"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Валентин Серов - русский живописец и график, мастер портрета.


Валентин Серов - русский живописец и график, мастер портрета.

Сообщений 1 страница 20 из 37

1

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/d/d1/Serov_Self.jpg/330px-Serov_Self.jpg
Валентин Серов. Автопортрет

Валенти́н Алекса́ндрович Серо́в (7 [19] января 1865, Санкт-Петербург — 22 ноября [5 декабря] 1911, Москва)
— русский живописец и график, мастер портрета.

Валентин Александрович Серов - прославленный русский портретист и один из крупнейших мастеров европейской живописи 19 века. Хотя, и кроме портрета, ему, казалось, было подвластно все. Увековечив свое имя как непревзойденный мастер именно портретной живописи, Серов оставил не менее значимые работы в жанрах русского пейзажа, графики, книжной иллюстрации, анималистики, исторической и античной живописи. Тихий и скромный по натуре, Серов обладал непререкаемым авторитетом среди мастеров своего времени. И сложно даже назвать другого художника его эпохи (за исключением, разве, Левитана), чье наследие и творческие достижения имели бы такое большое значение и влияние на все последующее русское искусство.

0

2

http://vrubel-lermontov.ru/i/vrubel_portraits/serov-vrubel.jpg
Русский художник Михаил Врубель. Картины, рисунки к произведениям Лермонтова
Валентин Серов. Портрет художника М.А.Врубеля. 1907

0

3

Многим известна картина «Девушка, освещенная солнцем» работы Валентина Серова.
Лицо этой девушки стало знакомым для очень многих. Но не многие знают, кто же была изображена на портрете. Иногда название картины «Девушка, освещенная солнцем» сопровождается припиской — «М. Я. Симонович», а в литературе, главным образом искусствоведческой, сообщается, что Серову позировала в усадьбе Домотканово его двоюродная сестра Маша (Мария Яковлевна) Симонович.

http://www.tanais.info/serov/serov003.jpg

Этот портрет Серов создал в Домотканове, где он провел весну и лето 1888 года. Они давно приятельствовали с Машей , а однажды даже послужили моделями для Врубеля, писавшего "Демона и Тамару".
Однажды даже послужили моделями для Врубеля, писавшего "Демона и Тамару".

http://i065.radikal.ru/1207/28/41629ee36589.jpg
Мария Яковлевна Симонович (1864 - 1955). Портрет. 1884
Автор: Михаил Александрович Врубель (1856 - 1910), Б., уголь

http://i068.radikal.ru/1207/5b/14344e3a9f7f.jpg
Портрет В.Серова

0

4

http://s03.radikal.ru/i176/1207/bf/847ae3577103.jpg
Валентин Серов. Заросший пруд. Домотканово. 1888

0

5

http://dl.hostingfailov.com/sn_post_photo/32-1159-522519.jpg
Валентин Серов. «Девушка, освещенная солнцем»

Картину «Девушка, освещенная солнцем» приобрел Третьяков в свою галерею, но Товарищество в лице Маковского высказалось по этому поводу весьма язвительно. В результате Серов и другие «младшие передвижники» вышли из товарищества и организовали Союз русских художников.

Вот уже без малого сто лет в зале Третьяковской галереи висит полотно В. А. Серова — у ствола старой липы сидит девушка. Спокойным взглядом лучистых голубых глаз, уютной позой отдыхающего человека и нежным румянцем симпатичного, доброго лица она как будто бы внушает зрителям: «Все хорошо! Видите, как ласково светит солнышко, какие славные зайчики пробиваются от него сквозь листву, слышите тишину старого парка? Очень мне хорошо здесь, и вы, стоящие передо мной, мне очень милы».

0

6

http://opisanie-kartin.com/wp-content/uploads/2014/01/1.jpg
Валентин Серов. «Девочка с персиками», 1887 год

Серов Валентин Александрович (1865—1911)

Однажды скромнейший Валентин Александрович Серов упрекнул в дружеской беседе И. Э. Грабаря за то, что последний в своем «Введении в историю русского искусства» дал слишком высокую оценку одной из ранних его работ — портрету Веруши Мамонтовой.

