая любовь – великое счастье, даже если она не разделена»,  -  эти
слова из сборника «Темные аллеи» (1937-1944) могли бы повторить все  «герои-
любовники» у Бунина. Эту книгу рассказов о любви, созданную  в  годы  второй
мировой войны, можно назвать энциклопедией любовных  драм.  «Она  говорит  о
трагичном и о многом нежном и прекрасном, - думаю, что это  самое  лучшее  и
самое оригинальное, что написал  я  в  жизни…»  -  признавался  Бунин  другу
Телешову в 1947 году.

       В годы тяжких испытаний,  в  годы  жестокости  и  страданий,  которые принес  человечеству  фашизм,  Бунин  напоминал  людям  о  любви,  о   самом прекрасном, значительном и высоком, что есть в мире.

      «…Разве бывает несчастная любовь?… Разве самая скорбная в мире  музыка
не дает счастья?» - В этих словах  Натали,  героини  одноименного  рассказа,
без нажима, музыкально передан  сокровенный  смысл  бунинской  книги.    Как
сказал сам Бунин, книга «Темные аллеи» повествует о любви, о ее  «темных»  и
чаще всего мрачных  и  жестоких  аллеях».  В  этих  рассказах  он  утверждал
истинные духовные ценности, красоту и величие русской женщины, способной  на
большое самоотверженное чувство.

      Основной темой цикла  становится  уже  не  просто  любовь,  а  любовь, раскрывающая самые потайные уголки  человеческой  души,  любовь  как  основа жизни и как то призрачное счастье, к которому мы  все  стремимся,  но,  увы, так часто упускаем.

      Рассказы  цикла  «Темные  аллеи»  -   образец   удивительной   русской
психологической прозы, в которой любовь всегда  были  одной  из  тех  вечных
тайн, которую стремились раскрыть художники слова.  Иван  Алексеевич  Бунин,
по моему мнению, был одним из тех гениальных писателей, который  ближе  всех
подошел к разгадке этой тайны.

      При немцах Бунин ничего не писал, хотя  жил  в  большом  безденежье  и голоде. К завоевателям относился с ненавистью, радовался  победе  русских  и союзных войск.

В 1945 году он навсегда распрощался  с  Грассом,  где  провел шесть лет  с 1939 года и первого мая возвратился в Париж. Последние годы  он много болел. Все же написал книгу  воспоминаний  и  работал  над  книгой  «О Чехове».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png


Цикл рассказов Бунина «Темные аллеи» включает в себя 38 рассказов.
Они различаются в жанровом отношении, в создании характеров героев, отражают разные пласты времени.
Этот цикл, последний в жизни, автор писал восемь лет, в годы Второй мировой войны. Бунин писал о вечной любви и силе чувств в то время, как от самой кровопролитной войны в известной ему истории рушился мир. Книгу «Темные аллеи» Бунин считал «самой совершенной по мастерству» и причислял к высшим своим достижениям.
Это книга-воспоминание. В рассказах любовь двух людей и одновременно признание в любви автора к России, восхищение ее таинственной глубокой душой. Сквозной темой цикла является любовь во всем ее многообразии. Любовь понимается автором как величайший бесценный дар, который никто не может отнять.
Человек по-настоящему свободен только в любви. Рассказы «Чистый понедельник», «Муза», «Руся», «Ворон», «Галя Ганская», «Темные аллеи» являются совершенными по мастерству, написаны с огромной художественной силой и эмоциональностью. Часто истории любви у Бунина разворачиваются где-нибудь в поместье, «дворянском гнезде», благоухающую атмосферу которого прекрасно передает автор.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Содержание:

I
Темные аллеи
Кавказ
Баллада
Степа
Муза
Поздний час

  II
Руся
Красавица
Дурочка
Антигона
Смарагд
Волки
Визитные карточки
Зойка и Валерия
Таня
В Париже
Галя Ганская
Генрих
Натали

   III
В одной знакомой улице
Речной трактир
Кума
Начало
"Дубки"
"Мадрид"
Второй кофейник
Холодная осень
Пароход "Саратов"
Ворон
Камарг
Сто рупий
Месть
Качели
Чистый понедельник
Часовня
Весной, в Иудее
Ночлег

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Иван Бунин. Темные аллеи

Игра в бисер. Иван Бунин. Темные аллеи

"Темные аллеи" как темная сторона любви, ее неизбежный мрачный исход, жестокий и подчас смертельный. Готовы ли мы сегодня столь трагично воспринимать отношения между мужчиной и женщиной? Быть может, сегодня этот трагизм кажется вздорным и надуманным? Быть может, за прошедшие с момента написания этого цикла 70 лет мы стали гораздо проще относиться к самим отношениям, к сексу, к вариативности этих отношений? Быть может, мы сознательно заменили этот трагизм и безысходность упрощением и доступностью? И вообще, есть ли сегодня дураки, готовые умирать от любви, когда вокруг столько всего прекрасного?

Участники: Олег Михайлов, прозаик, литературовед; Наталья Иванова, литературный критик, зам. главного редактора журнала "Знамя"; Александр Иличевский, писатель.

0

51

http://modernlib.ru/template/img/book.gif ЧИТАЕМ БУНИНА

Иван Бунин

Тёмные аллеи

КАВКАЗ

Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником — от свидания до свидания с нею. Была она у меня за эти дни всего три раза и каждый раз входила поспешно, со словами:

— Я только на одну минуту…

Она была бледна прекрасной бледностью любящей взволнованной женщины, голос у неё срывался, и то, как она, бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять меня, потрясало меня жалостью и восторгом.

— Мне кажется, — говорила она, — что он что-то подозревает, что он даже знает что-то, — может быть, прочитал какое-нибудь ваше письмо, подобрал ключ к моему столу… Я думаю, что он на всё способен при его жестоком, самолюбивом характере. Раз он мне прямо сказал: «Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!» Теперь он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы наш план удался, я должна быть страшно осторожна. Он уже согласен отпустить меня, так внушила я ему, что умру, если не увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпеливы!

План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на кавказское побережье и прожить там в каком-нибудь совсем диком месте три-четыре недели. Я знал это побережье, жил когда-то некоторое время возле Сочи, — молодой, одинокий, — на всю жизнь запомнил те осенние вечера среди чёрных кипарисов, у холодных серых волн… И она бледнела, когда я говорил: «А теперь я там буду с тобой, в горных джунглях, у тропического моря…» В осуществление нашего плана мы не верили до последней минуты — слишком великим счастьем казалось нам это.

В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло и не вернётся, было грязно, сумрачно, улицы мокро и черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми, дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролёток. И был тёмный, отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня замирало от тревоги и холода. По вокзалу и по платформе я пробежал бегом, надвинув на глаза шляпу и уткнув лицо в воротник пальто.

В маленьком купе первого класса, которое я заказал заранее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил оконную занавеску и, как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной толпы, взад и вперёд сновавшей с вещами вдоль вагона в тёмном свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора было быть. Я смотрел все напряжённее — их всё не было. Ударил второй звонок — я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил её! Но тотчас вслед за тем был поражён его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал её под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана. Рядом был вагон второго класса — я мысленно видел, как он хозяйственно вошёл в него вместе с нею, оглянулся, — хорошо ли устроил её носильщик, — и снял перчатку, снял картуз, целуясь с ней, крестя её… Третий звонок оглушил меня, тронувшийся поезд поверг в оцепенение… Поезд расходился, мотаясь, качаясь, потом стал нести ровно, на всех парах… Кондуктору, который проводил её ко мне и перенёс её вещи, я ледяной рукой сунул десятирублёвую бумажку…

Войдя, она даже не поцеловала меня, только жалостно улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.

— Я совсем не могла обедать, — сказала она. — Я думала, что не выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить. Дай мне нарзану, — сказала она, в первый раз говоря мне «ты». — Я убеждена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два адреса, Геленджик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через три-четыре в Геленджике… Но Бог с ним, лучше смерть, чем эти муки…

Утром, когда я вышел в коридор, в нём было солнечно, душно, из уборных пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми окнами шла ровная выжженная степь, видны были пыльные широкие дороги, арбы, влекомые волами, мелькали железнодорожные будки с канареечными кругами подсолнечников и алыми мальвами в палисадниках… Дальше пошёл безграничный простор нагих равнин с курганами и могильниками, нестерпимое сухое солнце, небо, подобное пыльной туче, потом призраки первых гор на горизонте…

Из Геленджика и Гагр она послала ему по открытке, написала, что ещё не знает, где останется. Потом мы спустились вдоль берега к югу.

Мы нашли место первобытное, заросшее чинаровыми лесами, цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами, среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы…

Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы пили часов в семь, шёл по холмам в лесные чащи. Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми вершинами сияла предвечная белизна снежных гор… Назад я проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от верховых лошадей и осликов, — по утрам съезжалось туда на базар множество разноплемённых горцев, — плавно ходили черкешенки в чёрных длинных до земли одеждах, в красных чувяках, с закутанными во что-то чёрное головами, с быстрыми птичьими взглядами, мелькавшими порой из этой траурной закутанности.

Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака — все жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты — в знойном сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через сквозные ставни горячие, весёлые полосы света.

Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не будет конца этому покою, этой красоте.

На закате часто громоздились за морем удивительные облака; они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту, закрывала лицо газовым шарфом и плакала: ещё две, три недели — и опять Москва!

Ночи были теплы и непроглядны, в чёрной тьме плыли, мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней вырисовывались деревья, которых мы не замечали днём. И всю ночь слышался оттуда, из духана, глухой стук в барабан и горловой, заунывный, безнадёжно-счастливый вопль как будто все одной и той же бесконечной песни.

Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная речка. Как чудесно дробился, кипел её блеск в тот таинственный час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо, пристально смотрела поздняя луна!

Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело разверзались волшебные зелёные бездны и раскалывались в небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки… Раз к нашему освещённому окну сбежалась целая стая их, — они всегда сбегаются в такие ночи к жилью, — мы открыли окно и смотрели на них сверху, а они стояли под блестящим ливнем и тявкали, просились к нам… Она радостно плакала, глядя на них.

Он искал её в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел чистое бельё, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он лёг на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.

12 ноября 1937

0

52

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin03.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)


    Кавказ
(13 ноября 1937) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1937, № 6077, 14 ноября.

Бунин говорит в заметках «Происхождение моих рассказов»
: «Написал этот рассказ, вспомнив, как однажды — лет сорок тому назад — уезжал из Москвы по Брянской дороге с женой одного офицера, с которой был в связи и которую он провожал на Брянском вокзале в Киев, к её родителям, не зная, что я уже сижу в поезде, еду с ней до Тихоновой пустыни. Это была очаровательная, веселая, молоденькая, хорошенькая женщина с ямочками на щеках при улыбке, решительно ничем не похожая на ту, что написана в „Кавказе“, сплошь, кроме воспоминания о вокзале, выдуманном; на Кавказском побережье я тоже никогда не был, — был только в Новороссийске и в Батуме, видел прочее побережье только с парохода». «А муж её вполне мог застрелиться именно так, как в рассказе, если бы узнал про её измену».

Кавказ

В «Кавказе» автор изображает любовь как смысл жизни.

«Тёмные аллеи»- это цикл рассказов, в которых Иван Алексеевич Бунин открывает нас многогранность чувств любви.
    В «Кавказе» автор изображает любовь как смысл жизни. «Но бог с ним, лучше смерть, чем эти муки». Героиня рассказа готова на смерть, нежели жить и не иметь возможности быть с любимым. К гибели же приходит её муж: «…он лёг на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов». Но в конце герой погиб лишь физически. Когда он умер на самом деле? «И был тёмный отвратительный вечер…»- погода в природе отражает «погоду» в душах и сознании всех трёх персонажей, когда они оказываются на вокзале, когда решаются их судьбы. Но для героини и ее возлюбленного этот час- момент переживания : «…я похолодел от страха: опоздала или он в последнюю минуту вдруг не пустил её!». Офицер же в этот момент, возможно, уже понимал, что больше не увидится со своей женой. Но надежда умирает последней: «Он искал её в Геленджике, в Гаграх, в Сочи». Не найдя жену ни по одному оставленному ею адресу, герой окончательно убеждается, что у него больше не жены, нет смысла жизни. Здесь он умирает духовно, от пули же погибает лишь только тело героя.
    Винит ли автор в это смерти женщину? «Я думаю, что он на всё способен при его жестоком, самолюбивом характере». Этими словами героини Бунин даёт понять, что она никогда не любила мужа, в этой семье никогда не было духовной близости: он говорил: «Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!» 4 она же и не предположила о его любви, так рассуждая о нём. Но мог ли жестокий человек, выбирая между защитой своей чести и унижением, выстрелить не в любовника своей жены, а в свой собственный висок? Герой благородно отступает перед соперником, не принуждая жену к мукам- свойственен ли такой поступок самолюбивому характеру?
    Итак, в рассказе «Кавказ» цикла «Тёмные аллеи» Бунин Иван Алексеевич показывает читателю одну из граней чувства любви, любви как смысл жизни.

