"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Го́голь, Никола́й Васи́льевич - загадочный классик русской литературы


Го́голь, Никола́й Васи́льевич - загадочный классик русской литературы

Сообщений 1 страница 20 из 53

1

Никола́й Васи́льевич Го́голь (фамилия при рождении Яно́вский, с 1821 года — Го́голь-Яно́вский; 20 марта [1 апреля] 1809 года, Сорочинцы, Полтавская губерния — 21 февраля [4 марта] 1852 года, Москва) — великий русский прозаик, драматург, поэт, критик, публицист, признанный одним из классиков русской литературы. Происходил из старинного дворянского рода Гоголь-Яновских.

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/3/31/NV_Gogol.png/250px-NV_Gogol.png
Фотопортрет Н. В. Гоголя из группового дагерротипа С. Л. Левицкого.
Автор К. А. Фишер

Имя при рождении: Николай Васильевич Яновский

Псевдонимы: В. Алов; П. Глечик; Н. Г.; ОООО; Пасичник Рудый Панько; Г. Янов; N. N.;

Дата рождения: 20 марта (1 апреля) 1809 или 20 марта 1809

Место рождения: местечко Большие Сорочинцы,
Полтавская губерния,
Российская империя

Дата смерти: 21 февраля (4 марта) 1852[3] (42 года) или 21 февраля 1852[4] (42 года)
Место смерти: Москва, Российская империя

Гражданство (подданство): Российская империя

Род деятельности: прозаик, драматург

Жанр: драма, проза

Язык произведений: русский
Подпись: https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/3/3d/Nikolai_Gogol_Signature.svg/150px-Nikolai_Gogol_Signature.svg.png

Николай Васильевич Гоголь – одна из самых загадочных личностей русской литературы XIX века.

Настоящий художник слова! И не зря вспоминают современники, что он и картины писал, и декорации театральные создавал. Не менее прекрасные образы он рисовал и словом. Персонажи его всегда насыщенны, живы и по-настоящему интересны – будь то положительный герой или сказочная ведьма. Об описаниях природы вообще говорить не приходится – они завораживают, уводят с собою в Малороссию.

Казалось бы – молодой человек, приехавший из провинции в столицу. Некрасивый, чурающийся женщин, состоящий на весьма скромной государственной службе. И величайшие поэты и писатели того времени – Жуковский, Пушкин, Лермонтов и многие другие! Казалось – он потеряется на их фоне или станет жалким подражателем. Но не тут-то было! Гоголь не просто начал писать, он стал творить совершенно особенные, «гоголевские» шедевры.

И маститые писатели не просто приняли его в свой круг, но стали относится к Николаю Васильевичу с огромным уважением. Лучшим учителем и другом его был Пушкин, на литературных вечерах Гоголь встречался с Лермонтовым, Некрасовым, Белинским и ещё очень многими известными литераторами того времени. Они прощали ему всё – нежелание знакомиться с новыми людьми, взрывной характер, достаточно отрицательное отношение к женщинам, необязательность в поступках – потому что когда он начинал читать своё новое произведение, все вокруг понимали, что перед ними настоящий талант.

Более 200 лет прошло со дня рождения Гоголя, но мнение о нём не изменилось. Несколько по-другому за давностью лет видим мы его произведения, не совсем так, как его современники, оцениваем героев. Но понятия «чести», «долга перед Родиной», проблемы нравственного выбора – они, может быть, встали ещё острее в наши дни! Может быть поэтому экранизированный «Тарас Бульба» задел до глубины души многих наших современников. По-прежнему невозможно равнодушно относиться к гоголевским «Вечерам на хуторе близ Диканьки» или «Вию», не сочувствовать героям повестей «Нос» или «Шинель», не поражаться сюжету «Мёртвых душ» и т.д. и т.п.

Современные исследователи творчества писателя находят всё новые факты его биографии. Кто-то пишет о том, что Гоголь был душевнобольным, другие пытаются найти причины, по которым он не создал семью, третьи – ужасают нас тем, что писатель якобы был похоронен живым, но в летаргическом сне, некоторые утверждают, что из могилы писателя украден его череп.

Наша задача не в том, чтобы собрать все высказываемые гипотезы воедино. Мы просто предлагаем каждому желающему ознакомиться с произведениями исключительно талантливого и самобытного писателя XIX века – Николая Васильевича Гоголя! Почувствовать красоту его слога и увидеть живую галерею образов!

0

2

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  Читаем отрывки из произведений Н.В.Гоголя

Николай Васильевич Гоголь.

    Записки сумасшедшего

                                                                 Октября 3.

     Сегодняшнего дня случилось необыкновенное приключение. Я  встал  поутру
довольно поздно, и когда Мавра принесла мне вычищенные  сапоги,  я  спросил,
который час. Услышавши, что уже  давно  било  десять,  я  поспешил  поскорее
одеться. Признаюсь, я бы совсем не пошел в департамент, зная заранее,  какую
кислую мину сделает наш начальник отделения. Он уже давно мне говорит:  "Что
это у тебя, братец, в голове всегда ералаш такой? Ты иной раз метаешься  как
угорелый, дело подчас так спутаешь, что сам сатана  не  разберет,  в  титуле
поставишь маленькую букву, не выставишь  ни  числа,  ни  номера".  Проклятая
цапля! он, верно, завидует, что я сижу в директорском  кабинете  и  очиниваю
перья для его превосходительства. Словом, я не пошел бы в департамент,  если
бы не надежда видеться с казначеем и авось-либо выпросить у этого жида  хоть
сколько-нибудь из  жалованья  вперед.  Вот  еще  создание!  Чтобы  он  выдал
когда-нибудь вперед за месяц деньги - господи боже мой, да  скорее  Страшный
суд придет. Проси, хоть тресни, хоть будь в разнужде,  -  не  выдаст,  седой
черт. А на квартире собственная кухарка бьет его по щекам. Это  всему  свету
известно. Я не понимаю выгод  служить  в  департаменте.  Никаких  совершенно
ресурсов. Вот в губернском правлении, гражданских и казенных палатах  совсем
другое дело: там, смотришь, иной  прижался  в  самом  уголку  и  пописывает.
Фрачишка на нем гадкий, рожа такая, что  плюнуть  хочется,  а  посмотри  ты,
какую он дачу нанимает! Фарфоровой вызолоченной чашки  и  не  неси  к  нему:
"Это, говорит, докторский подарок"; а ему давай пару  рысаков,  или  дрожки,
или бобер рублей в триста. С виду такой тихенький,  говорит  так  деликатно:
"Одолжите ножичка починить перышко", - а там обчистит так, что  только  одну
рубашку оставит на просителе. Правда, у нас зато служба благородная, чистота
во всем такая, какой  вовеки  не  видеть  губернскому  правлению:  столы  из
красного дерева,  и  все  начальники  на  вы.  Да,  признаюсь,  если  бы  не
благородство службы, я бы давно оставил департамент.
     Я надел старую шинель и взял зонтик, потому что шел  проливной  дождик.
На улицах не было никого; одни только бабы,  накрывшись  полами  платья,  да
русские купцы  под  зонтиками,  да  курьеры  попадались  мне  на  глаза.  Из
благородных  только  наш  брат  чиновник  попался  мне.  Я  увидел  его
на
перекрестке. Я, как увидел его, тотчас сказал себе: "Эге! нет, голубчик,  ты
не в департамент идешь, ты спешишь вон за тою, что бежит впереди, и  глядишь
на ее ножки". Что это за бестия  наш  брат  чиновник!  Ей-богу,  не  уступит
никакому офицеру: пройди какая-нибудь в шляпке, непременно зацепит. Когда  я
думал это, увидел подъехавшую карету к магазину, мимо которого я проходил. Я
сейчас узнал ее: это  была  карета  нашего  директора.  "Но  ему  незачем  в
магазин, - я подумал, - верно, это его дочка". Я прижался  к  стенке.  Лакей
отворил дверцы, и она выпорхнула из кареты, как птичка.  Как  взглянула  она
направо и налево, как мелькнула своими бровями и  глазами...  Господи,  боже
мой! пропал я, пропал совсем. И зачем ей выезжать  в  такую  дождевую  пору.
Утверждай теперь, что у женщин не велика страсть до всех этих тряпок. Она не
узнала меня, да и я сам нарочно старался закутаться как можно более,  потому
что на мне была шинель очень запачканная и  притом  старого  фасона.  Теперь
плащи носят с длинными воротниками, а  на  мне  были  коротенькие,  один  на
другом; да и сукно  совсем  не  дегатированное.  Собачонка  ее,  не  успевши
вскочить в дверь магазина, осталась на улице. Я знаю эту собачонку. Ее зовут
Меджи. Не успел  я  пробыть  минуту,  как  вдруг  слышу  тоненький  голосок:
"Здравствуй, Меджи!" Вот тебе на! кто это говорит? Я  обсмотрелся  и  увидел
под зонтиком шедших двух дам: одну старушку, другую молоденькую; но они  уже
прошли, а возле меня опять раздалось: "Грех тебе, Меджи!"  Что  за  черт!  я
увидел, что Меджи обнюхивалась с  собачонкою,  шедшею  за  дамами.  "Эге!  -
сказал я сам себе, - да полно, не пьян ли я? Только это,  кажется,  со  мною
редко случается".- "Нет, Фидель, ты напрасно думаешь, -  я  видел  сам,  что
произнесла Меджи, - я была, ав! ав! я была, ав, ав, ав! очень больна". Ах ты
ж,  собачонка!  Признаюсь,  я   очень   удивился,   услышав   ее   говорящею
по-человечески. Но после, когда я сообразил все это хорошенько, то тогда  же
перестал  удивляться.  Действительно,  на  свете  уже  случилось   множество
подобных примеров. Говорят, в Англии выплыла рыба, которая сказала два слова
на таком странном языке, что ученые уже три года стараются определить и  еще
до сих пор ничего не открыли. Я читал тоже в газетах о двух коровах, которые
пришли в лавку и спросили себе фунт чаю.
.....

0

3

http://www.omg-mozg.ru/image/velikie/gogol.jpg

Гоголь, Николай Васильевич - один из величайших писателей русской литературы (1809 - 1852). Он родился 20 марта 1809 г. в местечке Сорочинцах (на границе Полтавского и Миргородского уездов) и происходил из старинного малороссийского рода; в смутные времена Малороссии некоторые из его предков приставали и к польскому шляхетству, и еще дед Гоголя, Афанасий Демьянович, писал в официальной бумаге, что "его предки, фамилией Гоголь, польской нации", хотя сам он был настоящий малоросс, и иные считали его прототипом героя "Старосветских помещиков".

Прадед, Ян Гоголь, питомец киевской академии, "вышедши в российскую сторону", поселился в Полтавском крае, и от него пошло прозвание "Гоголей-Яновских". Сам Гоголь, по-видимому, не знал о происхождении этой прибавки и впоследствии отбросил ее, говоря, что ее поляки выдумали. Отец Гоголя, Василий Афанасьевич , умер, когда сыну было 15 лет; но полагают, что сценическая деятельность отца, который был человек веселого характера и замечательный рассказчик, не осталась без влияния на вкусы будущего писателя, у которого рано проявилась склонность к театру.

Жизнь в деревне до школы и после, в каникулы, шла в полнейшей обстановке малорусского быта, панского и крестьянского. В этих впечатлениях был корень позднейших малорусских повестей Гоголя, его исторических и этнографических интересов; впоследствии, из Петербурга, Гоголь постоянно обращался к матери, когда ему требовались новые бытовые подробности для его малороссийских повестей. Влиянию матери приписывают задатки религиозности, впоследствии овладевшей всем существом Гоголя, а также и недостатки воспитания: мать окружала его настоящим обожанием, и это могло быть одним из источников его самомнения, которое, с другой стороны, рано порождалось инстинктивным сознанием таившейся в нем гениальной силы.