— Я сам ценю и, пожалуй, даже люблю его,— сказал он Грабарю.— Вообще я считаю, что только два сносных в жизни и написал,— этот да еще «под деревом»... Все, чего я добивался,— это свежести, той особенной свежести, которую всегда чувствуешь в натуре и не видишь в картинах. Писал я больше месяца и измучил ее, бедную, до смерти, уж очень хотелось сохранить свежесть живописи при полной законченности,— вот как у старых мастеров. Думал о Репине, о Чистякове, о стариках — поездка в Италию очень тогда сказалась,— но больше всего думал об этой свежести. Раньше о ней не приходилось так упорно думать...

«Девочка с персиками» была создана не достигшим еще двадцати двух лет Серовым в 1887 году, а 25 лет спустя, в 1913 году, через два года после смерти художника, Игорь Грабарь писал в своей монографии о Серове:

«Бывают создания человеческого духа, перерастающие во много раз намерения их творцов. Случалось, что скромный школьный учитель, долгие годы сидевший, согнувши спину, в своей каморке над какой-то никому из окружающих ненужной рукописью, через полвека после своей смерти оказывался создателем нового миропонимания, отцом новой философии, властителем дум и настроений века. Он сам не сознавал всей значительности и ценности своего труда. Так совершались самые необычайные открытия, так создано немало великих произведений поэзии, музыки, скульптуры, архитектуры и живописи. К таким же созданиям надо отнести и этот удивительный серовский портрет. Из этюда «Девочки в розовом», или «Девочки за столом», он вырос в одно из самых замечательных произведений русской живописи, в полную глубокого значения картину, отметившую целую полосу русской культуры.

Прошло уже четверть века с тех пор, как написан портрет, настали другие времена, и того, что было, не вернуть. Нет больше на свете и этой девушки-подростка, с таким чудесным, невыразимо русским лицом, что если бы и не было внизу серовской подписи, все же ни минуты нельзя было бы сомневаться в том, что дело происходит в России, в старом помещичьем доме. Можно наверное сказать, что эта старая мебель не покупалась у антиквара, да вряд ли ее ценили тогда: может быть, и подумывали временами о замене «неуклюжей и неудобной старой рухляди» свежей и «изящной гарнитурой», да все как-то некогда было возиться — пусть себе стоит. За деревенским окном не видишь, но чувствуешь аллеи парка, песчаные дорожки и все то неизъяснимое очарование, которым насквозь проникнута каждая безделица старой русской усадьбы.

Во всей русской литературе я не знаю ничего, что на меня действовало бы так сильно, как несколько строк из отповеди Татьяны Онегину:

...Сейчас отдать я рада
Всю эту ветошь маскарада,
Весь этот блеск, и шум, и чад
За полку книг, за дикий сад.
За наше бедное жилище,
За те места, где в первый раз,
Онегин, видела я вас.
Да за смиренное кладбище.
Где нынче крест и тень ветвей
Над бедной нянею моей.

В русской живописи я знаю только одну вещь, напоминающую мне несравненные стихи Пушкина,— серовский портрет В. С. Мамонтовой. Здесь не видно «полки книг», но я уверен, что она есть, непременно есть, — либо тут же, либо в соседней комнате, — как наверное знаю, что где-то в конце сада есть «крест» и тихо шевелится «тень ветвей» над чьей-то дорогой могилой».

Подмосковная усадьба Абрамцево, принадлежавшая С. Т. Аксакову, перешла в 1870 году во владение Саввы Ивановича Мамонтова, крупного промышленника, любителя искусств и художественного деятеля, сумевшего привлечь в абрамцевский художественный кружок многих замечательных русских живописцев. В семью Мамонтовых Серов вошел еще ребенком, был в ней как родной, дружил с детьми Саввы Ивановича. Сын Мамонтова, Всеволод Саввич, вспоминает:

«На почве этой дружбы и явилась на свет знаменитая серовская «Девочка с персиками», один из перлов русской портретной живописи. Только благодаря своей дружбе, удалось Серову уговорить мою сестру Веру позировать ему. Двенадцатилетнюю жизнерадостную бойкую девочку в летний погожий день так и тянет на волю, побегать, пошалить. А тут сиди в комнате за столом, да еще поменьше шевелись. Эта работа Серова потребовала много сеансов, пришлось сестре долго позировать для нее. Да Антон (дружеское прозвище Серова. — В. Л.) и сам признавал медленность своей работы, очень этим мучился и впоследствии говорил сестре, что он ее неоплатный должник».

Серов работал над портретом «запоем», увлеченный сознанием, что дело у него спорится, «идет как по маслу».