Кавказ

ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ РАССКАЗА И. А. БУНИНА «КАВКАЗ»

Рассказ Ивана Алексеевича Бунина «Кавказ» является одним из самых известных из цикла «Темные аллеи» и на сегодняшний день входит в школьную программу. На примере этого текста учащиеся изучают художественное мастерство автора в создании пейзажа, который сопровождает описываемые события из жизни героев, составляющих любовный треугольник. Однако сюжетный финальный поворот оставляет у читательской аудитории вопросы. Существуют научные работы, изучающие отдельные аспекты этой новеллы. Количество же комплексных филологических исследований по данному произведению невелико. Основная задача данной статьи – выявление и интерпретация подтекста.
На небольшом художественном материале Бунин разворачивает настоящую трагедию отношений. «Ничего лишнего» – это своего рода завет писателя самому себе. Именно такая особенность писательского стиля заставляет читателя посмотреть вглубь текста, чтобы раскрыть авторский замысел в создании образов героев, понять причины финала новеллы. В ходе филологического анализа мы предпримем попытку комплексного изучения произведения, определения потенциальных скрытых смыслов текста, которые позволят верно интерпретировать этот рассказ.
Новелла «Кавказ» написана 12 ноября 1937 г. Она является самой ранней из всего цикла «Темные аллеи» и помещена второй, после одноименного сборнику произведения. Такая позиция исследуемого рассказа свидетельствует о его высокой значимости для автора. В этом произведении отчетливо и ярко представлена тема всего цикла – невозможности, трагедии любви. Говоря об истории создания «Кавказа», необходимо выделить бунинскую оценку главной героини. В заметках «Происхождение моих рассказов» Иван Алексеевич упоминает следующее: «Написал этот рассказ, вспомнив, как однажды-лет сорок тому назад-уезжал из Москвы по Брянской дороге с женой одного офицера, с которой был в связи и которую он провожал на вокзале в Киев, к ее родителям, не зная, что я уже сижу в поезде, еду с ней до Тихоновой пустыни. Это была очаровательная, веселая, молоденькая, хорошенькая женщина с ямочками на щеках, решительно ничем не похожая на ту, что написана в «Кавказе», сплошь, кроме воспоминаний о вокзале, выдуманном; на Кавказском побережье я тоже никогда не был, только в Новороссийске и в Батуми. А муж ее вполне мог застрелиться так, как в рассказе, если бы узнал про измену» . Исходя из этого, можно заметить, что авторское описание реального возможного прототипа героини наполнено сплошь положительными характеристиками, а далее Бунин отвергает это соответствие с главной представительницей прекрасного пола в исследуемом рассказе. Значит, трактовка образа героини «Кавказа» имеет противоположную – негативную коннотацию.
В малом пространстве произведения заложен многочисленный подтекст. Для интерпретации новеллы «Кавказ» будем пользоваться понятиями «несобственно языковые скрытые смыслы» и «собственно языковые скрытые смыслы» . На наличие первых в тексте может указывать репрезентанты концептов. В рассказе Бунина главным концептом является «Кавказ». Он вынесен в заглавие произведения, что также свидетельствует о подтекстной информации. В сознании русской средней читательской аудитории Кавказ-это место, где долгое время происходили военные конфликты, офицеры погибали от вражеских пуль. Это место смерти известных писателей: Лермонтова, Бестужева-Марлинского. Главный герой рассказа также умирает именно здесь, но не в сражении, а по собственному желанию. Таким образом, в самом названии произведения актуализируется тема смерти. С другой стороны, Кавказ – это еще и место курортных романов, краткосрочных и мимолетных отношений. Именно сюда, в Сочи, в Гагры, в Геленджик едут герои-любовники. В данном случае актуализируется мотив измены.
Вернемся к самому концепту «Кавказ». В тексте он представлен различными репрезентантами. Например, открыткой, которую посылает главная героиня мужу. Так актуализируется представление о кажущейся внешней красоте и псевдоспокойствии их отношений. «Кавказ» – еще и горцы, населяющие его. Этим подчеркивается страсть и эмоциональность героев-любовников. Однако, в тексте присутствует и противоположный предыдущему репрезентант – покой. Именно на Кавказ сбегают влюбленные в поиске места для уединения и упоения друг другом. Они отстраняются от мира. Данная интерпретация доказывается также такими репрезентантами концепта «Кавказ», как деревня, побережье, первобытное место. С последним связан еще один, базовый, концепт «Рай». В исследуемом художественном тексте это понятие имеет пространное описание. Особенно частотно упоминание граната. У ряда христианских народов он является символом запретного плода, который вкусила Ева. Например, в «Песнь песней Соломона»: «Как лента алая губы твои и уста твои любезны; как половина гранатового яблока ланиты твои под кудрями волос» . Таким образом, главная героиня «Кавказа» сближается с проматерью, она также вкушает запретный плод, изменяя мужу. Присутствие в новелле символики граната является еще и аллюзией на прецедентный текст – «Гранатовый браслет» Куприна. Главный герой рассказа, как и офицер Бунина, стреляется из-за несчастной любви.
В описании кавказских пейзажей, первобытного рая для героев-любовников, встречается кипарис. Важно заметить, что он имеет подчеркнутый авторский колоризм – черный. У христиан кипарис является символом смерти, а также красоты, лишенной знания. Так и в отношениях главной героини с мужем присутствует обман, ведущий с гибели.
Еще один из авторских концептов новеллы «Кавказ» – это «Тайна». Его репрезентанты встречаются уже с первых строк: воровски остановился, незаметные номера, жил затворником, переулок возле Арбата (как нечто незаметное), запер на замок дверь, ключ от стола. Раскрытие тайны отношений героев-любовников приводит к трагедии, к смерти офицера.
Реализуется в тексте и базовый концепт «Время». Перед отъездом влюбленных происходит его постоянный подсчет: была за эти дни всего три раза, выходила поспешно, прожить 3-4 недели, не верили до последней минуты. Далее, на отдыхе, жизнь героев-любовников становится размеренной, точность в описании времени отсутствует: просыпался рано, лежали до самого завтрака, на закате громоздились облака, ночи были теплы.
Для определения образа офицера важно рассмотреть его как лингвокультурный типаж. Его внешнее описание как военного человека весьма типично: высокая фигура, узкая шинель, замшевая перчатка, хозяйственное поведение. Исходя из этого, можно заключить о некоторых чертах характера героя: он закрыт, аккуратен, обострено чувство самоконтроля. «Я не перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!»,- узнаем мы о нем со слов жены. Финальный абзац рассказа «Кавказ» лишь подтверждает это. Офицер идеализирует понятие чести. Выбирая смерть, герой готовится к ней с присущим педантизмом, однако ждет, сомневается в решении. Об этом свидетельствуют ряд предикативных основ, объединенных в одном предложении.
Бунин переосмысливает лингвокультурный типаж «жена офицера». Покорность, верность, чувственность, нежность, – всего этого лишена главная героиня по отношению к мужу.
Среди знаков присутствия, указывающих на несобственно языковые скрытые смыслы, можно выделить также местоимения. В новелле «Кавказ» они выполняют номинативную функцию. Отсутствие имен у главных героев указывают на типичность ситуации, описанной в произведении. В речи героини часто используются неопределенные местоимения : «Мне кажется, что он что-то подозревает. Что он даже что-то знает. …Может быть, прочитал какое-нибудь ваше письмо. …Он почему-то следит за каждым моим шагом» . За счет них передается неуверенность, взволнованность, хаос мыслей. Особо подчеркнута в тексте ситуация, когда героиня начинается обращаться на «ты» с любовником, тем самым разрушая границы запретного, переходя на интимный уровень взаимоотношений.
Большой пласт скрытых смыслов рассказа представлен единицами языка. На существование подтекста указывает сочетаемость слов в несвойственном им виде: «Воровски остановился» – помимо значения «незаметно» актуализируется сема «вор», под которым предполагается герой-любовник, крадущий замужнюю даму; «бледна прекрасной бледностью» – подчеркивается не только принадлежность героини к высшему обществу, но и болезненное, взволнованное состояние, также ассоциативно она сближается с образом мертвеца как духовно падшего из-за за измены человека . Антонимичные понятия реализуются в сочетании «безнадежно-счастливый вопль». Его трактовка о счастье «здесь и сейчас» при полном понимании о дальнейшей безвыходности положения вполне применима к ситуации с героями-любовниками.
Для определения собственно языковых скрытых смыслов следует обратить внимание на позицию синтаксической однородности. В последнем абзаце автор показывает поведение офицера перед смертью: «На другой день по приезде в Сочи, он купался в море, потом брился, надел чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в гостинице на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с шартрезом, не спеша выкурил сигару». Это предложение может рассматриваться как сложносочиненное. В нем 7 однородных членов разных видовых форм,7 предикативных основ. То есть оно не объясняет причин поступка героя, но является знаком присутствия скрытой информации: офицер продумал свои действия, однако все еще колеблется в решении о самоубийстве.
В описании героини наблюдаются морфологические видоизменения языковых единиц: вуалька, зонтик, шляпка. Намеренно подчеркнута ее инфантильность, трогательность, присущая детской речи. Специфической чертой авторского стиля является употребление творительного падежа в компаративной конструкции, в которой творительный падеж выполняет функции других падежей: «бледна прекрасной бледностью»,- здесь динамизм описания достигается за счет повтора одного и того же корня .
В рассказе «Кавказ» среди собственно языковых знаков присутствия подтекста выделяются однотипные грамматические формы. Их реализация позволяет добиться создания ритма, также как распространение простого предложения однородными второстепенными членами: «Горячее солнце было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился, расходился и таял душистый туман». В первом предложении роль вспомогательного ритмообразующего средства выполняет флексия -о- кратких прилагательных единственного числа среднего рода, а основной ритмический рисунок создается двух- и трехслоговостью самих лексем.
Среди фонетических повторов новеллы встречаются такой, как «гребни гор», в значении «острый», «опасный». «По ночам надвигались с гор страшные тучи, шла злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов разверзались волшебные зеленые бездны, и раскатывались в небесных высотах допотопные удары грома»,- пример описания природы как средства эмоционального нагнетания перед приездом мужа и трагическим финалом. Автор добивается соответствующего настроения за счет повтора звуков с, ш,р,ч. Иной же эффект он создает в описании города перед отъездом героев-любовников: « В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето уже прошло». Трансляция фонетических повторов позволяет добиться ощущения шума, суматохи, которую испытывали влюбленные до отправления на Кавказ. Также повторы употребляются на лексическом уровни. «Я ни перед чем не остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера». Дважды подчеркнутое «честь» выражает модальность героя к этому понятию, обнаруживает чрезвычайное высокое значение для него. В рассказе часто повторяются лексические единицы с основой «холод»:
– «Я знал это побережье, жил когда-то некоторое время возле Сочи, – молодой, одинокий – на всю жизнь запомнил те осенние вечера среди черных кипарисов, у холодных серых волн»;
– «В Москве шли холодные дожди…»;
– «Ударил второй звонок – я похолодел от страха…» .
Даная лексема вмещает в себя значения бесприютности, ее упоминание встречается только перед отъездом героев-любовников на теплое побережье-подобие рая. Холод есть и в отношениях мужа и жены. При описании кавказского пейзажа, напротив, используются языковые единицы со значением тепла, жара: «кипел ее блеск». «горячее солнце», «знойный сумрак». Страсть кипит и между влюбленными.
В новелле постоянно повторяется цифра 3: три главных героя, любовники видятся три раза до отъезда на побережье, трижды звенит звонок перед отправлением поезда, упоминаются три черноморских города – Геленджик, Сочи, Гагры. Символика этого числа, сакрального для христиан, сближает рассказ с библейской историей об отречении апостола Петра от Христа. Героиня отрекается от мужа, совершая прелюбодеяние. Библейская тема возникает при прощании офицера с женой на вокзале. Он целует и крестит ее перед расставанием.
В результате исследования рассказа И. А. Бунина «Кавказ» мы выяснили причины его трагического финала: в сознании офицера его честь и любовь были преданы его женой путем измены, а единственным выходом из экзестенциального тупика явилось самоубийство из двух (!) револьверов. В ходе филологического анализа новеллы были обнаружены скрытые смыслы, необходимые для понимания образов главных героев, а также для верной интерпретации событий произведения. Проанализированы и лингвистические единицы текста, которые доказывают предположения, изложенные ранее. Попытка осуществить комплексный анализ рассказа «Бунин» прошла успешно, однако имеет место дальнейшее его изучение и интерпретация.