Десяти лет Гоголя отвезли в Полтаву для приготовления в Гимназию, к одному из тамошних учителей; затем он поступил в гимназию высших наук в Нежине (с мая 1821 г. по июнь 1828 г.), где был сначала своекоштным, потом пансионером гимназии. Гоголь не был прилежным учеником, но обладал прекрасной памятью, в несколько дней подготовлялся к экзаменам и переходил из класса в класс; он был очень слаб в языках и делал успехи только в рисовании и русской словесности. В плохом обучении была, по-видимому, виновата и сама гимназия высших наук, на первое время дурно организованная; например, преподаватель словесности был поклонник Хераскова и Державина и враг новейшей поэзии, особенно Пушкина .

0

4

http://4.bp.blogspot.com/-9cfX_hI3dNY/UPusJl69OGI/AAAAAAABhZ4/YW8Zh6NNNPM/s1600/NZD4S4UhEW.jpg
Вечера на хуторе близ Диканьки

Недостатки школы восполнялись самообразованием в товарищеском кружке, где нашлись люди, разделявшие с Гоголем литературные интересы (Высоцкий, по-видимому, имевший тогда на него немалое влияние; А.С. Данилевский, оставшийся его другом на всю жизнь, как и Н. Прокопович ; Нестор Кукольник , с которым, впрочем, Гоголь никогда не сходился). Товарищи выписывали в складчину журналы; затеяли свой рукописный журнал, где Гоголь много писал в стихах. С литературными интересами развилась и любовь к театру, где Гоголь, уже тогда отличавшийся необычным комизмом, был самым ревностным участником (еще со второго года пребывания в Нежине).

Юношеские опыты Гоголя складывались в стиле романтической риторики - не во вкусе Пушкина, которым Гоголь уже тогда восхищался, а скорее, во вкусе Бестужева-Марлинского. Смерть отца была тяжелым ударом для всей семьи. Заботы о делах ложатся и на Гоголя, он дает советы, успокаивает мать, должен думать о будущем устройстве своих собственных дел. К концу пребывания в гимназии он мечтает о широкой общественной деятельности, которая, однако, видится ему вовсе не на литературном поприще; без сомнения, под влиянием всего окружающего, он думает выдвинуться и приносить пользу обществу на службе, к которой на деле он был совершенно неспособен. Таким образом, планы будущего были неясны; но любопытно, что Гоголем владела глубокая уверенность, что ему предстоит широкое поприще; он говорит уже об указаниях провидения и не может удовлетвориться тем, чем довольствуются простые "существователи", по его выражению, какими было большинство его нежинских товарищей.

В декабре 1828 г. Гоголь выехал в Петербург. Здесь на первый раз ждало его жестокое разочарование: скромные его средства оказались в большом городе очень скудными; блестящие надежды не осуществлялись так скоро, как он ожидал. Его письма домой за то время смешаны из этого разочарования и из широких ожиданий в будущем, хотя и туманных. В запасе у него было много характера и практической предприимчивости: он пробовал поступить на сцену, сделаться чиновником, отдаться литературе. В актеры его не приняли; служба была так бессодержательна, что он стал ею тотчас тяготиться; тем сильнее привлекало его литературное поприще.

В Петербурге он на первое время очутился в малорусском кружке, отчасти из прежних товарищей. Он нашел, что Малороссия возбуждает в обществе интерес; испытанные неудачи обратили его поэтические мечтания к родной Малороссии, и отсюда возникли первые планы труда, который должен был дать исход потребности художественного творчества, а вместе принести и практическую пользу: это были планы "Вечеров на хуторе близ Диканьки". Но прежде он издал, под псевдонимом В. Алова, ту романтическую идиллию: "Ганц Кюхельгартен" (1829), которая была написана еще в Нежине (он сам пометил ее 1827 г.) и герою которой приданы те идеальные мечты и стремления, какими он сам был исполнен в последние годы нежинской жизни. Вскоре по выходе книжки в свет он сам уничтожил ее, когда критика отнеслась неблагосклонно к его произведению. В беспокойном искании жизненного дела, Гоголь в это время отправился за границу, морем в Любек, но через месяц вернулся опять в Петербург (в сентябре 1829 г.) и после загадочно оправдывал эту странную выходку тем, что Бог указал ему путь в чужую землю, или ссылался на какую-то безнадежную любовь: в действительности, он бежал от самого себя, от разлада своих высоких, а также высокомерных, мечтаний с практической жизнью. "Его тянуло в какую-то фантастическую страну счастья и разумного производительного труда", - говорит его биограф; такой страной представлялась ему Америка. На деле, вместо Америки, он попал на службу в департамент уделов (апрель, 1830) и оставался там до 1832 г.

Еще раньше одно обстоятельство возымело решительное влияние на его дальнейшую судьбу и на его литературную деятельность: это было сближение с кругом Жуковского и Пушкина. Неудача с "Ганцом Кюхельгартеном" была уже некоторым указанием на необходимость другого литературного пути; но еще раньше, с первых месяцев 1828 г., Гоголь осаждает мать просьбами о присылке ему сведений о малорусских обычаях, преданиях, костюмах, а также о присылке "записок, веденных предками какой-нибудь старинной фамилии, рукописей стародавних" и пр. Все это был материал для будущих рассказов из малороссийского быта и преданий, которые стали первым началом его литературной славы.

0

5

http://mihfond.ru/wp-content/uploads/2012/08/gogol.jpg

Он уже принимал некоторое участие в тогдашних изданиях: в начале 1830 г. в старых "Отечественных Записках" Свиньина напечатан был, с переправками редакции, "Вечер накануне Ивана Купала"; в то же время (1829) были начаты или написаны "Сорочинская ярмарка" и "Майская ночь".

Другие сочинения Гоголь печатал тогда в изданиях барона Дельвига , "Литературной Газете" и "Северных Цветах", где, например, была помещена глава из исторического романа "Гетман". Быть может, Дельвиг рекомендовал его Жуковскому, который принял Гоголя с большим радушием: по-видимому, между ними с первого раза сказалось взаимное сочувствие людей родственных по любви к искусству, по религиозности, наклонной к мистицизму, - после они сблизились очень тесно. Жуковский сдал молодого человека на руки Плетневу с просьбой его пристроить, и, действительно, уже в феврале 1831 г. Плетнев рекомендовал Гоголя на должность учителя в патриотическом институте, где сам был инспектором. Узнав ближе Гоголя, Плетнев ждал случая "подвести его под благословение Пушкина"; это случилось в мае того же года.

Вступление Гоголя в этот круг, вскоре оценивший в нем великий начинающий талант, имело великое влияние на всю его судьбу. Перед ним раскрывалась, наконец, перспектива широкой деятельности, о которой он мечтал, - но на поприще не служебном, а литературном. В материальном отношении Гоголю могло помочь то, что, кроме места в институте, Плетнев доставил ему частные занятия у Лонгвиновых, Балабиных, Васильчиковых ; но главное было в нравственном влиянии, какое встретило Гоголя в новой среде. Он вошел в круг лиц, стоявших во главе русской художественной литературы: его давние поэтические стремления могли теперь развиваться во всей широте, инстинктивное понимание искусства могло стать глубоким сознанием; личность Пушкина произвела на него чрезвычайное впечатление и навсегда осталась для него предметом поклонения.

Служение искусству становилось для него высоким и строгим нравственным долгом, требования которого он старался исполнять свято. Отсюда, между прочим, его медлительная манера работы, долгое определение и выработка плана и всех подробностей. Общество людей с широким литературным образованием и вообще было полезно для юноши со скудными познаниями, вынесенными из школы: его наблюдательность становится глубже, и с каждым новым произведением повышалось художественное творчество. У Жуковского Гоголь встречал избранный круг, частью литературный, частью аристократический; в последнем у него завязались отношения, игравшие потом немалую роль в его жизни, например, с Виельгорскими , у Балабиных он встретился с блестящей фрейлиной А.О. Россет, впоследствии Смирновой .

Горизонт его жизненных наблюдений расширялся, давнишние стремления получили почву, и высокое понятие Гоголя о своем предназначении уже теперь впадало в крайнее самомнение: с одной стороны, его настроение становилось возвышенным идеализмом, с другой - возникала уже возможность тех глубоких ошибок, какими отмечены последние годы его жизни. Эта пора была самой деятельной эпохой его творчества. После небольших трудов, выше частью названных, его первым крупным литературным делом, положившим начало его славе, были: "Вечера на хуторе близ Диканьки. Повести, изданные пасечником Рудым Паньком", вышедшие в Петербурге в 1831 и 1832 годах, двумя частями (в первой были помещены "Сорочинская ярмарка", "Вечер накануне Ивана Купала", "Майская ночь, или Утопленница", "Пропавшая грамота"; во второй - "Ночь перед Рождеством", "Страшная месть, старинная быль", "Иван Федорович Шпонька и его тетушка", "Заколдованное место"). Известно, какое впечатление произвели на Пушкина эти рассказы, изображавшие невиданным прежде образом картины малорусского быта, блиставшие веселостью и тонким юмором; на первый раз не была понята вся глубина этого таланта, способного на великие создания. Следующими сборниками были сначала "Арабески", потом "Миргород", оба вышедшие в 1835 г. и составленные отчасти из статей, печатанных в 1830 - 1834 годах, отчасти из новых произведений, явившихся здесь впервые.

Литературная слава Гоголя установилась теперь окончательно. Он вырос и в глазах его ближайшего круга, и в особенности в сочувствиях молодого литературного поколения; оно уже угадывало в нем великую силу, которой предстоит совершить переворот в ходе нашей литературы. Тем временем в личной жизни Гоголя происходили события, различным образом влиявшие на внутренний склад его мысли и фантазии и на его внешние дела. В 1832 г. он в первый раз был на родине после окончания курса в Нежине. Путь лежал через Москву, где он познакомился с людьми, которые стали потом его более или менее близкими друзьями: с Погодиным , Максимовичем , Щепкиным , С.Т. Аксаковым . Пребывание дома сначала окружало его впечатлениями родной любимой обстановки, воспоминаниями прошлого, но затем и тяжелыми разочарованиями. Домашние дела были расстроены; сам Гоголь уже не был восторженным юношей, каким оставил родину; жизненный опыт научил его вглядываться глубже в действительность и за ее внешней оболочкой видеть ее часто печальную, даже трагическую основу. Уже вскоре его "Вечера" стали казаться ему поверхностным юношеским опытом, плодом той "молодости, во время которой не приходят на ум никакие вопросы". Малорусская жизнь и теперь доставляла материал для его фантазии, но настроение было уже иное: в повестях "Миргорода" постоянно звучит эта грустная нота, доходящая до высокого пафоса.

Вернувшись в Петербург, Гоголь усиленно работал над своими произведениями: это была вообще самая деятельная пора его творческой деятельности; он продолжал вместе с тем строить планы жизни. С конца 1833 г. он увлекся мыслью столь же несбыточной, как были его прежние планы относительно службы: ему казалось, что он может выступить на ученое поприще. В то время приготовлялось открытие Киевского университета, и он мечтал занять там кафедру истории, которую преподавал девицам в патриотическом институте. В Киев приглашали Максимовича; Гоголь думал основаться вместе с ним в Киеве, желал зазвать туда и Погодина; в Киеве ему представлялись, наконец, русские Афины, где сам он думал написать нечто небывалое по всеобщей истории, а вместе с тем изучать малороссийскую старину. К его огорчению, оказалось, что кафедра истории была отдана другому лицу; но зато вскоре ему предложена была такая же кафедра в Петербургском университете, благодаря влиянию его высоких литературный друзей. Он действительно занял эту кафедру: раз или два ему удалось прочесть эффектную лекцию, но затем задача оказалась ему не по силам, и он сам отказался от профессуры в 1835 г. Это была, конечно, большая самонадеянность; но вина его была не так велика, если вспомнить, что планы Гоголя не казались странными ни его друзьям, в числе которых были Погодин и Максимович, сами профессора, ни министерству просвещения, которое сочло возможным дать профессуру молодому человеку, кончившему с грехом пополам курс гимназии; так невысок был еще весь уровень тогдашней университетской науки.