«Девочка с персиками» — одно из первых крупных произведений В. А. Серова. Эта картина, созданная на заре творческой жизни художника, выявила огромный масштаб его дарования и сразу определила его место и значение в истории русского живописного искусства.

Итак, на картине изображена общая любимица гостивших в Абрамцеве художников — Вера Саввишна Мамонтова, Веруша, одна из одареннейших русских женщин, жизнь которой была рано прервана неожиданной смертью.

Не только во внешности Веруши, но и в чертах ее стремительного характера было очень много отцовского — горячности, страстности, увлечения новизной. В захватывающее кипение абрамцевской художественной жизни, в царившую здесь дружную и радостную творческую атмосферу, которой столь многим обязано русское искусство, в эту жизнь «с папиным огоньком» Веруша вносила свою отчетливую нотку, повышавшую общую высокую художественную настроенность замечательного содружества, жившего и работавшего в старом аксаковском доме на высоком берегу речки Вори.

«Это был тип настоящей русской девушки по характеру, красоте лица, обаянию», — говорил, вспоминая Верушу, Виктор Михайлович Васнецов, преданнейший участник абрамцевского содружества художников.

...Живая, загорелая, с большими темными лучистыми глазами, с шапкой непокорных густых волос, она пристально смотрит на зрителя, вся залитая светом, врывающимся через окна и играющим разноцветными отблесками на стене, на майоликовом блюде, повешенном в простенке, на спинках стульев, на столике у окна, на подсвечнике, на серебре ножа и лежащих на столе бархатистых плодах.

Радостный, необыкновенно бодрящий солнечный свет, падая из окон, насыщает все пространство большой светлой комнаты, скользит по лицу Веруши, порождая изысканную игру сиреневых и голубых тонов на розовой блузке, переливаясь перламутром рефлексов, скользя разноцветными бликами, играя цветными пятнами на скатерти.

Смуглое, с проступающим сквозь загар румянцем лицо Веруши оттеняется в картине общим голубоватым, холодного тона, колоритом, который смягчается теплыми тонами фруктов и листьев и звучным тоном красного банта на груди.

Во всем портрете чувствуется продуманная композиционная завершенность, которая отличает все последующие портретные работы Серова. Фигура вписана в окружающую обстановку, как в естественную жизненную среду, что и превращает портрет в картину, а мастерски написанное, насыщенное светом и воздухом пространство — не только столовой, но и соседней гостиной и парка за окном — делает эту картину особенно привлекательной, волнующей, живой.

Портрет Веруши Мамонтовой, поразивший всю тогдашнюю Москву, является одним из прекрасных созданий русского портретного мастерства не только по силе исполнения, но и по типажу изображенного лица, носящего в себе черты национальной русской красоты.

Академик М. В. Алпатов писал об этом портрете:

«Кто не знает в Третьяковской галерее «Девочки с персиками», этой милой смуглой девочки-шалуньи? Она лишь на минуту уселась за столом, искоса поглядывая на нас своими карими глазами, в которых притаился огонек. У нее чуть раздуваются ноздри, точно она не может отдышаться от быстрого бега. Ее губы серьезно сжаты, но в них столько детского беззаботного и счастливого лукавства!.. Такой ее знают все, такой она стала всеобщей любимицей. Родных сестер «Девочки с персиками» можно найти в русской литературе у Пушкина, у Тургенева, у Чехова, особенно у Толстого».

Свежесть молодости, веющая на нас от лица Веруши Мамонтовой, передана Серовым с поражающей, непостижимой тонкостью и благородством. Ведя начало от этого изумительного дебюта, можно уверенно говорить о серовском вкладе в мировое изобразительное искусство.

...И сейчас яркий солнечный свет заливает знакомую столовую в музее-усадьбе «Абрамцево». Нет здесь только обеденного стола, за которым некогда сидела, позируя своему любимому старшему другу, милая Веруша. Все остальное сохранено таким, каким оно было при Серове и у Серова: на подставке стоит фигура гренадера – игрушка работы Сергиевских кустарей, раскрашенная Серовым, над ней – майоликовая тарелка. В окно светит солнце…

Картина «Девочка с персиками» долгое время находилась в Абрамцеве, в той же комнате, где и была написана. А потом её передали в Третьяковскую галерею, в Абрамцеве же в настоящее время висит копия этого произведения.