Кавказ

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

0

53

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  ЧИТАЕМ БУНИНА

Иван Бунин

Тёмные аллеи


Баллада

Под большие зимние праздники был всегда, как баня, натоплен деревенский дом и являл картину странную, ибо состояла она из просторных и низких комнат, двери которых все были раскрыты напролет, – от прихожей до диванной, находившейся в самом конце дома, – и блистала в красных углах восковыми свечами и лампадами перед иконами.

Под эти праздники в доме всюду мыли гладкие дубовые полы, от топки скоро сохнувшие, а потом застилали их чистыми попонами, в наилучшем порядке расставляли по своим местам сдвинутые на время работы мебели, а в углах, перед золочеными и серебряными окладами икон, зажигали лампады и свечи, все же прочие огни тушили. К этому часу уже темно синела зимняя ночь за окнами и все расходились по своим спальным горницам. В доме водворялась тогда полная тишина, благоговейный и как бы ждущий чего-то покой, как нельзя более подобающий ночному священному виду икон, озаренных скорбно и умилительно.

Зимой гостила иногда в усадьбе странница Машенька, седенькая, сухенькая и дробная, как девочка. И вот только она одна во всем доме не спала в такие ночи: придя после ужина из людской в прихожую и сняв с своих маленьких ног в шерстяных чулках валенки, она бесшумно обходила по мягким попонам все эти жаркие, таинственно освещенные комнаты, всюду становилась на колени, крестилась, кланялась перед иконами, а там опять шла в прихожую, садилась на черный ларь, спокон веку стоявший в ней, и вполголоса читала молитвы, псалмы или же просто говорила сама с собой. Так и узнал я однажды про этого «Божьего зверя, Господня волка»: услыхал, как молилась ему Машенька.

Мне не спалось, я вышел поздней ночью в зал, чтобы пройти в диванную и взять там что-нибудь почитать из книжных шкапов. Машенька не слыхала меня. Она что-то говорила, сидя в темной прихожей. Я, приостановясь, прислушался. Она наизусть читала псалмы.

– Услышь, Господи, молитву мою и внемли воплю моему, – говорила она без всякого выражения. – Не будь безмолвен к слезам моим, ибо странник я у Тебя и пришлец на земле, как и все отцы мои…

Скажите Богу: как страшен Ты в делах Твоих!

Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится… На аспида и василиска наступишь, попрешь льва и дракона…

На последних словах она тихо, но твердо повысила голос, произнесла их убежденно: попрешь льва и дракона. Потом помолчала и, медленно вздохнув, сказала так, точно разговаривала с кем-то:

– Ибо Его все звери в лесу и скот на тысяче гор…

Я заглянул в прихожую: она сидела на ларе, ровно спустив с него маленькие ноги в шерстяных чулках и крестом держа руки на груди. Она смотрела перед собой, не видя меня. Потом подняла глаза к потолку и раздельно промолвила:

– И ты, Божий зверь, Господень волк, моли за нас Царицу Небесную.

Я подошел и негромко сказал:

– Машенька, не бойся, это я.

Она уронила руки, встала, низко поклонилась:

– Здравствуйте, сударь. Нет-с, я не боюсь. Чего ж мне бояться теперь? Это в младости глупа была, всего боялась. Темнозрачный бес смущал.

– Сядь, пожалуйста, – сказал я.

– Никак нет, – ответила она. – Я постою-с.

Я положил руку на ее костлявое плечико с большой ключицей, заставил ее сесть и сел с ней рядом.

– Сиди, а то я уйду. Скажи, кому это ты молилась? Разве есть такой святой – Господний волк?

Она опять хотела встать. Я опять удержал ее:

– Ах какая ты! А еще говоришь, что не боишься ничего! Я тебя спрашиваю: правда, что есть такой святой?

Она подумала. Потом серьезно ответила:

– Стало быть, есть, сударь. Есть же зверь Тигр-Ефрат. Раз в церкви написан, стало быть, есть. Я сама его видела-с.

– Как видела? Где? Когда?

– Давно, сударь, в незапамятный срок. А где – и сказать не умею: помню одно – мы туда трое суток ехали. Было там село Крутые Горы. Я и сама дальняя, – может, изволили слышать: рязанская, – а тот край еще ниже будет, в Задонщине, и уж какая там местность грубая, тому и слова не найдешь. Там-то и была заглазная деревня наших князей, ихнего дедушки любимая, – целая, может, тысяча глиняных изб по голым буграм-косогорам, а на самой высокой горе, на венце ее, над рекой Каменной, господский дом, тоже голый весь, трехъярусный, и церковь желтая, колонная, а в той церкви этот самый Божий волк: посередь, стало быть, плита чугунная над могилой князя, им зарезанного, а на правом столпе – он сам, этот волк, во весь свой рост и склад написанный: сидит в серой шубе на густом хвосту и весь тянется вверх, упирается передними лапами в земь – так и зарит в глаза: ожерелок седой, остистый, толстый, голова большая, остроухая, клыками оскаленная, глаза ярые, кровавые, округ же головы золотое сияние, как у святых и угодников. Страшно даже вспомнить такое диво дивное! До того живой сидит, глядит, будто вот-вот на тебя кинется!

– Постой, Машенька, – сказал я, – я ничего не понимаю, зачем же и кто этого страшного волка в церкви написал? Говоришь – он зарезал князя: так почему ж он святой и зачем ему быть надо княжеской могилой? И как ты попала туда, в это ужасное село? Расскажи все толком.

И Машенька стала рассказывать:

– Попала я, сударь, туда по той причине, что была тогда крепостной девушкой, при доме наших князей прислуживала. Была я сирота, родитель мой, баяли, какой-то прохожий был, – беглый, скорее всего, – незаконно обольстил мою матушку, да и скрылся бог весть куда, а матушка, родивши меня, вскорости скончалась. Ну и пожалели меня господа, взяли с дворни в дом, как только сравнялось мне тринадцать лет, и приставили на побегушки к молодой барыне, и я так чем-то полюбилась ей, что она меня ни на час не отпускала от своей милости. Вот она-то и взяла меня с собой в вояж, как задумал молодой князь съездить с ней в свое дедовское наследие, в эту самую заглазную деревню, в Крутые Горы. Была та вотчина в давнем запустении, в безлюдии, – так и стоял дом забитый, заброшенный с самой смерти дедушки, – ну и захотели наши молодые господа проведать ее. А какой страшной смертью помер дедушка, о том всем нам было ведомо по преданию.

В зале что-то слегка треснуло и потом упало, чуть стукнуло. Машенька скинула ноги с ларя и побежала в зал: там уже пахло гарью от упавшей свечи. Она замяла еще чадивший свечной фитиль, затоптала затлевший ворс попоны и, вскочив на стул, опять зажгла свечу от прочих горевших свечей, воткнутых в серебряные лунки под иконой, и приладила ее в ту, из которой она выпала: перевернула ярким пламенем вниз, покапала в лунку потекшим, как горячий мед, воском, потом вставила, ловко сняла тонкими пальцами нагар с других свечей и опять соскочила на пол.

– Ишь как весело затеплилось, – сказала она, крестясь и глядя на ожившее золото свечных огоньков. – И какой дух-то церковный пошел!

Пахло сладким чадом, огоньки трепетали, лик образа древне глядел из-за них в пустом кружке серебряного оклада. В верхние, чистые стекла окон, густо обмерзших снизу серым инеем, чернела ночь, и близко белели отягощенные снежными пластами лапы ветвей в палисаднике. Машенька посмотрела на них, еще раз перекрестилась и вошла опять в прихожую.

– Почивать вам пора, сударь, – сказала она, садясь на ларь и сдерживая зевоту, прикрывая рот своей сухой ручкой. – Ночь-то уж грозная стала.

– Почему грозная?

– А потому, что потаенная, когда лишь алектор, петух, по-нашему, да еще нощный вран, сова, может не спать. Тут сам Господь землю слушает, самые главные звезды начинают играть, проруби мерзнут по морям и рекам.

– А что ж ты сама не спишь по ночам?

– И я, сударь, сколько надобно, сплю. Старому человеку много ли сна полагается? Как птице на ветке.

– Ну, ложись, только доскажи мне про этого волка.

– Да ведь это дело темное, давнее, сударь, – может, баллада одна.

– Как ты сказала?

– Баллада, сударь. Так-то все наши господа говорили, любили эти баллады читать. Я, бывало, слушаю – мороз по голове идет:

    Воет сыр-бор за горою,
    Метет в белом поле,
    Стала вьюга-непогода,
    Запала дорога…

До чего хорошо, Господи!

– Чем хорошо, Машенька?

– Тем и хорошо-с, что сам не знаешь чем. Жутко.

– В старину, Машенька, все жутко было.

– Как сказать, сударь? Может, и правда, что жутко, да теперь-то все мило кажется. Ведь когда это было? Уж так-то давно, – все царства-государства прошли, все дубы от древности рассыпались, все могилки сровнялись с землей. Вот и это дело, – на дворне его слово в слово сказывали, а правду ли? Дело это будто еще при великой царице было, и будто оттого князь в Крутых Горах сидел, что она на него за что-то разгневалась, заточила его вдаль от себя, и он очень лют сделался – пуще всего на казнь рабов своих и на любовный блуд. Очень еще в силе был, а касательно наружности отлично красив, и будто бы не было ни на дворне у него, ни по деревням его ни одной девушки, какую бы он к себе, в свою сераль, на первую ночь не требовал. Ну вот и впал он в самый страшный грех: польстился даже на новобрачную сына своего родного. Тот в Петербурге в царской военной службе был, а когда нашел себе суженую, получил от родителя разрешение на брак и женился, то, стало быть, приехал с новобрачной к нему на поклон, в эти самые Крутые Горы. А он и прельстись на нее. Про любовь, сударь, недаром поется:

    Жар любви во всяком царстве,
    Любится земной весь круг…

И какой же может быть грех, если хоть и старый человек мышлит о любимой, вздыхает о ней? Да ведь тут-то дело совсем иное было, тут вроде как родная дочь была, а он на блуд простирал алчные свои намерения.

– Ну и что же?

– А то, сударь, что, заметивши такой родительский умысел, решил молодой князь тайком бежать. Подговорил конюхов, задарил их всячески, приказал к полночи запрячь тройку порезвей, вышел, крадучись, как только заснул старый князь, из родного дома, вывел молодую жену – и был таков. Только старый князь и не думал спать: он еще с вечера все узнал от своих наушников и немедля в погоню пошел. Ночь, мороз несказанный, аж кольца округ месяца лежат, снегов в степи выше роста человеческого, а ему все нипочем: летит, весь увешанный саблями и пистолетами, верхом на коне, рядом со своим любимым доезжачим, и уж видит впереди тройку с сыном. Кричит, как орел: стой, стрелять буду! А там не слушают, гонят тройку во весь дух и пыл. Стал тогда старый князь стрелять в лошадей и убил на скаку сперва одну пристяжную, правую, потом другую, левую, и уж хотел коренника свалить, да глянул вбок и видит: несется на него по снегам, под месяцем, великий, небывалый волк, с глазами как огонь, красными и с сияньем округ головы! Князь давай палить и в него, а он даже глазом не моргнул: вихрем нанесся на князя, прянул к нему на грудь – и в единый миг пересек ему кадык клыком.

– Ах, какие страсти, Машенька, – сказал я. – Истинно баллада!

– Грех, не смейтесь, сударь, – ответила она. – У Бога всего много.

– Не спорю, Машенька. Только странно все-таки, что написали этого волка как раз возле могилы князя, зарезанного им.

– Его написали, сударь, по собственному желанию князя: его домой еще живого привезли, и он успел перед смертью покаяться и причастье принять, а в последний свой миг приказал написать того волка в церкви над своей могилой: в назидание, стало быть, всему потомству княжескому. Кто ж его мог по тем временам ослушаться? Да и церковь-то была его домашняя, им самим строенная.

3 февраля 1938

http://horosheekino.ru/images/line.gif

Баллада (3 февраля 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6175, 20 февраля.

В заметках «Происхождение моих рассказов» Бунин пишет, что из его «писаний» некоторые ему «особенно дороги, кажутся особенно восхитительны — и вот „Баллада“ в числе таких. А меж тем написать его, как и многие другие рассказы… побудила меня нужда в деньгах… Бог дал быстро выдумать нечто совершенно прекрасное (с вымышленной странницей Машенькой, главной прелестью рассказа, с её дивным ночным бдением, дивной речью)» (Бунин, т. 9, с. 371—372). По словам Бунина, «„Баллада“ выдумана вся, от слова до слова — и сразу, в один час: как-то проснулся в Париже с мыслью, что непременно надо что-нибудь <дать> в „Последние новости“, должен там; выпил кофе, сел за стол — и вдруг ни с того ни с сего стал писать, сам не зная, что будет дальше. А рассказ чудесный»

0

54

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  ЧИТАЕМ БУНИНА

Иван Бунин

Тёмные аллеи

СТЁПА

Перед вечером, по дороге в Чернь, молодого купца Красильщикова захватил ливень с грозой.