0

6

http://www.artmuseum.by/assets/images/News/full18/gogol-02.jpg

В 1832 г. его работы несколько приостановились за всякими домашними и личными хлопотами; но уже в 1833 г. он снова усиленно работает, и результатом этих годов были два упомянутые сборника. Сначала вышли "Арабески" (две части, СПб., 1835), где было помещено несколько статей популярно-научного содержания по истории и искусству ("Скульптура, живопись и музыка"; несколько слов о Пушкине; об архитектуре; о картине Брюллова ; о преподавании всеобщей истории; взгляд на состояние Малороссии; о малороссийских песнях и прочее), но вместе с тем и новые повести: "Портрет", "Невский проспект" и "Записки сумасшедшего". Потом в том же году вышел: "Миргород. Повести, служащие продолжением Вечеров на хуторе близ Диканьки" (две части, СПб., 1835). Здесь помещен был целый ряд произведений, в которых раскрывались новые поразительные черты таланта Гоголя. В первой части "Миргорода" появились "Старосветские помещики" и "Тарас Бульба", во второй - "Вий" и "Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем". "Тарас Бульба" явился здесь в первом очерке, который гораздо шире был разработан Гоголем впоследствии (1842). К этим первым тридцатым годам относятся замыслы и некоторых других произведений Гоголя, как знаменитая "Шинель", "Коляска", может быть, "Портрет" в его переделанной редакции; эти произведения явились в "Современнике" Пушкина (1836) и Плетнева (1842); к более позднему пребыванию в Италии относится "Рим" в "Москвитянине" Погодина (1842). К 1834 г. относят и первый замысел "Ревизора".

Сохранившиеся рукописи Гоголя указывают вообще, что он работал над своими произведениями чрезвычайно тщательно: по тому, что уцелело из этих рукописей, видно, как произведение, в его известной нам, законченной форме, вырастало постепенно из первоначального очерка, все более осложняясь подробностями и достигая, наконец, той удивительной художественной полноты и жизненности, с какими мы знаем их по завершении процесса, тянувшегося иногда целые годы. Известно, что основной сюжет "Ревизора", как и сюжет "Мертвых душ", был сообщен Гоголю Пушкиным; но понятно, что в том и другом случае все создание, начиная от плана и до последних частностей, было плодом собственного творчества Гоголя: анекдот, который мог быть рассказан в нескольких строках, превращался в богатое художественное произведение. "Ревизор", кажется, в особенности вызвал у Гоголя эту бесконечную работу определения плана и деталей исполнения; существует целый ряд набросков, в целом и частями, и первая печатная форма комедии явилась в 1836 г. Старая страсть к театру овладела Гоголем в чрезвычайной степени: комедия не выходила у него из головы; его томительно увлекала мысль стать лицом к лицу с обществом; он с величайшей заботливостью старался о том, чтобы пьеса была исполнена вполне согласно с его собственной идеей о характерах и действии; постановка встречала разнообразные препятствия, в том числе цензурные, и, наконец, могла осуществиться только по воле императора Николая .

"Ревизор" имел необычайное действие: ничего подобного не видала русская сцена; действительность русской жизни была передана с такой силой и правдой, что хотя, как говорил сам Гоголь, дело шло только о шести провинциальных чиновниках, оказавшихся плутами, на него восстало все то общество, которое почувствовало, что дело идет о целом принципе, о целом порядке жизни, в котором и само оно пребывает. Но, с другой стороны, комедия встречена была с величайшим энтузиазмом теми лучшими элементами общества, которые сознавали существование этих недостатков и необходимость обличения, и в особенности молодым литературным поколением, увидевшим здесь еще раз, как в прежних произведениях любимого писателя, целое откровение, новый, возникающий период русского художества и русской общественности. Это последнее впечатление было, вероятно, не вполне понятно Гоголю: он не задавался еще столь широкими общественными стремлениями или надеждами, как его молодые почитатели; он стоял вполне на точке зрения своих друзей Пушкинского круга, хотел только больше честности и правды в данном порядке вещей, и потому-то его особенно поразили те вопли осуждения, которые поднялись против него.

Впоследствии, в "Театральном разъезде после представления новой комедии", он, с одной стороны, передал то впечатление, какое произвел "Ревизор" в различных слоях общества, а с другой - высказал свои собственные мысли о великом значении театра и художественной правды. Первые драматические планы явились у Гоголя еще раньше "Ревизора". В 1833 г. он поглощен был комедией "Владимир 3-й степени"; она не была им докончена, но материал ее послужил для нескольких драматических эпизодов, как "Утро делового человека", "Тяжба", "Лакейская" и "Отрывок". Первая из этих пьес явилась в "Современнике" Пушкина (1836), остальные - в первом собрании его сочинений (1842). В том же собрании явились в первый раз: "Женитьба", первые наброски которой относятся к тому же 1833 г., и "Игроки", задуманные в половине тридцатых годов. Утомленный усиленными работами последних лет и нравственными тревогами, каких стоил ему "Ревизор", Гоголь решился отдохнуть вдали от этой толпы общества, под другим небом.

В июне 1836 г. он уехал за границу, где пробыл потом, с перерывами приездов в Россию, в течение многих лет. Пребывание в "прекрасном далеке" на первый раз укрепило и успокоило его, дало ему возможность завершить его величайшее произведение "Мертвые души", - но стало зародышем и глубоко фатальных явлений. Разобщение с жизнью, усиленное удаление в самого себя, экзальтация религиозного чувства повели к пиэтистическому преувеличению, которое закончилось его последней книгой, составившей как бы отрицание его собственного художественного дела...

0

7

https://fs00.infourok.ru/images/doc/243/237203/11/640/img33.jpg

Выехав за границу, он жил в Германии, Швейцарии, зиму провел с А. Данилевским в Париже, где встретился и особенно сблизился с Смирновой, и где его застало известие о смерти Пушкина, страшно его поразившее. В марте 1837 г. он был в Риме, который чрезвычайно ему полюбился и стал для него как бы второй родиной. Европейская политическая и общественная жизнь всегда оставалась чужда и совсем незнакома Гоголю; его привлекали природа и произведения искусства, а тогдашний Рим только и представлял эти интересы. Гоголь изучал памятники древности, картинные галереи, посещал мастерские художников, любовался народной жизнью и любил показывать Рим, "угощать" им приезжих русских знакомых и приятелей.

Но в Риме он и усиленно работал: главным предметом этой работы были "Мертвые души", задуманные еще в Петербурге в 1835 г.; здесь же в Риме закончил он "Шинель", писал повесть "Анунциата", переделанную потом в "Рим", писал трагедию из быта запорожцев, которую, впрочем, после нескольких переделок уничтожил. Осенью 1839 г. он, вместе с Погодиным, отправился в Россию, в Москву, где его с восторгом встретили Аксаковы .

Потом он поехал в Петербург, где ему надо было взять сестер из института; затем опять вернулся в Москву; в Петербурге и в Москве он читал ближайшим друзьям законченные главы "Мертвых душ". Устроив несколько свои дела, Гоголь опять отправился за границу, в любимый Рим; друзьям он обещал вернуться через год и привезти готовый первый том "Мертвых душ". К лету 1841 г. этот первый том был готов. В сентябре этого года Гоголь отправился в Россию печатать свою книгу. Ему снова пришлось пережить тяжелые тревоги, какие испытал он некогда при постановке на сцену "Ревизора". Книга была представлена сначала в московскую цензуру, которая собиралась совсем запретить ее; затем книга отдана в цензуру петербургскую и, благодаря участию влиятельных друзей Гоголя, была, с некоторыми исключениями, дозволена. Она вышла в свет в Москве ("Похождения Чичикова, или Мертвые души, поэма Н. Гоголя", М., 1842).

В июне Гоголь опять уехал за границу. Это последнее пребывание за границей было окончательным переломом в душевном состоянии Гоголя. Он жил то в Риме, то в Германии, во Франкфурте, Дюссельдорфе, то в Ницце, то в Париже, то в Остенде, часто в кружке его ближайших друзей, Жуковского, Смирновой, Виельгорских, Толстых , и в нем все сильнее развивалось то пиэтистическое направление, о котором упомянуто выше. Высокое представление о своем таланте и лежащей в нем обязанности повело его к убеждению, что он творит нечто провиденциальное: для того чтобы обличать людские пороки и широко смотреть на жизнь, надо стремиться к внутреннему совершенствованию, которое дается только богомыслием. Несколько раз пришлось ему перенести тяжелые болезни, которые еще увеличивали его религиозное настроение; в своем кругу он находил удобную почву для развития религиозной экзальтации, - он принимал пророческий тон, самоуверенно делал наставления своим друзьям и, в конце концов, приходил к убеждению, что сделанное им до сих пор было недостойно той высокой цели, к которой он теперь считал себя призванным.

Если прежде он говорил, что первый том его поэмы есть не больше, как крыльцо к тому дворцу, который в нем строится, то теперь он готов был отвергать все им написанное, как греховное и недостойное его высокого посланничества. Однажды, в минуту тяжелого раздумья об исполнении своего долга, он сжег второй том "Мертвых душ", принес его в жертву Богу, и его уму представилось новое содержание книги, просветленное и очищенное; ему казалось, что он понял теперь, как надо писать, чтобы "устремить все общество к прекрасному". Началась новая работа, а тем временем его заняла другая мысль: ему скорее хотелось сказать обществу то, что он считал для него полезным, и он решил собрать в одну книгу все, писанное им в последние годы к друзьям в духе своего нового настроения, и поручил издать эту книгу Плетневу. Это были "Выбранные места из переписки с друзьями" (СПб., 1847). Большая часть писем, составляющих эту книгу, относится к 1845 и 1846 годам, той поре, когда это настроение Гоголя достигло своего высшего развития.

Книга произвела тяжелое впечатление даже на личных друзей Гоголя своим тоном пророчества и учительства, проповедью смирения, из-за которой виднелось, однако, крайнее самомнение; осуждениями прежних трудов, в которых русская литература видела одно из своих лучших украшений; полным одобрением тех общественных порядков, несостоятельность которых была ясна просвещенным людям без различия партий. Но впечатление книги на литературных поклонников Гоголя было удручающее. Высшая степень негодования, возбужденного "Выбранными местами", выразилась в известном письме Белинского , на которое Гоголь не умел ответить. По-видимому, он до конца не отдал себе отчета в этом значении своей книги. Нападения на нее он объяснял отчасти и своей ошибкой, преувеличением учительского тона, и тем, что цензура не пропустила в книге нескольких важных писем; но нападения прежних литературных приверженцев он мог объяснить только расчетами партий и самолюбий.

Общественный смысл этой полемики от него ускользал; сам он, давно оставив Россию, сохранял те неопределенные общественные понятия, какие приобрел в старом Пушкинском кружке, был чужд возникшему с тех пор литературно-общественному брожению и видел в нем только эфемерные споры литераторов. В подобном смысле были им тогда написаны "Предисловие ко второму изданию Мертвых душ"; "Развязка Ревизора", где свободному художественному созданию он хотел придать натянутый характер какой-то нравоучительной аллегории, и "Предуведомление", где объявлялось, что четвертое и пятое издание "Ревизора" будут продаваться в пользу бедных... Неудача книги произвела на Гоголя подавляющее действие. Он должен был сознаться, что ошибка была сделана; даже друзья, как С.Т. Аксаков, говорили ему, что ошибка была грубая и жалкая; сам он сознавался Жуковскому: "я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее".