0

7

Случайная цитата о Серове: "Трудно найти, даже во всем творчестве Левитана, что-либо более поэтичное и прекрасное, полнее синтезирующее своеобразную прелесть русской природы, нежели серовский «Октябрь» или «Бабу в телеге». По своей прямо классической простоте, по непосредственности впечатления, по искренности такие картины должны встать рядом с лучшими произведениями старых голландцев и барбизонцев."

http://vserov.ru/img/podval.jpg

0

8

Если собственная биография Серова небогата событиями, то само время было ими столь богато, что многие даты жизни художника ознаменованы "поворотами" или "переломами" в художественном мире и в собственном серовском творчестве. В 1887 году, когда была написана "Девочка с персиками", умер Крамской, крупнейший портретист, чье творчество долгие годы было знаменем передвижнического реализма. В расцвете сил и славы тогда были Суриков, Репин, Поленов.

На передвижной выставке 1887 года экспонировались "Боярыня Морозова" Сурикова и "Христос и грешница" Поленова, а Репин годом позже завершил "Не ждали". Это было время высшего расцвета передвижничества, но одновременно и начало того перелома, который Игорь Грабарь назвал "поворотом от идейного реализма к реализму художественному". О том, что такое "идейный реализм", с тонким юмором писал Константин Коровин, ближайший друг Серова, вспоминая годы ученичества в Московском училище живописи: "Ученики спорили, жанристы говорили: "важно, что писать", а мы отвечали – "нет, важно, как написать". Но большинство было на стороне "что написать": нужны картины "с оттенком гражданской скорби"... Ученики Училища живописи были юноши без радости. Сюжеты, идеи, поучения отягощали их головы. Прекрасную жизнь в юности не видели. Им хотелось все исправлять, направлять, влиять... Я помню, что один товарищ по Школе, художник Яковлев, был очень задумчив, печален, вроде как болен меланхолией... Мы допытывались, что с ним случилось. "Сюжеты все вышли", - отвечал он нам со вздохом отчаяния". Серов с самого начала оказался на стороне "как написать". "Правда ли, что вы не признаете картин с содержанием?" - спросил его как-то критик Стасов, знаменитый апологет передвижничества. "Не признаю, - ответил Серов, - я признаю картины, художественно написанные". На фоне картин с оттенком гражданской скорби "Девочка с персиками" Серова оказалась удивительным открытием - открытием возможности радоваться безотносительно прекрасному - свету, весне, юности - тому, что восхитительно "само по себе", вне каких-либо соображений морали или "гражданственности".

Когда в 1889 году Павел Третьяков приобрел для своей галереи "Девушку, освещенную солнцем" Серова, вспоминали, как Илларион Прянишников, некогда типичный "шестидесятник" и член-учредитель Товарищества передвижников, ходил по выставке где экспонировалась серовская картина, и во всеуслышание ругался: "Это не живопись, это какой-то сифилис!". В этой грубости явственно обнаружилась пропасть, разделявшая молодого Серова и его коллег из передвижнического цеха, многие из которых, в том числе Прянишников, тогда считались корифеями русской живописи (Прянишников, кстати, был преподавателем Московского училища живописи в те годы, о которых вспоминал Коровин). "Они были художники, - писал Коровин, - и думали, что и мы будем точно такими же их продолжателями и продолжим все то, что делали они. Они радовались и восхищались, что мы вот написали похожее на них. Но они не думали, не знали, не поняли, что у нас-то своя любовь, свои глаза, и сердце искало правды в самом себе, своей красоты, своей радости".

0

9

Серов, ученик Репина, "пасынок передвижничества", по выражению Михаила Нестерова, буквально с первых шагов в искусстве оказался "чужим", ни на кого не похожим художником.

Одновременно с Серовым создавал свои первые шедевры Врубель - в 1886 году, годом раньше "Девочки с персиками", написана его "Девочка на фоне персидского ковра". Эти два девичьих портрета, созданные практически одновременно, образуют удивительную контрастную пару: сумрачный траурный, ночной колорит, восточная пышность, преизбыточная роскошь и статика у Врубеля; пленэрная живопись, светлые серебристые тона, ясность мотива, оживление и радость в самом движении кисти, как и в характере модели, - у Серова. Интересно, что при этом обе работы имели своим первоисточником живопись старых мастеров, в первую очередь художников венецианского Возрождения.