Он, в чуйке с поднятым воротом и глубоко надвинутом картузе, с которого текло струями, шибко ехал на беговых дрожках, сидя верхом возле самого щитка, крепко упёршись ногами в высоких сапогах в переднюю ось, дёргая мокрыми, застывшими руками мокрые, скользкие ремённые вожжи, торопя и без того резвую лошадь; слева от него, возле переднего колеса, крутившегося в целом фонтане жидкой грязи, ровно бежал, длинно высунув язык, коричневый пойнтер.

Сперва Красильщиков гнал по чернозёмной колее вдоль шоссе, потом, когда она превратилась в сплошной серый поток с пузырями, свернул на шоссе, задребезжал по его мелкому щебню. Ни окрестных полей, ни неба уже давно не было видно за этим потопом, пахнущим огуречной свежестью и фосфором; перед глазами то и дело, точно знамение конца мира, ослепляющим рубиновым огнём извилисто жгла сверху вниз по великой стене туч резкая, ветвистая молния, а над головой с треском летел шипящий хвост, разрывавшийся вслед затем необыкновенными по своей сокрушающей силе ударами. Лошадь каждый раз вся дёргалась от них вперёд, прижимая уши, собака шла уже скоком… Красильщиков рос и учился в Москве, кончил там университет, но, когда приезжал летом в свою тульскую усадьбу, похожую на богатую дачу, любил чувствовать себя помещиком-купцом, вышедшим из мужиков, пил лафит и курил из золотого портсигара, а носил смазные сапоги, косоворотку и поддёвку, гордился своей русской статью, и теперь, в ливне и грохоте, чувствуя, как у него холодно льёт с козырька и носа, полон был энергичного удовольствия деревенской жизни. В это лето он часто вспоминал лето в прошлом году, когда он, из-за связи с одной известной актрисой, промучился в Москве до самого июля, до отъезда её в Кисловодск: безделье, жара, горячая вонь и зелёный дым от пылающего в железных чанах асфальта в развороченных улицах, завтраки в Троицком низке с актёрами Малого театра, тоже собиравшимися на Кавказ, потом сидение в кофейне Трамблэ, вечером ожиданье её у себя в квартире с мебелью в чехлах, с люстрами и картинами в кисее, с запахом нафталина… Летние московские вечера бесконечны, темнеет только к одиннадцати, и вот ждёшь, ждёшь — её всё нет. Потом наконец звонок — и она, во всей своей летней нарядности, и её задыхающийся голос: «Прости, пожалуйста, весь день пластом лежала от головной боли, совсем завяла твоя чайная роза, так спешила, что лихача взяла, голодна ужасно…»

Когда ливень и сотрясающиеся перекаты грома стали стихать, отходить и кругом стало проясняться, впереди, влево от шоссе, показался знакомый постоялый двор старика-вдовца, мещанина Пронина. До города оставалось ещё двадцать вёрст, — надо перегодить, подумал Красильщиков, лошадь вся в мыле и ещё неизвестно, что будет опять, ишь какая чернота в ту сторону и все ещё загорается… На переезде к постоялому двору он на рысях свернул и осадил возле деревянного крыльца.

— Дед! — громко крикнул он. — Принимай гостя!

Но окна в бревенчатом доме под железной ржавой крышей были темны, на крик никто не отозвался. Красильщиков замотал на щиток вожжи, поднялся на крыльцо вслед за вскочившей туда грязной и мокрой собакой, — вид у неё был бешеный, глаза блестели ярко и бессмысленно, — сдвинул с потного лба картуз, снял отяжелевшую от воды чуйку, кинул её на перила крыльца и, оставшись в одной поддёвке с ремённым поясом в серебряном наборе, вытер пёстрое от грязных брызг лицо и стал счищать кнутовищем грязь с голенищ. Дверь в сенцы была отворена, но чувствовалось, что дом пуст. Верно, скотину убирают, подумал он и, разогнувшись, посмотрел в поле: не ехать ли дальше? Вечерний воздух был неподвижен и сыр, с разных сторон бодро били вдали перепела в отягчённых влагой хлебах, дождь перестал, но надвигалась ночь, небо и земля угрюмо темнели, за шоссе, за низкой чернильной грядой леса, ещё гуще и мрачней чернела туча, широко и зловеще вспыхивало красное пламя — и Красильщиков шагнул в сенцы, нашарил в темноте дверь в горницу. Но горница была темна и тиха, только где-то постукивали рублёвые часы на стене. Он хлопнул дверью, повернул налево, нашарил и отворил другую, в избу: опять никого, одни мухи сонно и недовольно загудели в жаркой темноте на потолке.

— Как подохли! — вслух сказал он — и тотчас услыхал скорый и певучий, полудетский голос соскользнувшей в темноте с нар Степы, дочери хозяина:

— Это вы, Василь Ликсеич? А я тут одна, стряпуха поругалась с палашей и ушла домой, а папаша взяли работника и уехали по делу в город, вряд ли и вернутся нынче… Напугалась грозы до смерти, а тут, слышу, кто-й-то подъехал, ещё пуще испугалась… Здравствуйте, извините меня, пожалуйста…

Красильщиков чиркнул спичкой, осветил её чёрные глаза и смуглое личико:

— Здравствуй, дурочка. Я тоже еду в город, да, вишь, что делается, заехал переждать… А ты, значит, думала, разбойники подъехали?

Спичка стала догорать, но ещё видно было это смущённо улыбающееся личико, коралловое ожерелье на шейке, маленькие груди под жёлтеньким ситцевым платьем… Она была чуть не вдвое меньше его ростом и казалась совсем девочкой.

— Я сейчас лампу зажгу, — поспешно заговорила она, смутясь ещё больше от зоркого взгляда Красильщикова, и кинулась к лампочке над столом. — Вас сам Бог послал, что бы я тут делала одна, — певуче говорила она, поднявшись на цыпочки и неловко вытягивая из зубчатой решётки лампочки, из её жестяного кружка, стекло.

Красильщиков зажёг другую спичку, глядя на её вытянувшуюся и изогнувшуюся фигурку.

— Погоди, не надо, — вдруг сказал он, бросая спичку, и взял её за талию. — Постой, повернись-ка на минутку ко мне…

Она со страхом глянула на него через плечо, уронила руки и повернулась. Он притянул её к себе, — она не вырывалась, только дико и удивлённо откинула голову назад. Он сверху, прямо и твёрдо заглянул сквозь сумрак в глаза ей и засмеялся:

— Ещё пуще испугалась?

— Василь Ликсеич… — пробормотала она умоляюще и потянулась из его рук.

— Погоди. Разве я тебе не нравлюсь? Ведь знаю, всегда рада, когда я заезжаю.

— Лучше вас на свете нету, — выговорила она тихо и горячо.

— Ну вот видишь…

Он длительно поцеловал её в губы, и руки его скользнули ниже.

— Василь Ликсеич… за-ради Христа… Вы забыли, ваша лошадь так и осталась под крыльцом… папаша заедут… Ах, не надо!

Через полчаса он вышел из избы, отвёл лошадь во двор, поставил её под навес, снял с неё уздечку, задал ей мокрой накошенной травы из телеги, стоявшей посреди двора, и вернулся, глядя на спокойные звезды в расчистившемся небе. В жаркую темноту тихой избы все ещё заглядывали с разных сторон слабые, далёкие зарницы. Она лежала на нарах, вся сжавшись, уткнув голову в грудь, горячо наплакавшись от ужаса, восторга и внезапности того, что случилось. Он поцеловал её мокрую, солёную от слёз щеку, лёг навзничь и положил её голову к себе на плечо, правой рукой держа папиросу. Она лежала смирно, молча, он, куря, ласково и рассеянно приглаживал левой рукой её волосы, щекотавшие ему подбородок… Потом она сразу заснула. Он лежал, глядя в темноту, и самодовольно усмехался: «А папаша в город уехали…» Вот тебе и уехали! Скверно, он все сразу поймёт — такой сухенький и быстрый старичок в серенькой поддёвочке, борода белоснежная, а густые брови ещё совсем чёрные, взгляд необыкновенно живой, говорит, когда пьян, без умолку, а все видит насквозь…

Он без сна слежал до того часа, когда темнота избы стала слабо светлеть посередине, между потолком и полом. Повернув голову, он видел зеленовато белеющий за окнами восток и уже различал в сумраке угла над столом большой образ угодника в церковном облачении, его поднятую благословляющую руку и непреклонно грозный взгляд. Он посмотрел на неё: лежит, все так же свернувшись, поджав ноги, все забыла во сне! Милая и жалкая девчонка…

Когда в небе стало совсем светло и петух на разные голоса стал орать за стеной, он сделал движение подняться. Она вскочила и, полусидя боком, с расстёгнутой грудью, со спутанными волосами, уставилась на него ничего не понимающими глазами.

— Степа, — сказал он осторожно. — Мне пора.

— Уж едете? — прошептала она бессмысленно.

И вдруг пришла в себя и крест-накрест ударила себя в грудь руками:

— Куда ж вы едете? Как же я теперь буду без вас? Что ж мне теперь делать?

— Степа, я опять скоро приеду…

— Да ведь папаша будут дома, — как же я вас увижу! Я бы в лес за шоссе пришла, да как же мне отлучиться из дому?

Он, стиснув зубы, опрокинул её навзничь. Она широко разбросила руки, воскликнула в сладком, как бы предсмертном отчаянии: «Ах!»

Потом он стоял перед нарами, уже в поддёвке, в картузе, с кнутом в руке, спиной к окнам, к густому блеску только что показавшегося солнца, а она стояла на нарах на коленях и, рыдая, по-детски и некрасиво раскрывая рот, отрывисто выговаривала:

— Василь Ликсеич… за-ради Христа… за-ради самого царя небесного, возьмите меня замуж! Я вам самой последней рабой буду! У порога вашего буду спать — возьмите! Я бы и так к вам ушла, да кто ж меня так пустит! Василь Ликсеич…

— Замолчи, — строго сказал Красильщиков. — На днях приеду к твоему отцу и скажу, что женюсь на тебе. Слышала?

Она села на ноги, сразу оборвав рыдания, тупо раскрыла мокрые лучистые глаза:

— Правда?

— Конечно, правда.

— Мне на Крещенье уж шестнадцатый пошёл, — поспешно сказала она.

— Ну вот, значит, через полгода и венчаться можно…

Воротясь домой, он тотчас стал собираться и к вечеру уехал на тройке на железную дорогу. Через два дня он был уже в Кисловодске.

5 октября 1938

http://horosheekino.ru/images/line.gif

Стёпа (5 октября 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6419, 23 октября.

О возникновении замысла этого рассказа Бунин писал: «Представилось почему-то, что еду на беговых дрожках от имения брата Евгения (на границе Тульской губернии) за семь верст на станцию „Боборыкино“ в проливной дождь. Затем — сумерки, постоялый двор купца Алисова (молодого и бездетного) и какой-то человек, остановившийся возле этого постоялого двора и на крыльце счищающий кнутовищем грязь с высоких сапог. Все остальное как-то само собой сложилось — неожиданно». Бунин говорит, что ему хотелось как-то кончить «это неожиданное страшное и блаженное событие в полудетской жизни… милой, жалкой девочки, столь чудесно и тоже совсем неожиданно выдуманной, но чувствовал, что непременно надо кончить как-то хорошо, пронзительно, — и вдруг, не думая, посчастливилось кончить именно так».

0

55

http://modernlib.ru/template/img/book.gif ЧИТАЕМ БУНИНА

Иван Бунин

Тёмные аллеи

МУЗА

Я был тогда уже не первой молодости, но вздумал учиться живописи, — у меня всегда была страсть к ней, — и, бросив своё имение в Тамбовской губернии, провёл зиму в Москве: брал уроки у одного бездарного, но довольно известного художника, неопрятного толстяка, отлично усвоившего себе всё, что полагается: длинные волосы, крупными сальными кудрями закинутые назад, трубка в зубах, бархатная гранатовая куртка, на башмаках грязно-серые гетры, — я их особенно ненавидел, — небрежность в обращении, снисходительное поглядывание прищуренными глазами на работу ученика и это как бы про себя:

— Занятно, занятно… Несомненные успехи…

Жил я на Арбате, рядом с рестораном «Прага», в номерах «Столица». Днём работал у художника и дома, вечера нередко проводил в дешёвых ресторанах с разными новыми знакомыми из богемы, и молодыми и потрёпанными, но одинаково приверженными бильярду и ракам с пивом… Неприятно и скучно я жил! Этот женоподобный, нечистоплотный художник, его «артистически» запущенная, заваленная всякой пыльной бутафорией мастерская, эта сумрачная «Столица»… В памяти осталось: непрестанно валит за окнами снег, глухо гремят, звонят по Арбату конки, вечером кисло воняет пивом и газом в тускло освещённом ресторане… Не понимаю, почему я вёл такое жалкое существование, — был я тогда далеко не беден.