В его письмах с 1847 г. уже нет прежнего высокомерного тона проповедничества и учительства; он увидел, что описывать русскую жизнь можно только посреди нее и изучая ее. Убежищем его осталось религиозное чувство: он решил, что не может продолжать работы, не исполнив давнишнего намерения поклониться Святому Гробу. В конце 1847 г. он переехал в Неаполь и в начале 1848 г. отплыл в Палестину, откуда через Константинополь и Одессу вернулся окончательно в Россию. Пребывание в Иерусалиме не произвело того действия, какого он ожидал. "Еще никогда не был я так мало доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима, - говорит он. - У Гроба Господня я был как будто затем, чтобы там на месте почувствовать, как много во мне холода сердечного, как много себялюбия и самолюбия". Свои впечатления от Палестины Гоголь называет сонными; застигнутый однажды дождем в Назарете, он думал, что просто сидит в России на станции. Он пробыл конец весны и лето в деревне у матери, а 1 сентября переехал в Москву; лето 1849 г. проводил у Смирновой в деревне и в Калуге, где муж Смирновой был губернатором; лето 1850 г. прожил опять в своей семье; потом жил некоторое время в Одессе, был еще раз дома, а с осени 1851 г. поселился опять в Москве, где жил в доме графа А.П. Толстого.

0

8

http://static.ozone.ru/multimedia/books_covers/1010901437.jpg

Он продолжал работать над вторым томом "Мертвых душ" и читал отрывки из него у Аксаковых, но в нем продолжалась та же мучительная борьба между художником и пиэтистом, которая шла в нем с начала сороковых годов. По своему обыкновению, он много раз переделывал написанное, вероятно, поддаваясь то одному, то другому настроению. Между тем его здоровье все более слабело; в январе 1852 г. его поразила смерть жены Хомякова , которая была сестрой его друга Языкова ; им овладел страх смерти; он бросил литературные занятия, стал говеть на масленице; однажды, когда он проводил ночь в молитве, ему послышались голоса, говорившие, что он скоро умрет. Однажды ночью среди религиозных размышлений им овладел религиозный ужас и сомнение, что он не так исполнил долг, наложенный на него Богом; он разбудил слугу, велел открыть трубу камина и, отобрав из портфеля бумаги, сжег их. Наутро, когда его сознание прояснилось, он с раскаянием рассказал об этом графу Толстому и считал, что это сделано было под влиянием злого духа; с тех пор он впал в мрачное уныние и через несколько дней умер, 21 февраля 1852 г. Он похоронен в Москве, в Даниловом монастыре, и на его памятнике помещены слова пророка Иеремии: "Горьким моим словом посмеются".

Изучение исторического значения Гоголя не завершено и до сих пор. Настоящий период русской литературы еще не вышел из-под его влияния, и его деятельность представляет разнообразные стороны, которые выясняются с ходом самой истории. В первое время, когда совершились последние факты деятельности Гоголя, полагалось, что она представляет два периода: один, где он служил прогрессивным стремлениям общества, и другой, когда он стал открыто на стороне неподвижного консерватизма. Более внимательное изучение биографии Гоголя, особенно его переписки, раскрывшей его внутреннюю жизнь, показало, что как, по-видимому, ни противоположны, мотивы его повестей, "Ревизора" и "Мертвых душ", с одной стороны, и "Выбранных мест", с другой, в самой личности писателя не было того перелома, какой в ней предполагался, не было брошено одно направление и принято другое, противоположное; напротив, это была одна цельная внутренняя жизнь, где уже в раннюю пору были задатки позднейших явлений, где не прекращалась основная черта этой жизни: служение искусству; но эта личная жизнь была надломлена теми противоречиями, с какими ей пришлось считаться в духовных началах жизни и в действительности. Гоголь не был мыслитель, но это был великий художник.

О свойствах своего таланта сам он говорил: "У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности, из данных, мне известных"... "Воображение мое до сих пор не подарило меня ни одним замечательным характером и не создало ни одной такой вещи, которую где-нибудь не подметил мой взгляд в натуре". Нельзя было проще и сильнее указать ту глубокую основу реализма, которая лежала в его таланте, но великое свойство его дарования заключалось и в том, что эти черты действительности он возводил "в перл создания". И изображенные им лица не были повторением действительности: они были целыми художественными типами, в которых была глубоко понята человеческая природа. Его герои, как редко у кого-либо другого из русских писателей, становились нарицательными именами, и до него в нашей литературе не было примера, чтобы в самом скромном человеческом существовании была открываема так поразительно внутренняя жизнь.

Другая личная черта Гоголя заключалась в том, что с самых ранних лет, с первых проблесков молодого сознания, его волновали возвышенные стремления, желание послужить обществу чем-то высоким и благотворным; с ранних лет ему было ненавистно ограниченное самодовольство, лишенное внутреннего содержания, и эта черта сказалась потом, в тридцатых годах, сознательным желанием обличать общественные язвы и испорченность, и она же развилась в высокое представление о значении искусства, стоящего над толпой как высшее просветление идеала...

0

9

http://blog.ufa-lib.ru/assets/images/12_kniga/009/00005.jpg

Но Гоголь был человеком своего времени и общества. Из школы он вынес немного; не мудрено, что у юноши не было определенного образа мыслей; но для этого не было задатка и в его дальнейшем образовании. Его мнения о коренных вопросах нравственности и общественной жизни оставались и теперь патриархально-простодушными. В нем созревал могущественный талант, - его чувство и наблюдательность глубоко проникали в жизненные явления, - но его мысль не останавливалась на причинах этих явлений.

Он рано был исполнен великодушного и благородного стремления к человеческому благу, сочувствия к человеческому страданию; он находил для их выражения возвышенный, поэтический язык, глубокий юмор и потрясающие картины; но эти стремления оставались на степени чувства, художественного проницания, идеальной отвлеченности - в том смысле, что при всей их силе Гоголь не переводил их в практическую мысль улучшения общественного, и когда стали указывать ему иную точку зрения, он уже не мог понять ее...

Все коренные представления Гоголя о жизни и литературе были представления Пушкинского круга. Гоголь вступал в него юношей, а лица этого круга были уже люди зрелого развития, более обширного образования, значительного положения в обществе; Пушкин и Жуковский - на верху своей поэтической славы. Старые предания Арзамаса развились в культ отвлеченного художества, приводивший, в конце концов, к удалению от вопросов действительной жизни, с которым естественно сливался консервативный взгляд в предметах общественных. Кружок преклонялся перед именем Карамзина , увлекался славою России, верил в будущее ее величие, не имел сомнений относительно настоящего и, негодуя на недостатки, которых нельзя было не видеть, приписывал их только недостатку в людях добродетели, неисполнению законов. К концу тридцатых годов, еще при жизни Пушкина, начался поворот, показывавший, что его школа перестала удовлетворять возникавшим новым стремлениям общества. Позднее кружок все больше уединялся от новых направлений и враждовал с ними; по его идеям литература должна была витать в возвышенных областях, чуждаться прозы жизни, стоять "выше" общественного шума и борьбы: это условие могло только сделать ее поприще односторонним и не очень широким...

Художественное чувство кружка было, однако, сильно и оценило своеобразный талант Гоголя; кружок приложил заботы и об его личных делах... Пушкин ожидал от произведений Гоголя больших художественных достоинств, но едва ли ожидал их общественного значения, как потом не вполне его оценивали друзья Пушкина, и как сам Гоголь готов был отрицаться от него... Позднее Гоголь сблизился с кругом славянофильским, или собственно с Погодиным и Шевыревым , С.Т. Аксаковым и Языковым; но он остался совершенно чужд теоретическому содержанию славянофильства, и оно ничем не повлияло на склад его творчества. Кроме личной приязни, он находил здесь горячее сочувствие к своим произведениям, а также и к своим религиозным и мечтательно-консервативным идеям. Но потом в старшем Аксакове он встретил и отпор ошибкам и крайностям "Выбранных мест"... Самым резким моментом столкновения теоретических представлений Гоголя с действительностью и стремлениями просвещеннейшей части общества было письмо Белинского; но было уже поздно, и последние годы жизни Гоголя прошли, как сказано, в тяжелой и бесплодной борьбе художника и пиэтиста. Эта внутренняя борьба писателя представляет не только интерес личной судьбы одного из величайших писателей русской литературы, но и широкий интерес общественно-исторического явления: на личности и деятельности Гоголя отразилась борьба нравственно-общественных элементов - господствующего консерватизма, и запросов личной и общественной свободы и справедливости, борьба старого предания и критической мысли, пиэтизма и свободного искусства.

Для самого Гоголя эта борьба осталась неразрешенной; он был сломлен этим внутренним разладом, но тем не менее значение основных произведений Гоголя для литературы было чрезвычайно глубокое. Результаты его влияния многоразлично сказываются во всей последующей литературе. Не говоря о чисто художественных достоинствах исполнения, которые, после Пушкина, еще повысили уровень возможного художественного совершенства у позднейших писателей, его глубокий психологический анализ не имел равного себе в предшествующей литературе и открывал широкий путь наблюдений, каких делалось так много впоследствии. Даже его первые произведения, столь строго потом осуждаемые им "Вечера", без сомнения, немало способствовали укреплению того любящего отношения к народу, которое так развилось впоследствии. "Ревизор" и "Мертвые души" опять были невиданным до тех пор в этой мере, пламенным протестом против ничтожества и испорченности общественной жизни; этот протест вырывался из личного нравственного идеализма, не имел никакой определенной теоретической основы, но это не помешало ему произвести поражающее впечатление нравственно-общественное.

Исторический вопрос об этом значении Гоголя, как было замечено, до сих пор не исчерпан. Называют предрассудком мнение, что Гоголь был у нас начинателем реализма или натурализма, что им сделан был переворот в нашей литературе, прямым последствием которого является литература современная; говорят, что эта заслуга есть дело Пушкина, а Гоголь только следовал общему течению тогдашнего развития и представляет лишь одну из ступеней приближения литературы из заоблачных высот к действительности, что гениальная меткость его сатиры была чисто инстинктивная, и произведения его поражают отсутствием каких-либо сознательных идеалов, - вследствие чего он и запутался потом в лабиринте мистико-аскетических умствований; что идеалы позднейших писателей не имеют с этим ничего общего, и потому Гоголя с его гениальным смехом и его бессмертными творениями никак не следует ставить впереди нашего века. Но в этих суждениях есть ошибка. Прежде всего есть разница между приемом, манерой натурализма и содержанием литературы. Известная степень натурализма восходит у нас еще к XVIII в.; Гоголь не был здесь новатором, хотя и здесь шел уже дальше Пушкина в приближении к действительности. Но главное было в той яркой новой черте содержания, которая до него, в этой мере, не существовала в литературе. Пушкин в своих повестях был чистым эпиком; Гоголь - хотя бы полуинстинктивно - является писателем социальным. Нет нужды, что его теоретическое мировоззрение оставалось неясным; исторически отмеченная черта подобных гениальных дарований бывает та, что нередко они, сами не отдавая себе отчета в своем творчестве, являются глубокими выразителями стремлений своего времени и общества. Одними художественными достоинствами невозможно объяснять ни того энтузиазма, с каким принимались его произведения в молодых поколениях, ни той ненависти, с какою они встречены были в консервативной толпе общества. Чем объясняется внутренняя трагедия, в которой провел Гоголь последние годы жизни, как не противоречием его теоретического мировоззрения, его покаянного консерватизма, с тем необычным социальным влиянием его произведений, которого он не ждал и не предполагал?

Произведения Гоголя именно совпадали с зарождением этого социального интереса, которому они сильно послужили и из которого после уже не выходила литература. Великое значение Гоголя подтверждается и отрицательными фактами. В 1852 г., за небольшую статью в память о Гоголе, Тургенев был подвергнут аресту в части; цензорам велено было строго цензуровать все, что пишется о Гоголе; было даже объявлено совершенное запрещение говорить о Гоголе. Второе издание "Сочинений", начатое с 1851 г. самим Гоголем и неоконченное, вследствие этих цензурных препятствий, могло выйти только в 1855 - 56 годы... Связь Гоголя с последующей литературой не подлежит сомнению. Сами защитники упомянутого мнения, ограничивающего историческое значение Гоголя, признают, что "Записки охотника" Тургенева представляются как бы продолжением "Мертвых душ". "Дух гуманности", отличающий произведения Тургенева и других писателей новой эпохи, в среде нашей литературы никем не был воспитан более Гоголя, например, в "Шинели", "Записках сумасшедшего", "Мертвых душах". Точно также изображение отрицательных сторон помещичьего быта сводится к Гоголю. Первое произведение Достоевского примыкает к Гоголю до очевидности, и т. д. В дальнейшей деятельности новые писатели совершали уже самостоятельные вклады в содержание литературы, как и жизнь ставила и развивала новые вопросы, - но первые возбуждения были даны Гоголем. Между прочим, делались определения Гоголю с точки зрения его малорусского происхождения: последним объясняемо было до известной степени его отношение к русской (великорусской) жизни. Привязанность Гоголя к своей родине была очень сильна, особенно в первые годы его литературной деятельности и вплоть до завершения второй редакции "Тараса Бульбы", но сатирическое отношение к русской жизни, без сомнения, объясняется не племенными его свойствами, а всем характером его внутреннего развития. Несомненно, однако, что в характере дарования Гоголя сказались и племенные черты. Таковы особенности его юмора, который до сих пор остается единственным в своем роде в нашей литературе. Две основные отрасли русского племени счастливо слились в этом даровании в одно, в высокой степени замечательное явление. А.Н. Пыпин.