Двадцатидвухлетний Серов писал невесте из Венеции о своем увлечении "мастерами XVI века Ренессанса": "Легко им жилось, беззаботно. Я хочу таким быть - беззаботным; в нынешнем веке пишут все тяжелое, ничего отрадного. Я хочу, хочу отрадного и буду писать только отрадное". Как заклинание двукратно повторено "хочу, хочу отрадного", потому что в нынешнем веке Серов отрадного не видит, оно где-то там, у беззаботных старых мастеров. Для русских художников первой половины XIX века Италия была землей обетованной и шедевры европейского искусства - лучшей школой. Но к 1880-м годам эта школа оказалась основательно забытой. Забытым оказался и предшествующий отечественный опыт - все русское искусство до шестидесятых годов XIX века Стасов и вместе с ним многие передвижники считали "подражательным и раболепным".

Репин, занимаясь с мальчиком Серовым не где-нибудь, а в Париже, с его богатейшими музейными коллекциями, ни словом не обмолвился о возможности обучения у старых мастеров, говоря исключительно об изучении натуры. И, стало быть, намерение Серова писать "только отрадное" означало не что иное, как соединение "порванной связи времен", возвышение вечных ценностей искусства, воплощенных в полотнах старых мастеров, желание руководствоваться только соображениями художественного порядка - качества, совершенства, красоты, гармонии - соображениями, почти забытыми искусством середины века...

0

10

Случайная цитата о Серове: "В лучших портретах Серова характерное доведено до вершины." (Кустодиев Б.М.)

0

11

http://vserov.ru/img/foto/small/serov-baby.jpg
В.А. Серов в детстве. 1869–1871 (?).
Фотография. Частное собрание

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

"Детство Серова прошло в артистической среде. Отец - Александр Николаевич Серов - был знаменитый в то время композитор и музыкальный критик, страстный почитатель и пропагандист Вагнера. Сорока трех лет он женился на своей семнадцатилетней ученице Валентине Семеновне Бергман, и будущий художник был их единственным сыном. Серовы жили открыто, их дом всегда был полон гостей. "Много было лохматого студенчества, - вспоминал Репин, - манеры у всех были необыкновенно развязны". Подобного рода публика была приглашаема Валентиной Семеновной, убежденной нигилисткой, приверженной идеям Чернышевского о свободе и равенстве и отрицавшей представления даже об элементарном этикете - она с презрением усмехалась, например, когда Репин пытался уступить ей стул. Общество же Александра Николаевича было самое интеллигентное и аристократическое: он был дружен с Тургеневым, среди его постоянных гостей следует назвать скульптора Антокольского и художника Ге, рисовавшего для маленького Валентина любимых им лошадок. Часто бывало, что композитор, окруженный восторженными почитателями его таланта, играл на рояле фрагменты новой оперы, а в другом конце квартиры его жена с "лохматыми" гостями заводила либеральные споры, мешая слушанию музыки. Словом, у Серовых было суетно и шумно, и маленький Валентин с раннего детства оказался не то чтобы заброшенным, но отнюдь не избалованным родительским вниманием ребенком. После смерти отца (Валентину тогда было шесть лет) для Серова началась жизнь скитальца. Валентина Семеновна, страстно увлеченная музыкой и общественной деятельностью, не хотела бросать ни того, ни другого. Но обнаружив серьезное пристрастие маленького сына к рисованию, она направилась в Париж, где тогда жил Репин - художник, которого она близко знала уже прославившийся к тому времени картиной Бурлаки на Волге. Серова решено было отдать в обучение к Репину. В Париже юный Серов оказался фактически предоставленным самому себе. Занятия с Репиным и самостоятельное рисование были единственным его развлечением. Постепенно Серов становился замкнутым и угрюмым - черты характера, сохранившиеся в нем на всю жизнь. В 1875 году Серовы - мать и сын - вернулись в Россию. Однако Валентине Семеновне не сиделось на одном месте, и кочевая жизнь для Серова продолжалась. В 1878 году он возобновил систематические занятия у Репина, вернувшегося к тому времени из Парижа и поселившегося в Москве. Серов жил у Репина почти на правах члена семьи, сопровождая его во всевозможных поездках этюды, а в остальное время, рисуя с гипсов, с натуры и копируя репинские холсты.