Но вот однажды в марте, когда я сидел дома, работая карандашами, и в отворённые фортки двойных рам несло уже не зимней сыростью мокрого снега и дождя, не по-зимнему цокали по мостовой подковы и как будто музыкальнее звонили конки, кто-то постучал в дверь моей прихожей. Я крикнул: кто там? — но ответа не последовало. Я подождал, опять крикнул — опять молчание, потом новый стук. Я встал, отворил: у порога стоит высокая девушка в серой зимней шляпке, в сером прямом пальто, в серых ботиках, смотрит в упор, глаза цвета жёлудя, на длинных ресницах, на лице и на волосах под шляпкой блестят капли дождя и снега; смотрит и говорит:

— Я консерваторка, Муза Граф. Слышала, что вы интересный человек, и пришла познакомиться. Ничего не имеете против?

Довольно удивлённый, я ответил, конечно, любезностью:

— Очень польщён, милости прошу. Только должен предупредить, что слухи, дошедшие до вас, вряд ли правильны: ничего интересного во мне, кажется, нет.

— Во всяком случае, дайте мне войти, не держите меня перед дверью, — сказала она, все так же прямо смотря на меня. — Польщены, так принимайте.

И, войдя, стала, как дома, снимать перед моим серо-серебристым, местами почерневшим зеркалом шляпку, поправлять ржавые волосы, скинула и бросила на стул пальто, оставшись в клетчатом фланелевом платье, села на диван, шмыгая мокрым от снега и дождя носом, и приказала:

— Снимите с меня ботики и дайте из пальто носовой платок.

Я подал платок, она утёрлась и протянула мне ноги.

— Я вас видела вчера на концерте Шора, — безразлично сказала она.

Сдерживая глупую улыбку удовольствия и недоумения, — что за странная гостья! — я покорно снял один за другим ботики. От неё ещё свежо пахло воздухом, и меня волновал этот запах, волновало соединение её мужественности со всем тем женственно-молодым, что было в её лице, в прямых глазах, в крупной и красивой руке, — во всём, что оглянул и почувствовал я, стаскивая ботики из-под её платья, под которым округло и полновесно лежали её колени, видя выпуклые икры в тонких серых чулках и удлинённые ступни в открытых лаковых туфлях.

Затем она удобно уселась на диване, собираясь, видимо, уходить не скоро. Не зная, что говорить, я стал расспрашивать, от кого и что она слышала про меня и кто она, где и с кем живёт. Она ответила.

— От кого и что слышала, неважно. Пошла больше потому, что увидела на концерте. Вы довольно красивы. А я дочь доктора, живу от вас недалеко, на Пречистенском бульваре.

Говорила она как-то неожиданно и кратко. Я, опять не зная, что сказать, спросил:

— Чаю хотите?

— Хочу, — сказала она. — И прикажите, если у вас есть деньги, купить у Белова яблок ранет, — тут, на Арбате. Только поторопите коридорного, я нетерпелива.

— А кажетесь такой спокойной.

— Мало ли что кажется…

Когда коридорный принёс самовар и мешочек с яблоками, она заварила чай, перетёрла чашки, ложечки…

А съевши яблоко и выпив чашку чаю, глубже подвинулась на диване и похлопала рукой возле себя:

— Теперь сядьте ко мне.

Я сел, она обняла меня, не спеша поцеловала в губы, отстранилась, посмотрела и, как будто убедившись, что я достоин того, закрыла глаза и опять поцеловала — старательно, долго.

— Ну вот, — сказала она как будто облегчённо. — Больше пока ничего нельзя. Послезавтра.

В номере было уже совсем темно, — только печальный полусвет от фонарей с улицы. Что я чувствовал, легко себе представить. Откуда вдруг такое счастье! Молодая, сильная, вкус и форма губ необыкновенные… Я как во сне слышал однообразный звон конок, цоканье копыт…

— Я хочу послезавтра пообедать с вами в «Праге», — сказала она. — Никогда там не была и вообще очень неопытна. Воображаю, что вы обо мне думаете. А на самом деле вы моя первая любовь.

— Любовь?

— А как же это иначе называется?

Ученье своё я, конечно, вскоре бросил, она своё продолжала кое-как. Мы не расставались, жили, как молодожёны, ходили по картинным галереям, по выставкам, слушали концерты и даже зачем-то публичные лекции… В мае я переселился, по её желанию, в старинную подмосковную усадьбу, где были настроены и сдавались небольшие дачи, и она стала ездить ко мне, возвращаясь в Москву в час ночи. Никак не ожидал я и этого — дачи под Москвой: никогда ещё не жил дачником, без всякого дела, в усадьбе, столь не похожей на наши степные усадьбы, и в таком климате.

Всё время дожди, кругом сосновые леса. То и дело в яркой синеве над ними скопляются белые облака, высоко перекатывается гром, потом начинает сыпать сквозь солнце блестящий дождь, быстро превращающийся от зноя в душистый сосновый пар… Все мокро, жирно, зеркально… В парке усадьбы деревья были так велики, что дачи, кое-где построенные в нём, казались под ними малы, как жилища под деревьями в тропических странах. Пруд стоял громадным черным зеркалом, наполовину затянут был зелёной ряской… Я жил на окраине парка, в лесу. Бревенчатая дача моя была не совсем достроена, — неконопаченые стены, неструганые полы, печи без заслонок, мебели почти никакой. И от постоянной сырости мои сапоги, валявшиеся под кроватью, обросли бархатом плесени.

Темнело по вечерам только к полуночи: стоит и стоит полусвет запада по неподвижным, тихим лесам. В лунные ночи этот полусвет странно мешался с лунным светом, тоже неподвижным, заколдованным. И по тому спокойствию, что царило всюду, по чистоте неба и воздуха, всё казалось, что дождя уже больше не будет. Но вот я засыпал, проводив её на станцию, — и вдруг слышал: на крышу опять рушится ливень с громовыми раскатами, кругом тьма и в отвес падающие молнии… Утром на лиловой земле в сырых аллеях пестрели тени и ослепительные пятна солнца, цокали птички, называемые мухоловками, хрипло трещали дрозды. К полудню опять парило, находили облака и начинал сыпать дождь. Перед закатом становилось ясно, на моих бревенчатых стенах дрожала, падая в окна сквозь листву, хрустально-золотая сетка низкого солнца. Тут я шёл на станцию встречать её. Подходил поезд, вываливались на платформу несметные дачники, пахло каменным углём паровоза и сырой свежестью леса, показывалась в толпе она, с сеткой, обременённой пакетами закусок, фруктами, бутылкой мадеры… Мы дружно обедали глаз на глаз. Перед её поздним отъездом бродили по парку. Она становилась сомнамбулична, шла, клоня голову на моё плечо. Чёрный пруд, вековые деревья, уходящие в звёздное небо… Заколдованно-светлая ночь, бесконечно-безмолвная, с бесконечно-длинными тенями деревьев на серебряных полянах, похожих на озёра.

В июне она уехала со мной в мою деревню, — не венчаясь, стала жить со мной, как жена, стала хозяйствовать. Долгую осень провела не скучая, в будничных заботах, за чтением. Из соседей чаще всего бывал у нас некто Завистовский, одинокий, бедный помещик, живший от нас верстах в двух, щуплый, рыженький, несмелый, недалёкий — и недурной музыкант. Зимой он стал появляться у нас чуть не каждый вечер. Я знал его с детства, теперь же так привык к нему, что вечер без него был мне странен. Мы играли с ним в шашки или же он играл с ней в четыре руки на рояли.

Перед Рождеством я как-то поехал в город. Возвратился уже при луне. И, войдя в дом, нигде не нашёл её. Сел за самовар один.

— А где барыня, Дуня? Гулять ушла?

— Не знаю-с. Их нету дома с самого завтрака.

— Оделись и ушли, — сумрачно сказала, проходя по столовой и не поднимая головы, моя старая нянька.

«Верно, к Завистовскому пошла, — подумал я, — верно, скоро придёт вместе с ним — уже семь часов…» И я пошёл и прилёг в кабинете и внезапно заснул — весь день мёрз в дороге. И так же внезапно очнулся через час — с ясной и дикой мыслью: «Да ведь она бросила меня! Наняла на деревне мужика и уехала на станцию, в Москву, — от неё все станется! Но, может быть, вернулась?» Прошёл по дому — нет, не вернулась. Стыдно прислуги…

Часов в десять, не зная, что делать, я надел полушубок, взял зачем-то ружьё и пошёл по большой дороге к Завистовскому, думая: «Как нарочно, и он не пришёл нынче, а у меня ещё целая страшная ночь впереди! Неужели правда уехала, бросила? Да нет, не может быть!» Иду, скрипя по наезженному среди снегов пути, блестят слева снежные поля под низкой, бедной луной… Свернул с большой дороги, пошёл к усадьбе Завистовского: аллея голых деревьев, ведущая к ней по полю, потом въезд во двор, слева старый, нищий дом, в доме темно… Поднялся на обледенелое крыльцо, с трудом отворил тяжёлую дверь в клоках обивки, — в прихожей краснеет открытая прогоревшая печка, тепло и темнота… Но темно и в зале.

— Викентий Викентич!

И он бесшумно, в валенках, появился на пороге кабинета, освещённого тоже только луной в тройное окно.

— Ах, это вы… Входите, входите, пожалуйста… А я, как видите, сумерничаю, коротаю вечер без огня…

Я вошёл и сел на бугристый диван.

— Представьте себе. Муза куда-то исчезла…

Он промолчал. Потом почти неслышным голосом:

— Да, да, я вас понимаю…

— То есть, что вы понимаете?

И тотчас, тоже бесшумно, тоже в валенках, с шалью на плечах, вышла из спальни, прилегавшей к кабинету, Муза.

— Вы с ружьём, — сказала она. — Если хотите стрелять, то стреляйте не в него, а в меня.

И села на другой диван, напротив.

Я посмотрел на её валенки, на колени под серой юбкой, — все хорошо было видно в золотистом свете, падавшем из окна, — хотел крикнуть: «Я не могу жить без тебя, за одни эти колени, за юбку, за валенки готов отдать жизнь!»

— Дело ясно и кончено, — сказала она. — Сцены бесполезны.

— Вы чудовищно жестоки, — с трудом выговорил я.

— Дай мне папиросу, — сказала она Завистовскому.

Он трусливо сунулся к ней, протянул портсигар, стал по карманам шарить спичек…

— Вы со мной говорите уже на «вы», — задыхаясь, сказал я, — вы могли бы хоть при мне не говорить с ним на «ты».

— Почему? — спросила она, подняв брови, держа на отлёте папиросу.

Сердце у меня колотилось уже в самом горле, било в виски. Я поднялся и, шатаясь, пошёл вон.

17 октября 1938

http://horosheekino.ru/images/line.gif

    Муза (17 октября 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6426, 30 октября.

Бунин писал: «Верстах в трех от нашей усадьбы, в сельце Озерки, в Елецком уезде, при большой дороге в Елец, было имение, принадлежавшее когда-то моей матери, потом помещику Логофету, а в моей юности его нищему сыну, пьянице, рыжему, тощему. Я изредка бывал у него, был однажды лунным зимним вечером, в доме, освещенном только луною, почему-то, — это всегда бывает неизвестно почему, — вспоминал иногда какой-то момент этого вечера и все хотел что-то присочинить к нему, вставить его в какой-то рассказ, который все не выдумывался. Все это вспомнилось мне однажды, в конце октября тридцать восьмого года в Beausoleil (над Монте-Карло), и вдруг пришел в голову и сюжет „Музы“ — как и почему, совершенно не понимаю: тут тоже все сплошь выдумано, — кроме того, что я когда-то часто и подолгу жил в Москве на Арбате в номерах „Столица“, а в юности был в зимний вечер у Логофета». «Вспомнилась гостиница „Столица“ на Арбате, в которой я не раз и подолгу жил, неожиданно заменил в ней себя каким-то человеком, вздумавшим стать художником, и никак не могу вспомнить, почему, откуда взялась эта странная Муза Граф, — никогда подобной не встречал. Жизнь художника на даче, подмосковные дни и ночи там — некоторое подобие (гораздо более поэтическое действительности) того недолгого времени, когда я гостил на даче писателя Телешова». «А Завистовский тоже выдуман, — не выдумана только его усадьба, на самом деле принадлежавшая когда-то нашей матери…».