Воспроизведенная выше статья покойного академика А.Н. Пыпина , написанная в 1893 г., суммирует результаты научных изучений Гоголя за сорок лет, протекших со дня смерти поэта, - будучи вместе с тем итогом собственных многолетних занятий Пыпина. И хотя дробных исследований и материалов за это сорокалетие накопилось весьма много, но общих сводов их еще не было. Так, из изданий сочинений Гоголя Пыпин мог пользоваться только старыми: П. Кулиша , 1857 г., где два последних тома были заняты письмами Гоголя, да Чижова , 1867 г.; тихонравовское издание тогда только что начиналось. Из биографических и критических материалов главными были: сочинения Белинского "Записки о жизни Гоголя, составленные из воспоминаний его друзей и из его собственных писем" П.А. Кулиша, "Очерки гоголевского периода русской литературы" Н.Г. Чернышевского ("Современник", 1855 - 56, и СПб., 1892), длинный ряд воспоминаний, опубликованных позже книги Кулиша (Анненкова , Грота , Соллогуба , Берга и др.), библиографические обзоры Пономарева ("Известия Нежинского института", 1882) и Горожанского ("Русская Мысль", 1882). На основании этих материалов и при тех общих обширных познаниях и понимании, какими владел Пыпин, им была дана помещенная выше прекрасная, не устаревшая поныне, общая характеристика личности Гоголя, главных моментов его биографии и творчества и оценка его исторического значения. Но со времени написания его статьи истекло уже новых двадцать лет, и за это время накопилось огромное количество новых материалов, произведены были новые обширные научные исследования, и видоизменилось историческое понимание Гоголя и его эпохи. Завершилось классическое десятое издание сочинений Гоголя, начатое Н.С. Тихонравовым и доконченное В.И. Шенроком (1889 - 97, семь томов; отдельное издание "Ревизора", 1886), где текст исправлен по рукописям и собственным изданиям Гоголя и где даны обширные комментарии, с изложением истории каждого произведения в его последовательных редакциях, на основании сохранившихся автографов, указаний переписки и других данных. Впоследствии текстуальные материалы продолжали прибывать из общественных и частных архивов, как и приемы редакционной техники еще усложнялись, и в новейшее время были предприняты новые своды сочинений Гоголя: под редакцией В.В. Каллаша (СПб., 1908 - 1909, 9 тт.; печатается повторное издание с новыми дополнениями) и под редакцией другого знатока Гоголя, Н.И. Коробки (с 1912 г., в девяти томах). Огромная масса писем Гоголя, непрерывным потоком появлявшихся в печати, была, наконец, собрана неутомимым исследователем Гоголя, В.И. Шенроком, в четырех томах, снабженных всеми необходимыми примечаниями: "Письма Н.В. Гоголя", редакция В.И. Шенрока, издание А.Ф. Маркса (СПб., 1901).

В издание вложен огромный труд и обширнейшие познания редактора, но дело не обошлось без крупных промахов; см. разбор Н.П. Дашкевича в "Отчете о присуждении премий графа Толстого" (СПб., 1905, стр. 37 - 94); ср. рецензию В.В. Каллаша в "Русской Мысли", 1902, № 7. Другим обширным сводом, предпринятым тем же В.И. Шенроком, были "Материалы для биографии Гоголя", в четырех томах (М., 1892 - 98); здесь тщательно собраны и систематизированы богатые данные к оценке личности и творчества Гоголя, да и всей его среды и эпохи, часто по неизданным источникам. Таким образом, к началу девятисотых годов литературная историография получила три огромных гоголевских свода: 1) сочинений, 2) писем и 3) биографических материалов. Позднее эти своды пополнялись и пополняются непрерывно доныне (см. в библиографических обзорах, названных ниже); но главное уже было готово, - и отсюда идут новые обобщающие работы по Гоголю. В юбилейный 1902 г. сразу появились четыре таких исследования: Н.А. Котляревского "Н.В. Гоголь. 1829 - 42. Очерк из истории русской повести и драмы" ("Мир Божий", 1902 - 03, потом, с дополнениями, отдельно; 3-е исправленное изд. 1911); Д.Н. Овсянико-Куликовского - "Гоголь" ("Вестник Воспитания", 1902 - 04, потом несколько отдельных дополненных изданий, последнее - в составе собрания сочинений Овсянико-Куликовского, т. I, СПб., 1913); С.А. Венгерова - "Писатель-гражданин" ("Русское Богатство", 1902, № 1 - 4, потом в "Очерках по истории русской литературы", СПб., 1907, и, наконец, отдельной книгой, в переработанном виде, в составе собрания сочинений Венгерова, т. 4, СПб., 1913); профессора И. Мандельштама - "О характере гоголевского стиля. Глава из истории русского литературного языка" (Гельсингфорс, 1902). Считая, что усилиями прежних исследователей "и биография поэта, и художественная стоимость его произведений, и, наконец, самые приемы его работы достаточно выяснены и описаны", Н.А. Котляревский определяет задачу своего исследования так: "надлежит, во-первых, восстановить с возможной полнотой историю психических движений этой загадочной души художника и, во-вторых, исследовать более подробно ту взаимную связь, которая объединяет творчество Гоголя с творчеством предшествовавших и современных ему писателей". Впрочем, исследователь не идет в своем анализе дальше 1842 г., т. е. времени, когда был завершен первый том "Мертвых душ", и после чего душевная жизнь поэта начинает склоняться к болезненности, а его литературная деятельность от художества переходит к проповедничеству. Автор рассказывает историю художественного творчества Гоголя в связи с главными моментами его душевного развития и параллельно с этим излагает историю русской повести и драмы с конца XVIII в. и по сороковые годы, связывая Гоголя с художественной продукцией Жуковского, Пушкина, Лажечникова , Бестужева , Полевого , князя В.Ф. Одоевского , Кукольника, Нарежного , Грибоедова , Квитки и других первоклассных и второстепенных беллетристов и драматургов. Одновременно Котляревский пересматривает и суждения русской критики, выраставшей вместе с художественной литературой.

0

10

http://www.papmambook.ru/images/upl/tinymce/articles_733_5257ed4b4f7b9d09e9b6d71c2f0edc0544683a9104c40.jpg

Таким образом, Гоголь оценивается в связи с общим ходом русской литературы, что и составляет главную ценность книги Котляревского. В противоположность Котляревскому, Овсянико-Куликовский исследует, главным образом, "художественную стоимость" произведений и особенно "приемы работы" Гоголя - на основе общей оценки его ума и гения. Автор предлагает особое понимание Гоголя как художника - экспериментатора и эгоцентрика, изучающего и изображающего мир от себя, в противоположность Пушкину, поэту-наблюдателю. Анализируя особенности ума-таланта Гоголя, уровень его духовных интересов и степень напряженности его душевной жизни, Овсянико-Куликовский приходит к выводу, что ум Гоголя был глубоким, могучим, но "темным" и "ленивым" умом. К "мукам слова", знакомым Гоголю как художнику, присоединялись у него еще "муки совести" моралиста-мистика, возложившего на себя огромное бремя особого "душевного дела" - проповедничества, которое сближает Гоголя с Толстым, Достоевским, Гл. Успенским . Анализируя национальные элементы в творчестве Гоголя, автор приходит к заключению, что при наличности несомненных малоруссизмов в личном характере, языке и творчестве, Гоголь был "общеруссом", т. е. принадлежал к той группе русских людей, которые создают общенациональную культуру, объединяющую все племенные разновидности. Своеобразная оценка художественного метода Гоголя и особенность его ума-таланта составляет главное достоинство книги Овсянико-Куликовского. Не менее оригинальная оценка дается Гоголю в книге С.А. Венгерова - но с другой точки зрения. Венгеров изучает Гоголя не с литературной или психологической стороны, но со стороны его общественных взглядов - как "писателя-гражданина" и выдвигает тезис, что "духовное существо Гоголя было прямо переполнено гражданскими стремлениями и притом вовсе не так бессознательно, как обыкновенно принято думать". Автор отвергает обычную ошибку, связывающую "понятие о гражданском строе мысли непременно с тем или другим определенным, общественно-политическим миросозерцанием", т. е. чаще всего - с либеральным. "Гражданин есть тот, который в той или другой форме, но страстно и напряженно думает о благе родины, ищет пути для достижения этого блага и подчиняет все остальные свои стремления этому верховному руководящему началу". "Таким гражданином Гоголь был всю свою жизнь". Этим отвергается прежний взгляд, утверждавший, что творчество Гоголя было бессознательным. Определенные общественные интересы и сознательность Венгеров усматривает еще в юношеских письмах Гоголя и затем в специальных главах, посвященных профессорской деятельности Гоголя, его критическим статьям и взглядам, замыслам "Ревизора" и других художественных произведений, изучениям истории и русской этнографии, "Переписке с друзьями", доказывает, что всюду Гоголь проявлял большую сознательность и общественные интересы. В особом экскурсе Венгеров рассматривает вопрос: знал ли Гоголь подлинную провинцию великорусскую, которую описывал в своих произведениях, особенно в "Мертвых душах", и путем пересмотра точных биографических данных приходит к выводу, что не знал, или знал очень мало, что и отразилось в неясности и сбивчивости бытовых подробностей. Книга профессора Мандельштама изучает особый вопрос, только намеком затронутый в труде Овсянико-Куликовского, - о языке и стиле Гоголя, и является единственной в своем роде не только в гоголевской литературе, но и вообще в научной литературе о русских писателях, поскольку ни один из русских художников слова не изучался монографически с этой стороны. В отдельных главах автор следит за влиянием на Гоголя языка предшествующих писателей, например, Пушкина, и языка малорусского, простонародного великорусского, за традиционными поэтическими образами в стилистике Гоголя; рассказывает историю работ Гоголя над своим поэтическим стилем, анализирует формальные неправильности его языка, характеризует роль эпитетов и сравнений у Гоголя, эпичность его стиля, наконец, дает специальный экскурс о гоголевском юморе.

0

11

http://gogol.velchel.ru/img/gogol.jpg
ГОГОЛЬ НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ

Николай Васильевич Гоголь - русский прозаик, поэт, драматург, публицист, критик общепризнанный классик русской литературы. По сей день так и остается загадкой, что произошло с Гоголем в ночь на 12 февраля 1852 года. Считается, что именно тогда он сжег второй том "Мертвых душ", но многие биографы и историки считают это заблуждением, а что именно произошло не знает никто. Большими усилиями украинские историки пытались восстановить события той ночи, буквально по минутам. Известно было только то, что до 3-х часов ночи писатель произносил молитву, затем достал из своего портфеля несколько листов, а все, что в нем осталось сжег, по всем известному мнению - это был  второй том "Мертвых душ". Вообще говоря, после смерти Гоголя осталось много вопросов, ответов на которые не получит уже никто. Всю жизнь писателя преследовала мистика. Некоторые считают писателя умственно неуравновешенным, но группа профессиональных психологов, тщательно изучив все работы Гоголя, пришла к выводу, что никаких психических расстройств у него не было.