0

56

http://modernlib.ru/template/img/book.gif ЧИТАЕМ БУНИНА

Иван Бунин

Тёмные аллеи

ПОЗДНИЙ ЧАС

Ах, как давно я не был там, сказал я себе. С девятнадцати лет. Жил когда-то в России, чувствовал её своей, имел полную свободу разъезжать куда угодно, и не велик был труд проехать каких-нибудь триста вёрст. А все не ехал, все откладывал. И шли и проходили годы, десятилетия. Но вот уже нельзя больше откладывать: или теперь, или никогда. Надо пользоваться единственным и последним случаем, благо час поздний и никто не встретит меня.

И я пошёл по мосту через реку, далеко видя все вокруг в месячном свете июльской ночи.

Мост был такой знакомый, прежний, точно я его видел вчера: грубо-древний, горбатый и как будто даже не каменный, а какой-то окаменевший от времени до вечной несокрушимости, — гимназистом я думал, что он был ещё при Батые. Однако о древности города говорят только кое-какие следы городских стен на обрыве под собором да этот мост. Всё прочее старо, провинциально, не более. Одно было странно, одно указывало, что всё-таки кое-что изменилось на свете с тех пор, когда я был мальчиком, юношей: прежде река была не судоходная, а теперь её, верно, углубили, расчистили; месяц был слева от меня, довольно далеко над рекой, и в его зыбком свете и в мерцающем, дрожащем блеске воды белел колёсный пароход, который казался пустым, — так молчалив он был, — хотя все его иллюминаторы были освещены, похожи на неподвижные золотые глаза и все отражались в воде струистыми золотыми столбами: пароход точно на них и стоял. Это было и в Ярославле, и в Суэцком канале, и на Ниле. В Париже ночи сырые, тёмные, розовеет мглистое зарево на непроглядном небе, Сена течёт под мостами чёрной смолой, но под ними тоже висят струистые столбы отражений от фонарей на мостах, только они трёхцветные: белое, синее и красное — русские национальные флаги. Тут на мосту фонарей нет, и он сухой и пыльный. А впереди, на взгорье, темнеет садами город, над садами торчит пожарная каланча. Боже мой, какое это было несказанное счастье! Это во время ночного пожара я впервые поцеловал твою руку и ты сжала в ответ мою — я тебе никогда не забуду этого тайного согласия. Вся улица чернела от народа в зловещем, необычном озарении. Я был у вас в гостях, когда вдруг забил набат и все бросились к окнам, а потом за калитку. Горело далеко, за рекой, но страшно жарко, жадно, спешно. Там густо валили чёрно-багровым руном клубы дыма, высоко вырывались из них кумачные полотнища пламени, поблизости от нас они, дрожа, медно отсвечивали в куполе Михаила Архангела. И в тесноте, в толпе, среди тревожного, то жалостливого, то радостного говора отовсюду сбежавшегося простонародья, я слышал запах твоих девичьих волос, шеи, холстинкового платья — и вот вдруг решился, взял, весь замирая, твою руку…

За мостом я поднялся на взгорье, пошёл в город мощёной дорогой.

В городе не было нигде ни единого огня, ни одной живой души. Всё было немо и просторно, спокойно и печально — печалью русской степной ночи, спящего степного города. Одни сады чуть слышно, осторожно трепетали листвой от ровного тока слабого июльского ветра, который тянул откуда-то с полей, ласково дул на меня. Я шёл — большой месяц тоже шёл, катясь и сквозя в черноте ветвей зеркальным кругом; широкие улицы лежали в тени — только в домах направо, до которых тень не достигала, освещены были белые стены и траурным глянцем переливались чёрные стекла; а я шёл в тени, ступал по пятнистому тротуару, — он сквозисто устлан был чёрными шёлковыми кружевами. У неё было такое вечернее платье, очень нарядное, длинное и стройное. Оно необыкновенно шло к её тонкому стану и черным молодым глазам. Она в нём была таинственна и оскорбительно не обращала на меня внимания. Где это было? В гостях у кого?

Цель моя состояла в том, чтобы побывать на Старой улице. И я мог пройти туда другим, ближним путём. Но я оттого свернул в эти просторные улицы в садах, что хотел взглянуть на гимназию. И, дойдя до неё, опять подивился: и тут всё осталось таким, как полвека назад; каменная ограда, каменный двор, большое каменное здание во дворе — все так же казённо, скучно, как было когда-то, при мне. Я помедлил у ворот, хотел вызвать в себе грусть, жалость воспоминаний — и не мог: да, входил в эти ворога сперва стриженный под гребёнку первоклассник в новеньком синем картузе с серебряными пальмочками над козырьком и в новой шинельке с серебряными пуговицами, потом худой юноша в серой куртке и в щегольских панталонах со штрипками; но разве это я?

Старая улица показалась мне только немного уже, чем казалась прежде. Всё прочее было неизменно. Ухабистая мостовая, ни одного деревца, по обе стороны запылённые купеческие дома, тротуары тоже ухабистые, такие, что лучше идти срединой улицы, в полном месячном свете… И ночь была почти такая же, как та. Только та была в конце августа, когда весь город пахнет яблоками, которые горами лежат на базарах, и так тепла, что наслаждением было идти в одной косоворотке, подпоясанной кавказским ремешком… Можно ли помнить эту ночь где-то там, будто бы в небе?

Я всё-таки не решился дойти до вашего дома. И он, верно, не изменился, но тем страшнее увидать его. Какие-то чужие, новые люди живут в нём теперь. Твой отец, твоя мать, твой брат — все пережили тебя, молодую, но в свой срок тоже умерли. Да и у меня все умерли; и не только родные, но и многие, многие, с кем я, в дружбе или приятельстве, начинал жизнь; давно ли начинали и они, уверенные, что ей и конца не будет, а всё началось, протекло и завершилось на моих глазах, — так быстро и на моих глазах! И я сел на тумбу возле какого-то купеческого дома, неприступного за своими замками и воротами, и стал думать, какой она была в те далёкие, наши с ней времена: просто убранные тёмные волосы, ясный взгляд, лёгкий загар юного лица, лёгкое летнее платье, под которым непорочность, крепость и свобода молодого тела… Это было начало нашей любви, время ещё ничем не омрачённого счастья, близости, доверчивости, восторженной нежности, радости…

Есть нечто совсем особое в тёплых и светлых ночах русских уездных городов в конце лета. Какой мир, какое благополучие! Бродит по ночному весёлому городу старик с колотушкой, но только для собственного удовольствия: нечего стеречь, спите спокойно, добрые люди, вас стережёт Божье благоволение, это высокое сияющее небо, на которое беззаботно поглядывает старик, бродя по нагретой за день мостовой и только изредка, для забавы, запуская колотушкой плясовую трель. И вот в такую ночь, в тот поздний час, когда в городе не спал только он один, ты ждала меня в вашем уже подсохшем к осени саду, и я тайком проскользнул в него: тихо отворил калитку, заранее отпертую тобой, тихо и быстро пробежал по двору и за сараем в глубине двора вошёл в пёстрый сумрак сада, где слабо белело вдали, на скамье под яблонями, твоё платье, и, быстро подойдя, с радостным испугом встретил блеск твоих ждущих глаз.

И мы сидели, сидели в каком-то недоумении счастья. Одной рукой я обнимал тебя, слыша биение твоего сердца, в другой держал твою руку, чувствуя через неё всю тебя. И было уже так поздно, что даже и колотушки не было слышно, — лёг где-нибудь на скамье и задремал с трубкой в зубах старик, греясь в месячном свете. Когда я глядел вправо, я видел, как высоко и безгрешно сияет над двором месяц и рыбьим блеском блестит крыша дома. Когда глядел влево, видел заросшую сухими травами дорожку, пропадавшую под другими яблонями, а за ними низко выглядывавшую из-за какого-то другого сада одинокую зелёную звезду, теплившуюся бесстрастно и вместе с тем выжидательно, что-то беззвучно говорившую. Но и двор и звезду я видел только мельком — одно было в мире: лёгкий сумрак и лучистое мерцание твоих глаз в сумраке.

А потом ты проводила меня до калитки, и я сказал:

— Если есть будущая жизнь и мы встретимся в ней, я стану там на колени и поцелую твои ноги за всё, что ты дала мне на земле.

Я вышел на середину светлой улицы и пошёл на своё подворье. Обернувшись, видел, что все ещё белеет в калитке.

Теперь, поднявшись с тумбы, я пошёл назад тем же путём, каким пришёл. Нет, у меня была, кроме Старой улицы, и другая цель, в которой мне было страшно признаться себе, но исполнение которой, я знал, было неминуемо. И я пошёл — взглянуть и уйти уже навсегда.

Дорога была опять знакома. Все прямо, потом влево, по базару, а с базара — по Монастырской — к выезду из города.

Базар как бы другой город в городе. Очень пахучие ряды. В Обжорном ряду, под навесами над длинными столами и скамьями, сумрачно. В Скобяном висит на цепи над срединой прохода икона большеглазого Спаса в ржавом окладе. В Мучном по утрам всегда бегали, клевали по мостовой целой стаей голуби. Идёшь в гимназию — сколько их! И все толстые, с радужными зобами — клюют и бегут, женственно, щепотко виляясь, покачиваясь, однообразно подёргивая головками, будто не замечая тебя: взлетают, свистя крыльями, только тогда, когда чуть не наступишь на какого-нибудь из них. А ночью тут быстро и озабоченно носились крупные тёмные крысы, гадкие и страшные.

Монастырская улица — пролёт в поля и дорога: одним из города домой, в деревню, другим — в город мёртвых. В Париже двое суток выделяется дом номер такой-то на такой-то улице изо всех прочих домов чумной бутафорией подъезда, его траурного с серебром обрамления, двое суток лежит в подъезде на траурном покрове столика лист бумаги в траурной кайме — на нём расписываются в знак сочувствия вежливые посетители; потом, в некий последний срок, останавливается у подъезда огромная, с траурным балдахином, колесница, дерево которой чёрно-смолисто, как чумной гроб, закруглённо вырезанные полы балдахина свидетельствуют о небесах крупными белыми звёздами, а углы крыши увенчаны кудреватыми чёрными султанами — перьями страуса из преисподней; в колесницу впряжены рослые чудовища в угольных рогатых попонах с белыми кольцами глазниц; на бесконечно высоких козлах сидит и ждёт выноса старый пропойца, тоже символически наряжённый в бутафорский гробный мундир и такую же треугольную шляпу, внутренне, должно быть, всегда ухмыляющийся на эти торжественные слова! «Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis»[1]. — Тут все другое. Дует с полей по Монастырской ветерок, и несут навстречу ему на полотенцах открытый гроб, покачивается рисовое лицо с пёстрым венчиком на лбу, над закрытыми выпуклыми веками. Так несли и её.

На выезде, слева от шоссе, монастырь времён Алексея Михайловича, крепостные, всегда закрытые ворота и крепостные стены, из-за которых блестят золочёные репы собора. Дальше, совсем в поле, очень пространный квадрат других стен, но невысоких: в них заключена целая роща, разбитая пересекающимися долгими проспектам, по сторонам которых, под старыми вязами, липами и берёзами, всё усеяно разнообразными крестами и памятниками. Тут ворота были раскрыты настежь, и я увидел главный проспект, ровный, бесконечный. Я несмело снял шляпу и вошёл. Как поздно и как немо! Месяц стоял за деревьями уже низко, но все вокруг, насколько хватал глаз, было ещё ясно видно. Все пространство этой рощи мёртвых, крестов и памятников её узорно пестрело в прозрачной тени. Ветер стих к предрассветному часу — светлые и тёмные пятна, все пестрившие под деревьями, спали. В дали рощи, из-за кладбищенской церкви, вдруг что-то мелькнуло и с бешеной быстротой, тёмным клубком понеслось на меня — я, вне себя, шарахнулся в сторону, вся голова у меня сразу оледенела и стянулась, сердце рванулось и замерло… Что это было? Пронеслось и скрылось. Но сердце в груди так и осталось стоять. И так, с остановившимся сердцем, неся его в себе, как тяжкую чашу, я двинулся дальше. Я знал, куда надо идти, я шёл всё прямо по проспекту — и в самом конце его, уже в нескольких шагах от задней стены, остановился: передо мной, на ровном месте, среди сухих трав, одиноко лежал удлинённый и довольно узкий камень, возглавием к стене. Из-за стены же дивным самоцветом глядела невысокая зелёная звезда, лучистая, как та, прежняя, но немая, неподвижная.

19 октября 1938

http://horosheekino.ru/images/line.gif

Поздний час (19 октября 1938) опубл. в газ. «Последние новости», Париж, 1938, № 6467, 11 декабря.

Сюжет рассказа основан на воспоминании Бунина о встречах с В. В. Пащенко в городе Ельце. Отдельные подробности сюжета совпадают с фактами биографии Бунина. «Поздний час» написан после окончательного просмотра того, что я так нехорошо назвал «Ликой». Этот рассказ Бунин считал одним из лучших в книге «Темные аллеи» из числа тех, что были написаны до мая 1940 года; он писал: «Перечитал свои рассказы для новой книги. Лучше всего „Поздний час“, потом, может быть, „Степа“, „Баллада“».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

  рассказ Ивана Бунина "Поздний час"Особенности композиции, хронотоп и образ автора

Лучше умереть вдали от родины, чем прожить без родины в душе.
В. Делоне

Легко ли быть эмигрантом – жить на чужбине, вдалеке от Родины? Легко ли быть эмигрантом русскому писателю – человеку с особо ранимой душой, беспрестанно зовущей к просторам родной земли, потому что под небом чуждого края ей тесно и дышать тяжело?
С приходом к власти большевиков многим представителям русской интеллигенции тяготы вынужденной эмиграции пришлось испытать на себе. Русский поэт и писатель Иван Бунин эмигрировал во Францию в 20-е годы в зрелом возрасте. Там он прожил еще долгие 30 лет, ни на один день не забывая о Родине. Воспоминания о ней постоянно тревожили память и сердце поэта. Самые нежные и трепетные среди них - воспоминания о любви.

В рассказе "Поздний час" Бунин, а точнее его герой, мысленно переносится в родную Россию.
"Ах, как давно я не был там, сказал я себе. С девятнадцати лет. Жил когда-то в России, чувствовал ее своей, имел полную свободу разъезжать куда угодно, и не велик был труд проехать каких-нибудь триста верст. А все не ехал, все откладывал". C первых строк читатель «вплотную» приближается к герою без посредника в лице проницательного автора. Герой-рассказчик без колебаний открывает потаенные страницы своей истории - мир своих чувств и переживаний. И нам становится понятно, насколько дороги герою-эмигранту Бунина светлые воспоминания, связанные с Родиной. Недаром он пользуется "поздним часом" - тем временем, когда никто не в силах помешать его мысленному перемещению в Россию, в давно ушедшие, но по-прежнему близкие сердцу моменты радости и любви: "Надо пользоваться единственным и последним случаем, благо час поздний и никто не встретит меня".

В данном произведении Бунина субъект речи и субъект сознания совпадают. Герой-рассказчик представлен автором в нескольких ипостасях: эмигрант, умудренный жизнью, рассказывающий, каким образом он однажды решился «вернуться» в свое прошлое; эмигрант, умудренный жизнью, «плывущий» в воспоминаниях и попадающий виртуально в город, где прошла его юность; мальчишка-юнец, россиянин, гимназист; уже юноша, стоящий на пороге взрослой жизни. В каждой из этих ипостасей герой существует в разных временных и пространственных пластах. Герой-эмигрант, говорящий с нами в начале рассказа, существует в реальном пространстве реального времени - он хранитель воспоминаний и хозяин "временного портала". Герой-эмигрант, гуляющий по призрачному городу своей юности, - своеобразный проводник в мир воспоминаний давно ушедшего прошлого. Мальчишка-юнец, гимназист - фигура самая размытая и нечеткая, ибо это было так давно, что герой-эмигрант, умудренный опытом, с трудом себя таким вспоминает ("...да, входил в эти ворота сперва стриженный под гребенку первоклассник в новеньком синем картузе <...>, потом худой юноша в серой куртке и в щегольских панталонах со штрипками; но разве это я?"). А вот юноша, стоящий на пороге новой жизни, - основополагающий образ героя-рассказчика в произведении, потому что именно с ним и с этим возрастом, юношеством, связаны самые прекрасные воспоминания молодости. Это тот самый юноша, который был влюблён в девушку; тот самый юноша, который бегал к ней в сад и держал ее за руку; тот самый юноша, который подарил человеку-эмигранту трепетные воспоминания о чистой и светлой любви.

"Поздний час" И. Бунина - это словесно-эмоциональный альбом эмигранта. Не рассказ в привычном для нас понимании, а свободное течение мысли-воспоминания. Здесь не найти экспозиции, завязки, развития действия, кульминации и развязки в том виде, в каком мы привыкли их видеть.

В "Позднем часе" отсутствует фундамент композиционных элементов - интрига. Здесь нет динамики сюжетной линии - есть только воображаемое путешествие по воспоминаниям, плавное движение растревоженной души русского писателя-эмигранта. Поэтому элементы композиции в этом рассказе довольно размыты и абстрактны: нельзя придать текущей мысли геометрически-правильную форму. Более или менее точно в рассказе обозначена экспозиция (1-ый абзац) - ввод читателя в курс дела, объяснение желания автора побывать на Родине. И это единственное место в произведении, где герой-рассказчик находится в реальном времени реального пространства. Завязкой является 2-ой абзац произведения - переход героя по мосту из настоящего в прошлое, из реального в воображаемое.
Центральная часть рассказа - эпизоды воспоминаний главного героя, связанные между собой его воображаемой прогулкой по городу детства. Он идет по пятнистому тротуару и вспоминает «ее» вечернее платье; проходит мимо гимназии и вспоминает себя ее учеником; слышит старика с колотушкой и вспоминает момент "недоуменного счастья" в сумрачном саду на скамье с любимой. Здесь нельзя говорить о развитии действия в обычном понимании.
Все "узловые точки композиции" в этом рассказе вынесены из области развития сюжета в сферу эмоциональных переживаний. Потому кульминационным моментом в рассказе Бунина является не пик наивысшего напряжения сюжета, а конечный пункт воображаемого путешествия героя, его самое сильное эмоциональное впечатление.
К этому кульминационному моменту мы шли весь рассказ, и лишь в конце он ярко вспыхнул и тут же угас: "В дали рощи, из-за кладбищенской церкви, вдруг что-то мелькнуло и с бешеной быстротой, темным клубком понеслось на меня - я, вне себя, шарахнулся в сторону, вся голова у меня сразу оледенела и стянулась, сердце рванулось и замерло... Что это было? Пронеслось и скрылось. Но сердце в груди так и осталось стоять. И так, с остановившимся сердцем, неся его в себе, как тяжкую чашу, я двинулся дальше". Эта кульминация есть эмоциональное потрясение героя, с завершением которой завершается и рассказ.

Особая композиция произведения диктуется желанием автора передать свой свободный, ничем не ограниченный переход героя из одного временного пласта в другой и обратно. В рассказе "Поздний час" трудно уловить тот момент, когда герой-рассказчик переносится в прошлое. У Бунина отсутствуют четкие грани этого перехода. Хронотоп настолько динамичен, что все его воображаемое путешествие читателю кажется реальным. Можно сказать, что в рассказе параллельно существуют два пространства - реальное и воображаемое. В первом время замерло, во втором оно постоянно изменяется, переходит из настоящего в прошлое и из прошлого в предпрошедшее. "Тут на мосту фонарей нет, и он сухой и пыльный. А впереди, на взгорье, темнеет садами город, над садами торчит пожарная каланча. Боже мой, какое это было несказанное счастье!" - мост, существующий в настоящем времени воображаемого пространства, переносит героя в реальное прошлое. "Это во время ночного пожара я впервые поцеловал твою руку и ты сжала в ответ мою - я тебе никогда не забуду этого тайного согласия. Вся улица чернела от народа в зловещем, необычном озарении. Я был у вас в гостях, когда вдруг забил набат и все бросились к окнам, а потом за калитку", - а тут мы видим, как автор переносит своего героя из одного прошлого в еще более далекое прошлое, восстанавливая тем самым хронологические рамки происходивших событий. Однако и здесь у Бунина сложно разглядеть четкие грани. Как и в его рассказе "Легкое дыхание", в "Позднем часе" форма уничтожила содержание, сюжет победил фабулу. Автору намного важнее было передать чувства героя, связанные с самыми прекрасными моментами его жизни на Родине, нежели детально описать сами эти события.

Роль хронотопа в данном рассказе И. Бунина определяющая. Перемещения героя по "горизонтальной" и "вертикальной" оси сознания, оси пространства и времени, являются основой, каркасом всей архитектоники произведения - расположения компонентов в их взаимосвязи в некотором художественном единстве. Пространство и время в "Позднем часе" неразрывно связаны между собой. Можно сказать, что время здесь раскрывается в пространстве и наоборот - пространство измеряется временем. Хронотоп воображаемого пути составляет основу сюжета. Биографический временной ряд играет главенствующую роль.

Постоянное изменение времени и пространства не нарушает целостность рассказа. Напротив, оно подчеркивает самые важные детали сюжета этого произведения. Запах девичьих волос, ее рука в его руке, широкие улицы, лежащие в тени, гимназия, ясный взгляд, легкое летнее платье, старик с колотушкой, сумрак сада, недоуменное счастье в присутствии любимой девушки. Но все это так зыбко и призрачно! Это происходило когда-то, так давно, что герой с трудом вспоминает, как все это было на самом деле: "Где это было? В гостях у кого?", "Можно ли помнить эту ночь где-то там, будто бы в небе?". Жизнь промчалась незаметно, быстро, стремительно, оставив после себя лишь воспоминания, и самые светлые из них, конечно, связаны с любовью, потому что любовь вечна. Она как зеленая звезда, которая лейтмотивом проходит через весь рассказ: многое меняется и стирается, а воспоминания о настоящей любви продолжают освещать душу и сердце. "...давно ли начинали и они, уверенные, что ей и конца не будет, а все началось, протекло и завершилось на моих глазах, - так быстро и на моих глазах!" - герой и удивляется тому, как все быстротечно в нашей жизни, и принимает это как должное и неминуемое.

"Поздний час" - это не только время, когда герой-рассказчик, оставшись один, погружается в воспоминания, и не только позднее время тех событий, в которые он погружается; это и ощущение того, что ты "опоздал" - опоздал с кем-то вовремя встретиться, вовремя увидеть кого-то или что-то. "Если есть будущая жизнь и мы встретимся в ней, я стану там на колени и поцелую твои ноги за все, что ты дала мне на земле", - но эта будущая жизнь уже далеко в прошлом. И даже зеленая звезда, как символ чего-то светлого, ведущего за собой, которая раньше "самоцветом глядела" "из-за стены", теперь нема и неподвижна.

"Поздний час" в очередной раз подчеркивает удивительный талант и проникновенность писателя Ивана Бунина.
Всего несколько страниц исповеди, но сколько в ней силы, сколько в нее вложено души, души авторской! Автор, кажется, есть, но мы не ощущаем его присутствия. Читатель буквально растворяется в герое: понимает все его чувства и переживания, сочувствует ему, соглашается с ним и даже радуется за его поистине счастливое прошлое, пропитанное чистой, искренней любовью.
Рассказ "Поздний час" - один из самых ярких примеров поэтики И.А.Бунина, образец удивительной эмоциональной насыщенности и мастерства композиционного конструирования.

http://horosheekino.ru/images/line.gif
Хронотоп=«закономерная связь пространственно-временных координат»
хронотоп- (от греч. chronos - время и topos - место) - изображение (отражение) времени и пространства в художественном произведении в их единстве, взаимосвязи и взаимовлиянии.

Ипостась— (от греч. hypostasis - сущность - основание), термин древнегреческой философии, субстанция, сущность

ипостась — В качестве, в роли (толковый словарь С. Ожегова)

0

57

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin03.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

В 1943 году в Нью-Йорке выходят "Темные аллеи" - вершина лирической прозы писателя, подлинная энциклопедия любви. В "Темных аллеях" можно найти все - и возвышенные переживания, и противоречивые чувства, и неистовые страсти. Но ближе всего Бунину была любовь чистая, светлая, подобная гармонии земли с небом. В "Темных аллеях" она, как правило, коротка, а порой мгновенна, но ее свет озаряет всю жизнь героя.

Некоторые критики того времени обвиняли бунинские "Темные аллеи" то в порнографии, то в старческом сладострастии. Ивана Алексеевича это оскорбляло: "Я считаю «Темные аллеи» лучшим, что я написал, а они, идиоты, считают, что я ими опозорил свои седины... Не понимают, фарисеи, что это новое слово, новый подход к жизни", - жаловался он И. Одоевцевой.

До конца жизни ему пришлось защищать свою любимую книгу от "фарисеев". В 1952 году он написал Ф. А. Степуну, автору одной из рецензий на бунинские произведения: "Жаль, что вы написали, что в «Темных аллеях» есть некоторый избыток рассматривания женских прельстительностей... Какой там «избыток»! Я дал только тысячную долю того, как мужчины всех племен и народов «рассматривают» всюду, всегда женщин со своего десятилетнего возраста и до 90 лет".

Писатель обращается в своей поздней прозе не к рационально постигаемым граням жизни, а к тем сферам опыта, которые позволяют хоть на мгновение прикоснуться к таинственным, метафизическим глубинам бытия (метафизическое — то, что находится за пределами воспринимаемых человеком природных явлений; то, что невозможно рационально осмыслить). Именно такова для Бунина сфера любви — сфера неразгадываемой тайны, невысказанности, непрозрачной смысловой глубины. Любовное переживание в изображении писателя связано с небывалым взлетом всех эмоциональных способностей человека, с его выходом в особое — контрастное будничному течению жизни — измерение. Это и есть подлинное измерение бытия, причастны которому оказываются далеко не все, а лишь те, кому дана счастливая (и всегда единственная) возможность пережить мучительную радость любви.