0

12

http://lit.1september.ru/2002/48/3.gif

Гоголь и живописцы

Наряду с сочинительством и интересом к театру с юных лет Гоголь был увлечён живописью. Об этом говорят его гимназические письма родителям. В гимназии Гоголь пробует себя как живописец, книжный график (рукописные журналы «Метеор литературы», «Навоз Парнасский») и театральный декоратор. Уже по выходе из гимназии в Петербурге Гоголь продолжает занятия живописью в вечерних классах Академии художеств. Общение с кругом Пушкина, с К. П. Брюлловым, делает его страстным поклонником искусства. Картине последнего «Последний день Помпеи» посвящена статья в сборнике «Арабески». В этой статье, а также в других статьях сборника Гоголь отстаивает романтический взгляд на природу искусства. Образ художника, а также конфликт эстетического и морального начала станет центральным в его петербургских повестях «Невский проспект» и «Портрет», написанных в тех же 1833—1834 гг., что и его публицистические статьи. Статья Гоголя «Об архитектуре нынешнего времени» явилась выражением архитектурных пристрастий писателя.

В Европе Гоголь увлечённо предаётся изучению памятников архитектуры и скульптуры, живописи старых мастеров. А. О. Смирнова вспоминает, как в Страсбургском соборе «он срисовывал карандашом на бумажке орнаменты над готическими колоннами, дивясь избирательности старинных мастеров, которые над каждой колонной делали отменные от других украшения. Я взглянула на его работу и удивилась, как он отчетливо и красиво срисовывал. — „Как вы хорошо рисуете!“ — сказала я. — „А вы этого и не знали?“ — отвечал Гоголь». На смену романтической приподнятости Гоголя приходит и известная трезвость (А. О. Смирнова) в оценке искусства: «Стройность во всем, вот что прекрасно». Наиболее ценимым художником для Гоголя становится Рафаэль. П. В. Анненков: «Под этими массами зелени итальянского дуба, платана, пины и пр. Гоголь, случалось, воодушевлялся как живописец (он, как известно, сам порядочно рисовал). Раз он сказал мне: „Если бы я был художник, я бы изобрел особенного рода пейзаж. Какие деревья и ландшафты теперь пишут!.. Я бы сцепил дерево с деревом, перепутал ветви, выбросил свет, где никто не ожидает его, вот какие пейзажи надо писать!“». В этом смысле в поэтичном изображении сада Плюшкина в «Мёртвых душах» явственно ощущается взгляд, метод и композиция Гоголя-живописца.

В 1837 году в Риме Гоголь познакомился с русскими художниками, пансионерами Императорской Академии Художеств: гравёром Фёдором Иорданом, автором большой гравюры с картины Рафаэля «Преображение», Александром Ивановым, который тогда трудился над картиной «Явление Мессии народу», Ф. А. Моллером и другими, посланными в Италию для совершенствования в своем искусстве. Особенно близки на чужбине были А. А. Иванов и Ф. И. Иордан, представлявшие вместе с Гоголем своеобразный триумвират. С Александром Ивановым писателя свяжет многолетняя дружба. Художник становится прототипом героя обновлённого варианта повести «Портрет». В пору расцвета своих отношений с А. О. Смирновой Гоголь подарил ей акварель Иванова «Жених, выбирающий кольцо для невесты». Иордана он в шутку называл «Рафаэль первого манера» и рекомендовал его творчество всем своим знакомым. Фёдор Моллер написал в Риме в 1840 г. портрет Гоголя. Кроме того, известны ещё семь портретов Гоголя, написанных Моллером.

Но более всего Гоголь ценил Иванова и его картину «Явление Мессии народу», он участвовал в создании концепции картины, принимал участие в качестве натурщика (фигура ближайшего ко Христу), хлопотал, у кого мог, о продлении для художника возможности спокойно и не торопясь работать над картиной, посвятил Иванову большую статью в «Выбранных местах из переписки с друзьями» «Исторический живописец Иванов». Гоголь способствовал обращению Иванова к написанию им жанровых акварелей и к изучению иконографии. Живописец пересмотрел соотношение высокого и комичного в своих картинах, в новых его работах появились черты юмора, ранее совершенно чуждые художнику. Ивановские акварели в свою очередь близки по жанру повести «Рим». С другой стороны Гоголь на несколько лет опередил начинания петербургской Академии художеств в области изучения древнерусской православной иконы. Наряду с А. А. Агиным и П. М. Боклевским Александр Иванов был одним из первых иллюстраторов произведений Гоголя.

В судьбе Иванова было много общего с судьбою самого Гоголя: над второю частью «Мёртвых душ» Гоголь работал так же медленно, как Иванов над своею картиною, обоих одинаково торопили со всех сторон с окончанием их работы, оба одинаково нуждались, не будучи в силах оторваться от любимого дела для постороннего заработка. И Гоголь имел в виду одинаково себя и Иванова, когда писал в своей статье: «Теперь все чувствуют нелепость упрека в медленности и лени такому художнику, который, как труженик, сидел всю жизнь свою над работою и позабыл даже, существует ли на свете какое-нибудь наслаждение, кроме работы. С производством этой картины связалось собственное душевное дело художника, — явление, слишком редкое в мире». С другой стороны, брат А. А. Иванова архитектор Сергей Иванов свидетельствует, что А. А. Иванов «никогда не был одних мыслей с Гоголем, он с ним внутренне никогда не соглашался, но в то же время никогда с ним и не спорил». Статья Гоголя тяготила художника, опережающие похвалы, преждевременная слава сковывали его и ставили в двусмысленное положение. Несмотря на личную симпатию и общность религиозного отношения к искусству, некогда неразлучные друзья, Гоголь и Иванов, к концу жизни несколько внутренне отдаляются несмотря на то, что переписка между ними не прекращается до последних дней.

0

13

http://ppt4web.ru/images/1405/41801/310/img23.jpg

Детство и юность

Николай Васильевич Гоголь родился 20 марта (1 апреля) 1809 года в Сорочинцах близ реки Псёл, на границе Полтавскогои Миргородского уездов (Полтавская губерния). Николаем его назвали в честь чудотворной иконы Святителя Николая. Согласно семейному преданию, он происходил из старинного украинского казацкого рода и был потомком Остапа Гоголя— гетмана Правобережного Войска Запорожского Речи Посполитой. В смутные времена украинской истории некоторые из его предков приставали и к шляхетству, и ещё дед Гоголя, Афанасий Демьянович Гоголь-Яновский (1738—1805), писал в официальной бумаге, что «его предки, фамилией Гоголь, польской нации», хотя большинство биографов склонны считать, что он всё же был «малороссом». Ряд исследователей, чьё мнение сформулировал В. В. Вересаев, считают, что происхождение от Остапа Гоголя могло быть сфальсифицировано Афанасием Демьяновичем для получения им дворянства, так как священническая родословная была непреодолимым препятствием для приобретения дворянского титула.

Прапрадед Ян (Иван) Яковлевич, воспитанник Киевской духовной академии, «вышедши в российскую сторону», поселился в Полтавском крае (в настоящее время — Полтавская область Украины), и от него пошло прозвание «Яновских». (По другой версии они были Яновскими, так как жили в местности Янове). Получив дворянскую грамоту в 1792 году, Афанасий Демьянович сменил фамилию «Яновский» на «Гоголь-Яновский». Сам Гоголь, будучи крещёным «Яновский», по-видимому, не знал о настоящем происхождении фамилии и впоследствии отбросил её, говоря, что её поляки выдумали. Отец Гоголя, Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский (1777—1825), умер, когда сыну было 15 лет. Полагают, что сценическая деятельность отца, который был замечательным рассказчиком и писал пьесы для домашнего театра на украинском языке, определила интересы будущего писателя — у Гоголя рано проявился интерес к театру.

Мать Гоголя Мария Ивановна (1791—1868), рожд. Косяровская, была выдана замуж в возрасте четырнадцати лет в 1805 году. По отзывам современников, она была исключительно хороша собой. Жених был вдвое старше её. Помимо Николая в семье было ещё одиннадцать детей. Всего было шесть мальчиков и шесть девочек. Первые два мальчика родились мёртвыми. Гоголь был третьим ребёнком. Четвёртым сыном был рано умерший Иван (1810—1819). Затем родилась дочь Мария (1811—1844). Все средние дети также умерли в младенчестве. Последними родились дочери Анна (1821—1893), Елизавета (1823—1864) и Ольга (1825—1907).

Жизнь в деревне до школы и после, в каникулы, шла в полнейшей обстановке украинского быта, как панского, так и крестьянского. Впоследствии эти впечатления легли в основу малороссийских повестей Гоголя, послужили причиной его исторических и этнографических интересов; позднее из Петербурга Гоголь постоянно обращался к матери, когда ему требовались новые бытовые подробности для его повестей. Влиянию матери приписывают задатки религиозности и мистицизма, к концу жизни овладевшими всем существом Гоголя.

0

14

В возрасте десяти лет Гоголя отвезли в Полтаву к одному из местных учителей, для подготовки к гимназии; затем он поступил в Гимназию высших наук в Нежине (с мая1821 по июнь 1828). Гоголь не был прилежным учеником, но обладал прекрасной памятью, за несколько дней готовился к экзаменам и переходил из класса в класс; он был очень слаб в языках и делал успехи только в рисовании и русской словесности.

В плохом обучении была, по-видимому, отчасти виновата и сама гимназия высших наук, в первые годы своего существования не слишком хорошо организованная; например, история преподавалась методом зубрёжки, преподаватель словесности Никольский превозносил значение русской литературы XVIII века и не одобрял современной ему поэзии Пушкина и Жуковского, что, впрочем, лишь усиливало интерес гимназистов к романтической литературе. Уроки нравственного воспитания дополнялись розгой. Доставалось и Гоголю.
Недостатки школы восполнялись самообразованием в кружке товарищей, где нашлись люди, разделявшие с Гоголем литературные интересы (Герасим Высоцкий, по-видимому, имевший тогда на него немалое влияние; Александр Данилевский, оставшийся его другом на всю жизнь, как и Николай Прокопович; Нестор Кукольник, с которым, впрочем, Гоголь никогда не сходился).
Товарищи выписывали в складчину журналы; затеяли свой рукописный журнал, где Гоголь много писал в стихах. В то время он писал элегические стихотворения, трагедии, историческую поэму и повесть, а также сатиру «Нечто о Нежине, или Дуракам закон не писан». С литературными интересами развилась и любовь к театру, где Гоголь, уже тогда отличавшийся необычным комизмом, был самым ревностным участником (ещё со второго года пребывания в Нежине). Юношеские опыты Гоголя складывались в стиле романтической риторики — не во вкусе Пушкина, которым Гоголь уже тогда восхищался, а скорее во вкусе Бестужева-Марлинского.
Смерть отца была тяжёлым ударом для всей семьи. Заботы о делах ложатся и на Гоголя; он даёт советы, успокаивает мать, должен думать о будущем устройстве своих собственных дел. Мать боготворит своего сына Николая, считает его гениальным, она отдаёт ему последнее из своих скудных средств для обеспечения его нежинской, а впоследствии петербургской жизни. Николай также всю жизнь платил ей горячей сыновней любовью, однако полного понимания и доверительных отношений между ними не существовало. Позднее он откажется от своей доли в общем семейном наследстве в пользу сестёр, чтобы целиком посвятить себя литературе.
http://www.encyclopaedia-russia.ru/document/great/2014/nikolai_vasilievich_gogol/02.jpg
http://www.encyclopaedia-russia.ru/document/great/2014/nikolai_vasilievich_gogol/03.jpg
Василий Афанасьевич Гоголь-Яновский,
отец Николая Васильевича Гоголя

Свернутый текст

Во втором и третьем десятилетии XIX века эта литература (еще не отделяя себя сознательно-тенденциозно, от общерусской) образует местные центры, где достигает особого оживления. Одним из её видных деятелей был Д. П. Трощинский, бывший министр юстиции, типичный малоросс по воззрениям. В его селе Кибинцах располагалась огромная библиотека, вмещавшая в себе почти все, печатавшееся в XVIII веке и начале ХIХ-го по-русски и по-малорусски; в этом кружке действовал В. А. Гоголь-Яновский, отец юного писателя, сам писатель в области народной малорусской драмы («Простак» и «Собака-вивця» ок. 1825 г.), мастерский рассказчик сцен из народного быта, актёр драматических народно-малорусских пьес (у Трощинского в Кибинцах было и отдельное здание театра) и близкий родственник Трощинского. Гоголь-сын, учась в Нежине, постоянно пользуется в юности этой связью, получая книги и новинки литературы из богатой Кибинецкой библиотеки.

В детстве, до начала школьного периода, Николай Гоголь живет вместе с родителями той деревенской народной жизнью некрупного помещика, которая мало чем в общем отличается от крестьянской. Даже разговорным языком в семье остается малорусский; поэтому Гоголю в детстве и юности (да и позднее) приходится учиться великорусскому языку и вырабатывать его. Ранние письма Гоголя наглядно показывают этот процесс постепенного обрусения языка Гоголя, тогда еще весьма неправильного.

К концу пребывания в гимназии он мечтает о широкой общественной деятельности, которая, однако, видится ему вовсе не на литературном поприще; без сомнения под влиянием всего окружающего, он думает выдвинуться и приносить пользу обществу на службе, к которой на деле он был не способен. Таким образом, планы будущего были неясны; но Гоголь был уверен, что ему предстоит широкое поприще; он говорит уже об указаниях провидения и не может удовлетвориться тем, чем довольствуются простые обыватели, по его выражению, какими было большинство его нежинских товарищей.

0

15

http://rushist.com/images/russia-19-2/gogol-house-talyzin.jpg

Дом Талызина (Никитский бульвар, Москва).
Здесь жил в последние годы и умер Н. В. Гоголь, здесь же он сжёг второй том «Мёртвых душ»

Последние годы жизни Гоголя

Этот период завершается двумя крупными катастрофами: в июне 1845 г. Николай Васильевич Гоголь сжигает второй том «Мёртвых душ». Он «приносил, сжигая свой труд, жертву Богу», надеялся дать новую книгу «Мёртвых душ» уже с содержанием, просветленным и очищенным от всего греховного. Она, по убеждению Гоголя, должна была «устремить все общество к прекрасному», прямым и правым путем. В последние годы жизни Гоголь горит желанием поскорее дать обществу то, что ему представляется самым важным для жизни; а это важное было им высказываемо, по его мнению, не в художественных произведениях, а в письмах этого времени к друзьям, знакомым и родным.

Решение собрать, систематизировать свои мысли из писем привело его (1846) к изданию «Выбранных мест из переписки с друзьями». Это была вторая катастрофа в истории отношения писателя с либерально-западническим обществом. Изданные в 1847 г. «Выбранные места» вызвали со стороны записных либералов свист и улюлюкание. В. Белинский разразился знаменитым письмом в ответ на обидчивое письмо Гоголя, задетого отрицательным отзывом Белинского о книге (Современник, 1847 г., № 2). Левые радикалы утверждали, что эта книга Гоголя исполнена тоном пророчества, властного учительства, проповедью внешнего смирения, которое на самом деле «паче гордости». Им не нравилось выраженного в ней отрицательное отношение писателя к некоторым чертам своей прежней «критически-сатирической» деятельности. Западники громко кричали, что Гоголь в «Выбранных местах» якобы отказался от своего прежнего воззрения на задачи писателя как гражданина.

Искренне не понимая причины столь резкой отповеди «либералов», Гоголь пробовал оправдывать свой поступок, говоря, что он не был понят и т. д., однако не отступился от выраженных им в последней книге взглядов. Его религиозно-этическое настроение осталось все последние годы жизни тем же, но окрасилось в мучительные тона. Вызванные либеральной травлей колебания усилили у Гоголя потребность сохранить, поддержать свою веру, которая, после перенесённых страданий казалась ему, недостаточной глубокой.

У измученного и физически и душевно Гоголя возобновившаяся работа над вторым томом «Мёртвых душ» идет еще хуже. Он стремится успокоить свою душу в религиозном подвиге и в 1848 г. из Неаполя едет в Иерусалим, надеясь там, у источника христианства, почерпнуть новый запас веры и бодрости. Через Одессу Николай Васильевич возвращается в Россию, чтобы больше не отлучаться из неё до конца жизни. С осени 1851 г. он поселяется в Москве у А. П. Толстого, своего приятеля, разделявшего его религиозно-консервативные воззрения, пробует опять работать над вторым томом «Мёртвых душ», даже читает его отрывки у друзей (например, у Аксаковых). Но мучительные сомнения не оставляют Гоголя: он постоянно переделывает эту книгу и не находит удовлетворения. Религиозная мысль, усиленная еще влиянием отца Матвея Константиновского, сурового, прямолинейного, ржевского священника-аскета, колеблется еще больше. Душевное состояние писателя доходит до патологии. В один из припадков душевной муки Гоголь ночью сжигает свои бумаги. Наутро он спохватывается, и объясняет этот поступок ухищрениями злого духа, от которого он не может избавиться даже усиленным религиозным подвигом. Это было в начале января 1852 г., а 21 февраля Николая Васильевича Гоголя уже не стало.

0

16

Новый взгляд Гоголя на задачи писателя

Вопросы творчества, таланта, задачи писателя продолжают его занимать, но теперь решаются уже иначе: высокое представление о таланте, как даре Божием, в частности о своем таланте, налагает на Гоголя, высокие обязанности, которые рисуются ему в каком-то провиденциальном смысле. Чтобы, обличая, исправлять человеческие пороки (что Гоголь теперь считает своей обязанностью, как писателя, одаренного Богом, смыслом своего «посланничества»), надо самому писателю стремиться к внутреннему совершенству. Оно же, по мнению Гоголя, доступно только при богомыслии, углублении в религиозное понимание жизни, христианства, самого себя. Религиозная экзальтация все чаще и чаще навещает его. Гоголь становится в своих глазах призванным учителем жизни, в глазах современников и поклонников – одним из крупнейших мировых этиков. Новые идеи всё больше отклоняют его от прежнего пути. Это новое настроение заставляет Гоголя изменить оценку своей прежней писательской деятельности. Он теперь готов отвергнуть всякое значение всего, что написано им раньше, полагая, что эти произведения не ведут к высокой цели совершенствования себя и людей, к богопознанию – и недостойны его «посланничества». Только что вышедший первый том «Мёртвых душ» он, видимо, уже считает, если не ошибкой, то лишь преддверием к «настоящей», достойной работе – второму тому, который должен оправдать автора, искупить его грех – несогласное с духом христианина отношение к ближнему в виде сатиры, дать положительное наставление человеку, указать ему прямой путь к совершенству.

http://rushist.com/images/art-russian/muller/gogol-muller-1840.jpg
Портрет Н. В. Гоголя. Художник Ф. Мюллер, 1840

Но такая задача оказывается очень нелёгкой. Душевная драма, осложняемая мучительным нервным недомоганием, прогрессивно и быстро направляла писателя к развязке: литературная производительность Гоголя слабеет; ему удается работать лишь в промежутки между душевными и физическими муками. Письма Гоголя этого периода – проповедь, поучение, самобичевание с редкими проблесками прежнего юмористического настроения.

0

17

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  Читаем отрывки из произведений Н.В.Гоголя

Николай Васильевич Гоголь
"Вечера на хуторе близ Диканьки".

    Часть ПЕРВАЯ
   

    Предисловие
       
       "Это что за невидаль: "Вечера на хуторе близ Диканьки"? Что это за
"Вечера"? И швырнул в свет какой-то пасечник! Слава богу! еще мало ободрали
гусей на перья и извели тряпья на бумагу! Еще мало народу, всякого звания и
сброду, вымарало пальцы в чернилах! Дернула же охота и пасичника дотащиться
вслед за другими! Право, печатной бумаги развелось столько, что не придумаешь
скоро, что бы такое завернуть в нее".
       Слушало, слышало вещее мое все эти речи еще за месяц! То есть, я
говорю, что нашему брату, хуторянину, высунуть нос из своего захолустья в
большой свет - батюшки мои! Это все равно как, случается, иногда зайдешь в
покои великого пана: все обступят тебя и пойдут дурачить. Еще бы ничего,
пусть уже высшее лакейство, нет, какой-нибудь оборванный мальчишка,
посмотреть - дрянь, который копается на заднем дворе, и тот пристанет; и
начнут со всех сторон притопывать ногами. "Куда, куда, зачем? пошел, мужик,
пошел!.." Я вам скажу... Да что говорить! Мне легче два раза в год съездить в
Миргород, в котором вот уже пять лет как не видал меня ни подсудок из
земского суда, ни почтенный иерей, чем показаться в этот великий свет. А
показался - плачь не плачь, давай ответ.
       У нас, мои любезные читатели, не во гнев будь сказано (вы, может быть,
и рассердитесь, что пасечник говорит вам запросто, как будто какому-нибудь
свату своему или куму), - у нас, на хуторах, водится издавна: как только
окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать на всю зиму на печь и наш
брат припрячет своих пчел в темный погреб, когда ни журавлей на небе, ни груш
на дереве не увидите более, - тогда, только вечер, уже наверно где-нибудь в
конце улицы брезжит огонек, смех и песни слышатся издалека, бренчит
балалайка, а подчас и скрипка, говор, шум... Это у нас вечерницы! Они,
изволите видеть, они похожи на ваши балы; только нельзя сказать чтобы совсем.
На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать
в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с
веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят,
льются песни, и каждая не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату
парубки с скрыпачом - подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся
такие штуки, что и рассказать нельзя.
       Но лучше всего, когда собьются все в тесную кучку и пустятся
загадывать загадки или просто нести болтовню. Боже ты мой! Чего только не
расскажут! Откуда старины не выкопают! Каких страхов не нанесут! Но нигде,
может быть, не было рассказываемо столько диковин, как на вечерах у пасечника
Рудого Панька. За что меня миряне прозвали Рудым Паньком - ей-богу, не умею
сказать. И волосы, кажется, у меня теперь более седые, чем рыжие. Но у нас,
не извольте гневаться, такой обычай: как дадут кому люди какое прозвище, то и
во веки веков останется оно. Бывало, соберутся накануне праздничного дня
добрые люди в гости, в пасичникову лачужку, усядутся за стол, - и тогда прошу
только слушать. И то сказать, что люди были вовсе не простого десятка, не
какие-нибудь мужики хуторянские. Да, может, иному, и повыше пасичника,
сделали бы честь посещением. Вот, например, знаете ли вы дьяка диканьской
церкви, Фому Григорьевича? Эх, голова! Что за истории умел он отпускать! Две
из них найдете в этой книжке. Он никогда не носил пестрядевого халата, какой
встретите вы на многих деревенских дьячках; но заходите к нему и в будни, он
вас всегда примет в балахоне из тонкого сукна, цвету застуженного
картофельного киселя, за которое платил он в Полтаве чуть не по шести рублей
за аршин. От сапог его, у нас никто не скажет на целом хуторе, чтобы слышен
был запах дегтя; но всякому известно, что он чистил их самым лучшим смальцем,
какого, думаю, с радостью иной мужик положил бы себе в кашу. Никто не скажет
также, чтобы он когда-либо утирал нос полою своего балахона, как то делают
иные люди его звания; но вынимал из пазухи опрятно сложенный белый платок,
вышитый по всем краям красными нитками, и, исправивши что следует, складывал
его снова, по обыкновению, в двенадцатую долю и прятал в пазуху. А один из
гостей... Ну, тот уже был такой панич, что хоть сейчас нарядить в заседатели
или подкомории. Бывало, поставит перед собою палец и, глядя на конец его,
пойдет рассказывать - вычурно да хитро, как в печатных книжках! Иной раз
слушаешь, слушаешь, да и раздумье нападет. Ничего, хоть убей, не понимаешь.
Откуда он слов понабрался таких! Фома Григорьевич раз ему насчет этого
славную сплел присказку: он рассказал ему, как один школьник, учившийся у
какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл
даже наш язык православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него -
лопатус, баба - бабус. Вот, случилось раз, пошли они вместе с отцом в поле.
Латыньщик увидел грабли и спрашивает отца: "Как это, батьку, по-вашему
называется?" Да и наступил, разинувши рот, ногою на зубцы. Тот не успел
собраться с ответом, как ручка, размахнувшись, поднялась и - хвать его по
лбу. "Проклятые грабли! - закричал школьник, ухватясь рукою за лоб и
подскочивши на аршин, - как же они, черт бы спихнул с мосту отца их, больно
бьются!" Так вот как! Припомнил и имя, голубчик! Такая присказка не по душе
пришлась затейливому рассказчику. Не говоря ни слова, встал он с места,
расставил ноги свои посереди комнаты, нагнул голову немного вперед, засунул
руку в задний карман горохового кафтана своего, вытащил круглую под лаком
табакерку, щелкнул пальцем по намалеванной роже какого-то бусурманского
генерала и, захвативши немалую порцию табаку, растертого с золою и листьями
любистка, поднес ее коромыслом к носу и вытянул носом на лету всю кучку, не
дотронувшись даже до большого пальца, - и всё ни слова; да как полез в другой
карман и вынул синий в клетках бумажный платок, тогда только проворчал про
себя чуть ли еще не поговорку: "Не мечите бисер перед свиньями"... "Быть же
теперь ссоре", - подумал я, заметив, что пальцы у Фомы Григорьевича так и
складывались дать дулю. К счастию, старуха моя догадалась поставить на стол
горячий книш с маслом. Все принялись за дело.