Любовь в произведениях Бунина позволяет человеку принять жизнь как величайший дар, остро ощутить радость земного существования, но эта радость для писателя — не блаженное и безмятежное состояние, а чувство трагичное, окрашенное тревогой. Эмоциональная атмосфера рассказов создается взаимодействием устойчивых в поздней бунинской прозе мотивов любви, красоты и неотвратимой конечности, кратковременности счастья. Радость и мука, печаль и ликование сплавлены в поздних произведениях Бунина в нерасторжимое целое. «Трагический мажор» — так определял пафос бунинских рассказов о любви критик русского зарубежья Георгий Адамович: «У Бунина в самом языке его, в складе каждой его фразы чувствуется духовная гармония, будто само собою отражающая некий высший порядок и строй: все еще держится на своих местах, солнце есть солнце, любовь есть любовь, добро есть добро».

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png

Рассказ МУЗА написан 17 октября 1938 года вошёл в сборник "Тёмные аллеи". Близилась Вторая мировая война Бунин лично столкнулся с фашистами в 1936 году путешествуя по Германии: в Линдау его арестовали и подвергли бесцеремонному и унизительному обыску. Хотя в произведениях Бунина нет прямых отсылок к этим событиям они в значительной мере повлияли на общее настроение его творчества. Ощущение катастрофичности бытия одиночества невозможности счастья свойственные прозе Бунина и раньше в эти годы только усиливается.

Анализ рассказа И.А. Бунина «Муза».

Как и все произведения цикла "Тёмные аллеи" рассказ "Муза" раскрывает тему любви. Главный стилевой принцип рассказа - антитеза. Он проявляет себя на всех уровнях.

Повествование ведётся от 1-го лица в форме воспоминания а это значит что взгляд на события даётся через призму восприятия рассказчика следовательно это субъективный взгляд. Бунин выбирает такую форму повествования чтобы показать образ рассказчика изнутри: какие из событий тех далёких лет были для него наиболее важны какие чувства они вызывали.
В произведении два центральных образа: рассказчика и консерваторки Музы Граф. Присутствует ещё "некто Завистовский" но его образ вторичен и во многом параллелен образу рассказчика.
Рассказчик - слабый безвольный человек не имеющий никакой жизненной цели. Он бросил своё имение в Тамбовской губернии чтобы учиться живописи потом так же легко бросил своё увлечение когда в его жизни появилась Муза. Учился он у бездарного но известного художника и хотя сознавал всю пошлость его натуры всё равно продолжал свои занятия. Свободное время проводил в обществе представителей богемы вся богемность которых тут же снимается замечанием что они одинаково были привержены "бильярду и ракам с пивом". Значит по крайней мере во время своей молодости он мало чем отличался от всех этих заурядных людей.
Образ Завистовского перекликается с образом рассказчика он "одинокий несмелый недалёкий". То есть так же как и рассказчик человек особо не выделяющийся на фоне других. Но в них обоих есть что-то что привлекло к ним внимание Музы. Завистовский - "недурной музыкант" о рассказчике Муза говорит: "Вы довольно красивы" кроме того она наверняка слышала о его занятиях живописью.
Этим двум образам противопоставлен образ главной героини. Внешнее изображение Музы не соответствует тем ожиданиям которые порождает её имя. Это "высокая девушка в серой зимней шляпке сером прямом пальто в серых ботинках ... глаза цвета жёлудя" у неё "ржавые волосы". В её облике нет ни легкости ни эфемерности: "...округло и полновесно лежали колени" "выпуклые икры" "удлинённые ступни"; "она удобно уселась на диване собираясь видимо уходить не скоро". Она непосредственна категорична. В её обращениях к рассказчику преобладают повелительные интонации: "принимайте" "снимите" "дайте" "прикажите" (тогда как в речи рассказчика мы видим пассивный залог безличные конструкции "очень польщён" "ничего интересного во мне кажется нет"). Это сильная решительная довольно эксцентричная натура. Её не назовёшь тактичной и чуткой к чувствам других. Автор ничего не говорит о её внутреннем мире мы можем только догадываться о том чем вызвана её наступательная тактика. Но скорее всего так выражается её стремление к счастью хоть и способы его достижения несколько наивны. Муза говорит рассказчику: "А на самом деле вы моя первая любовь".
Такой антагонизм мужского и женского миров характерен для творчества Бунина. Особенности бунинского восприятия этих миров отражены в сказанных в шутку словах героини рассказа "Смарагд": "...самая дурная девушка все-таки лучше всякого молодого человека".

На то какое значение в жизни рассказчика имело появление этой необычной девушки указывает и композиция рассказа и организация художественного времени и пространства.
Одной из характерных черт творчества Бунина является лаконизм повествования. События описанные на нескольких страницах рассказа занимают год. Рассказчик начинает повествование с зимы когда он "был уже не первой молодости и вздумал учиться живописи". Он оценивает этот период словами: "Неприятно и скучно я жил!". Пространство по типу замкнутое: дом художника дешёвые рестораны номера "Столицы".
Дальше идёт характерное для бунинского творчества "вдруг" когда жизнь героя меняется из-за какого-то неожиданного события: в дверь рассказчика стучит Муза Граф. Это происходит в начале весны. Своеобразным маркером изменения настроения повествования служат две фразы:

Зимний период жизни: "В памяти осталось: непрестанно валит за окнами свет глухо гремят звонят по Арбату конки вечером кисло воняет пивом и газом в тускло освещённом ресторане..."
Начало весны: "... в отворённые фортки двойных рам несло уже не зимней сыростью мокрого снега и дождя не по-зимнему цокали по мостовой подковы и как будто музыкальнее звонили конки кто-то постучал в дверь моей прихожей".

Здесь идёт как бы укрупнение кадра заострение внимания на одном из ключевых моментов жизни героя повествование развивается толчками создаётся впечатление что это стучит сердце героя: "Я крикнул: кто там?" "Я подождал..." "Я встал отворил..." Грамматически это выражается ещё переходом с прошедшего времени на настоящее: "...у порога стоит высокая девушка". Об этом моменте рассказчик говорит: "Откуда вдруг такое счастье!". И снова фраза как маркер настроения ощущения: "Я как во сне слышал однообразный звон конок цоканье копыт..." Это постоянное упоминание уличных звуков может говорить о связанности жизни героя с пространством города.

Далее май приближение лета. Герой по желанию Музы переезжает на дачу под Москвой. Теперь его окружает мир природы тишина и спокойствие. Это открытое пространство. Даже внутри дома в котором живёт герой просторно: в нём почти нет никакой мебели. Бунин применяет приём природного параллелизма: когда Муза приезжает на дачу к герою обычно ясно и солнечно всё вокруг дышит свежестью. После того как он провожает Музу небо темнеет идёт дождь бушует гроза.
Июнь. Муза переезжает к рассказчику.

Осень. Здесь как предвестник беды появляется Завистовский.

И вот внимание снова акцентируется на важном решающем моменте жизни героя. Снова зима: "Перед Рождеством я как-то поехал в город. Возвращался уже при луне". Снова повествование развивается толчками словно беспокойное биение сердца: "внезапно заснул" "внезапно проснулся" "да ведь она бросила меня!" "может быть вернулась?" "нет не вернулась" и т.д. Бунин очень подчёркивает отчаянье героя и на уровне характера заполнения пространства: "аллея голых деревьев" "нищий дом" "дверь в клочках обивки" "прогоревшая печка". Муза со свойственной ей категоричностью говорит: "Дело кончено и ясно сцены бесполезны". Здесь абсолютный конец их отношений выделен грамматически что подметил и сам герой: "Вы со мной говорите уже на "вы" вы могли бы хоть при мне не говорить с ним на "ты".

Образная система:
Мужчина – Женщина

Композиция:
В построении текста есть 2 ключевых момента: встреча с Музой и расставание с ней; и 2 связующих звена между этими моментами: жизнь до встречи с Музой и жизнь до расставания с ней. Элементы этих пар противопоставлены. Также сами эти пары противопоставлены друг другу по характеру описания эмоциональной насыщенности.

встреча – расставание

жизнь до встречи – жизнь до расставания

Время:
Рассказ можно разделить на 4 части. Повествование занимает год. Описание двух дней когда происходят ключевые события в жизни героя по объёму равно описанию всего остального времени. Так повествование дано в форме воспоминания делаем вывод что это психологическое субъективное время. Значит эти два дня были самыми эмоционально наполненными самыми важными для героя. Эти дни как бы заново переживаются героем: об этом говорит и эмоциональная напряжённость повествования и переход на настоящее время на грамматическом уровне.
Развитие отношений между Музой и рассказчиком соотносится с временами года. Зима (жизнь героя до встречи с Музой) весна-лето (жизнь с Музой) осень (появляется Завистовский) зима (Муза уходит к Завистовскому).
Такую же закономерность можно отметить и применительно к временам суток. Встреча героя и Музы происходит днём их расставание - ночью.

Пространство:
Периоды в жизни героя когда Муза с ним рядом противопоставлены тем когда её рядом нет. Эта девушка как бы освобождает его из замкнутого пространста города с его постоянным шумом второсортными ресторанами освобождает от пошлых пустых людей. По её желанию он переезжает на дачу под Москвой. Теперь его окружает открытое пространство свободное от всего лишнего в нём легче дышится.

Итак мы уже определили тему рассказа – это любовь. Теперь посмотрим как Бунин раскрывает эту тему. Любовь по Бунину трагична она мимолётна но оставляет глубокий след в сердце. В этом рассказе раскрывается такая грань любви как её схожесть с вдохновением. Оно посещает художника помимо его воли и может оставить так же внезапно как и пришло. Здесь эта идея персонифицирована в Музе Граф. О логике её поступков мы можем лишь догадываться она приходит к плохим художникам посредственным музыкантам и расцвечивает их жизнь делая её прекраснее и одухотворённей. Но человек в союзе Музой выступает как пассивное начало как объект а не как субъект. И поэтому когда она оставляет его а она неизбежно его оставляет он испытывает мучительное горе но осознаёт своё бессилие что-либо изменить.

http://www.womenclub.ru/components/com_jce/editor/tiny_mce/plugins/lines/img/lines_bg.png


Темные аллеи

Аннотация:
Содержание:
   I
Темные аллеи
Кавказ
Баллада
Степа
Муза
Поздний час

   II
Руся
Красавица
Дурочка
Антигона
Смарагд
Волки
Визитные карточки
Зойка и Валерия
Таня
В Париже
Галя Ганская
Генрих
Натали

   III
В одной знакомой улице
Речной трактир
Кума
Начало
"Дубки"
"Мадрид"
Второй кофейник
Холодная осень
Пароход "Саратов"
Ворон
Камарг
Сто рупий
Месть
Качели
Чистый понедельник
Часовня
Весной, в Иудее
Ночлег

0

58

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin01.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

В открытом море

В открытом море — только небо,
Вода да ветер. Тяжело
Идет волна, и низко кренит
Фелюка серое крыло.

В открытом море ветер гонит
То свет, то тень — и в облака
Сквозит лазурь… А ты забыта,
Ты бесконечно далека!

Но волны, пенясь и качаясь
Идут, бегут навстречу мне —
И кто-то синими глазами
Глядит в мелькающей волне.

И что-то вольное, живое
Как эта синяя вода,
Опять, опять напоминает
То, что забыто навсегда!

Дата написания: 1903-1905

http://img4.tourbina.ru/photos.4/9/6/4/3/4/1043469/little.photo.jpg

Фелука/фелюка

Небольшое палубное судно с косыми парусами в форме треугольника со срезанным углом; парус поднимается на двух реях. Судно встречалось в военных и торговых флотах Средиземного моря; например, греческие пираты предпочитали фелуки за быстроходность и маневренность.
(см: » Дом, семья и развлечения. » Словарь, п183)

0

59

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin01.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)


ПОСЛЕ ПОЛОВОДЬЯ

Прошли дожди, апрель теплеет,
Всю ночь — туман, а поутру
Весенний воздух точно млеет
И мягкой дымкою синеет
В далёких просеках в бору.
И тихо дремлет бор зелёный,
И в серебре лесных озёр
Ещё стройней его колонны,
Ещё свежее сосен кроны
И нежных лиственниц узор!

Дата написания: 1900 год

0

60

http://www.c-cafe.ru/days/bio/38/pic/bunin01.jpg
Иван Алексеевич Бунин
(1870-1953)

"Нет, не пейзаж влечет меня,
Не кpаски я стpемлюсь подметить,
А то, что в этих кpасках светит,-
Любовь и pадость бытия."
И. Бунин

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Бунин Иван Алексеевич-первый русский Нобелевский лауреат по литературе