.......

0

18

http://bookz.ru/authors/igor_-zolotusskii/gogol_-v_993/_4.jpg

В его письмах с 1847 года уже нет прежнего высокомерного тона проповедничества и назидания; он увидел, что описывать русскую жизнь можно только посреди неё и изучая её. Убежищем его осталось религиозное чувство: он решил, что не может продолжать работы, не исполнив давнишнего намерения поклониться Святому Гробу. В конце 1847 года он переехал в Неаполь и в начале 1848 года отплыл в Палестину, откуда через Константинополь и Одессу вернулся окончательно в Россию.

Пребывание в Иерусалиме не произвело того действия, какого он ожидал. «Ещё никогда не был я так мало доволен состоянием сердца своего, как в Иерусалиме и после Иерусалима, — говорит он. — У Гроба Господня я был как будто затем, чтобы там на месте почувствовать, как много во мне холода сердечного, как много себялюбия и самолюбия».

Свои впечатления от Палестины Гоголь называет сонными; застигнутый однажды дождём в Назарете, он думал, что просто сидит в России на станции. Он пробыл конец весны и лето в деревне у матери, а 1 сентября переехал в Москву; лето 1849 годапроводил у Смирновой в деревне и в Калуге, где муж Смирновой был губернатором; лето 1850 года прожил опять в своей семье; потом жил некоторое время в Одессе, был ещё раз дома, а с осени 1851 года поселился опять в Москве, где жил в доме своего друга графа Александра Толстого (№ 7 на Никитском бульваре).

0

19

http://modernlib.ru/template/img/book.gif Читаем отрывки из произведений Н.В.Гоголя

Николай Васильевич Гоголь
       
       Мертвые души. Том 2

Том 7
       
       Глава I
       
       Зачем же изображать бедность, да бедность, да несовершенство нашей
жизни, выкапывая людей из глуши, из отдаленных закоулков государства? Что ж
делать, если уже такого свойства сочинитель и, заболев собственным
несовершенством, уже и не может изображать он ничего другого, как только
бедность, да бедность, да несовершенство нашей жизни, выкапывая людей из
глуши, из отдаленных закоулков государства. И вот опять попали мы в глушь,
опять наткнулись на закоулок.
       Зато какая глушь и какой закоулок!
       Как бы исполинской вал какой-то бесконечной крепости, с наугольниками
и бойницами, шли, извиваясь, на тысячу слишком верст горные возвышения.
Великолепно возносились они над бесконечными пространствами равнин, то
отломами, в виде отвесных стен, известковато-глинистого свойства, исчерченных
проточинами и рытвинами, то миловидно круглившимися зелеными выпуклинами,
покрытыми, как мерлушками, молодым кустарником, подымавшимся от срубленных
дерев, то, наконец, темными гущами леса, каким-то чудом еще уцелевшими от
топора. Река то, верная своим берегам, давала вместе с ними колена и
повороты, то отлучалась прочь в луга, затем, чтобы, извившись там в несколько
извивов, блеснуть, как огонь перед солнцем, скрыться в рощи берез, осин и
ольх и выбежать оттуда в торжестве, в сопровождении мостов, мельниц и плотин,
как бы гонявшихся за нею на всяком повороте.

В одном месте крутой бок возвышений убирался гуще в зеленые кудри
дерев. Искусственным насаждением, благодаря неровности гористого оврага,
север и юг растительного царства собрались сюда вместе. Дуб, ель, лесная
груша, клен, вишняк и терновник, чилига и рябина, опутанная хмелем, то
помогая друг <другу> в росте, то заглушая друг друга, карабкались по всей
горе, от низу до верху. Вверху же, у самого ее темени, примешивались к их
зеленым верхушкам красные крышки господских строений, коньки и гребни сзади
скрывшихся изб, верхняя надстройка господского дома с резным балконом и
большим полукруглым окном. И над всем этим собраньем дерев и крыш возносилась
свыше всего своими пятью позлащенными играющими верхушками старинная
деревенская церковь. На всех ее главах стояли золотые прорезные кресты,
утвержденные золотыми прорезными же цепями, так что издали, казалось, висело
на воздухе ничем не поддержанное, сверкавшее горячими червонцами золото. И
всё это в опрокинутом виде, верхушками, крышками, крестами вниз, миловидно
отражалось в реке, где безобразно-дуплистые ивы, [одни] стоя у берегов,
другие совсем в воде, опустивши туда и ветви и листья, точно как
рассматривали это чудное изображение, где только не мешала им склизкая бодяга
с пловучей яркой зеленью желтых кувшинчиков.

0

20

http://modernlib.ru/template/img/book.gif  Читаем отрывки из произведений Н.В.Гоголя

Барин всё видел и слышал. И только тогда,когда это делалось до такой степени несносно, что мешало даже ничем не
заниматься, высылал он сказать, чтобы шумели потише... За два часа до обеда
уходил он к себе в кабинет затем, чтобы заняться сурьезно сочинением,
долженствовавшим обнять всю Россию со всех точек -- с гражданской,
политической, религиозной, философической, разрешить затруднительные задачи и
вопросы, заданные ей временем, и определить ясно ее великую будущность,
словом -- всё так и в том виде, как любит задавать себе современный человек.
Впрочем, колоссальное предприятие больше ограничивалось одним обдумыванием.
Изгрызалось перо, являлись на бумаге рисунки, и потом всё это отодвигалось на
сторону, бралась наместо того в руки книга и уже не выпускалась до самого
обеда. Книга эта читалась вместе с супом, соусом, жарким и даже с пирожным,
так что иные блюда оттого стыли, а другие принимались вовсе нетронутыми.
Затем следовала трубка с кофием, игра в шахматы с самим собой; что же
делалось потом до самого ужина, право, и сказать трудно. Кажется, просто
ничего не делалось.
       И этак проводил время, один-одинешенек в целом <мире>, молодой
тридцатидвухлетний человек, сидень-сиднем, в халате и без галстука. Ему не
гулялось, не ходилось, не хотелось даже подняться вверх, не хотелось даже
растворять окна затем, чтобы забрать свежего воздуха в комнату, и прекрасный
вид деревни, которым не мог равнодушно любоваться никакой посетитель, точно
не существовал для самого хозяина. Из этого может читатель видеть, что Андрей
Иванович Тентетников принадлежал к семейству тех людей, которые на Руси не
переводятся, которым прежде имена были: увальни, лежебоки, байбаки и которых
теперь, право, не знаю, как назвать.
       Родятся ли уже такие характеры, или потом образуются, как порождение
печальных обстоятельств, сурово обстанавливающих человека? Вместо ответа на
это, лучше рассказать историю его воспитания и детства.
       Казалось, всё клонилось к тому, чтобы вышло из него что-то путное.
Двенадцатилетний мальчик, остроумный, полузадумчивого свойства,
полуболезненный, попал он в учебное заведение, которого начальником на ту
пору был человек необыкновенный. Идол юношей, диво воспитателей, несравненный
Александр Петрович одарен был чутьем слышать природу человека. Как знал он
свойства русского человека! Как знал он детей! Как умел двигать! Не было
шалуна, который, сделавши шалость, не пришел к нему сам и не повинился во
всем. Этого мало. Он получал строгой <выговор>, но уходил от него не
повесивши нос, но подняв его. И было что-то ободряющее, что-то говорившее:
"Вперед! Поднимайся скорее на ноги, несмотря, что ты упал". Не было у него и
речи к ним о хорошем поведении. Он обыкновенно гворил: "Я требую ума, а не
чего-либо другого. Кто помышляет о том, чтобы быть умным, тому некогда
шалить: шалость должна исчезнуть сама собою". И точно, шалости исчезали сами
собою. Презренью товарищей подвергался тот, кто не стремился быть <лучше>.
Обиднейшие прозвища должны были переносить взрослые ослы и дураки от самых
малолетних и не смели их тронуть пальцем. "Это уж слишком!" -- говорили
многие: "умники выйдут люди заносчивые". -- "Нет, это не слишком", говорил
он; "неспособных я не держу долго; с них довольно одного курса, а для умных у
меня другой курс". И точно, все способные выдерживали у него другой курс.
Многих резвостей он не удерживал, видя в них начало развитья свойств душевных
и говоря, что они ему нужны, как сыпи врачу: затем, чтобы узнать достоверно,
что именно заключено внутри человека.
       Как любили его все мальчики! Нет, никогда не бывает такой
привязанности у детей к своим родителям. Нет, ни даже в безумные годы
безумных увлечений не бывает так сильна неугасимая страсть, как сильна была
любовь <к нему>. До гроба, до поздних дней благодарный воспитанник, подняв
бокал в день рождения своего чудного воспитателя, уже давно бывшего в могиле,
оставался, закрыв глаза, и лил слезы по нем. Его малейшее ободренье уже
бросало в дрожь, в радость и в трепет и [толкало] честолюбивое желание всех
превзойти. Малоспособных он не держал долго; для них у него был коротенькой
курс. Но способные должны были у него выдерживать двойное ученье. И последний
класс, который был у него для одних избранных, вовсе не походил на те, какие
бывают в других заведеньях. Тут только он требовал от воспитанника всего
того, что иные неблагоразумно <требуют> от детей, -- того высшего ума,
который умеет не посмеяться, но вынести всякую насмешку, спустить дураку и не
раздражиться, и не выйти из себя, не мстить ни в каком <случае> и пребывать в
гордом покое невозмущенной души; и всё, что способно образовать из человека
твердого мужа, тут было употреблено в действие, и он сам делал с ними
беспрерывные пробы. О, как он знал науку жизни!
       Учителей у него не было много. Большую часть наук читал он сам. Без
педантских терминов, напыщенных воззрений и взглядов, умел он передать самую
душу науки, так что и малолетнему было видно, на что она ему нужна. Из наук
была избрана только та, что способна образовать из человека гражданина земли
своей. Бо?льшая часть лекций состояла в рассказах о том, что ожидает юношу
впереди, и весь горизонт его поприща умел он очертить <так>, что юноша, еще
находясь на лавке, мыслями и душой жил уже там на службе. Ничего не скрывал:
все огорченья и преграды, какие только воздвигаются человеку на пути его, все
искушения и соблазны, ему предстоящие, собирал он пред ним во всей наготе, не
скрывая ничего.

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Го́голь, Никола́й Васи́льевич - загадочный классик русской литературы