Академию художеств, куда Серов поступил в 1880 году, он без сожаления покинул в 1885, попросив об отпуске "по состоянию здоровья и не вернувшись обратно. Как вспоминал один из мемуаристов, Серову в Академии попросту "надоело. - Что надоело? - Стены вот, коридоры..." Целью Серова при поступлении в Академию было попасть в класс профессора Павла Чистякова, через руки которого прошли Суриков, Поленов, Репин, Врубель. Чистяковская педагогическая манера была весьма жестокой: он воочию умудрялся доказать ученикам их бессилие перед натурой, заставлял рисовать детские кубики, подвергая насмешливой беспощадной критике каждый неточный штрих. Серов беспрекословно подчинялся Чистякову - его мнение было для него даже дороже репинского. Но и Чистяков любил Серова и гордился им. Он был первым, кто открыл Серову сокровища Эрмитажа и начал говорить о необходимости изучения старых мастеров. Влиянию Чистякова Серов обязан и своей "вдумчивой" манере письма: Чистяков не терпел легкости и приблизительности в запечатлении натуры. В дальнейшем серовская чересчур медленная и кропотливая работа порой вызывала удивление. "Иначе писать не умею, - говорил он на это, - виноват, не столько не умею, сколько не люблю".

Круг друзей Серова сложился помимо Академии. С семьей Мамонтовых он познакомился еще в 1875 году, когда Валентина Семеновна гостила в Абрамцеве знаменитого мецената, а к моменту выхода из Академии Серов уже был одним из метельных участников абрамцевских предприятий, всеми любимым "Антошей" (это домашнее прозвище стало вторым именем Серова - близкие друзья его иначе и не называли). В Абрамцеве процветал культ театрального искусства; в домашних спектаклях Мамонтовых Серов был неподражаем: он обладал незаурядным дарованием комического актера и обожал изображать всяческих зверей, - глядя на его "льва" или "игрушечного зайчика", публика покатывалась от хохота, сам же Серов оставался невозмутим. Среди увлечений художников абрамцевского кружка было увлечение народными ремеслами, в частности керамикой. Своего рода памятный знак этих пристрастий - поливное блюдо, изображенное в Девочке с персиками. Чуть позже была организована гончарная мастерская, где Врубель исполнял свои знаменитые майоликовые скульптуры. Что касается Серова, то от него осталось лишь одно произведение в этом роде - ваза Черт, вылезающий из корчаги. Памятник, выразительный именно этой своей единственностью, целиком в духе серовского тонко иронического ума - словно это однажды вскользь брошенная реплика по поводу "фольклорных" забав взрослых детей: "Чертовщина все это". Благодаря Савве Мамонтову, устраивавшему Серову заказы на портреты, художник писал оперных знаменитостей-гастролеров, и один из этих портретов, экспонированный на выставке Московского общества любителей художеств в 1886 году первой выставке с участием Серова, - был замечен и одобрен.

"Девочка с персиками" и "Девушка, освещенная солнцем" сделали Серова знаменитым. Среди молодых живописцев нового поколения он сразу оказался впереди других. Врубель в годы создания этих серовских картин был далеко от столиц, в Киеве, и долгие годы, до триумфального "бенефиса" в 1896 году на нижегородской выставке, его творчество было известно лишь очень узкому кругу художников и меценатов, в первую очередь окружению Мамонтова. В мамонтовский кружок в 1889 году Врубеля привел именно Серов. Но, по свидетельству мемуариста, "Врубель не нравился тогда: находили его диким, непонятным, а именно Серова признавали". "Непризнанным" в то время был и Константин Коровин. Характерна в этом смысле дневниковая запись Владимира Аркадьевича Теляковского, директора императорских театров, иллюстрирующая ситуацию на "художественном рынке" 1880-1890-х годов: "Нет сомнения, что за Мамонтовым большая заслуга собрать вокруг себя целую плеяду художников. Казалось бы, он их и любить и уважать должен, между тем качества русского купца-савраса часто давали себя чувствовать. Например, за обедом, когда знаменитый Врубель потянул руку за вином, Мамонтов его остановил при всех и сказал: "Погодите, это вино не для вас" и указал на другое, дешевое, которое стояло рядом. Коровина зачастую Мамонтов заставлял дожидаться в передней. Вообще те из художников, которые были часто переносить многое… Бедными были Врубель, Коровин и Головин… Испанок…Мамонтов купил у Коровина за 25-рублевое пальто. Врубелю Мамонтов заказал панно за 3000 р., а когда панно было готово и Врубель пришел за деньгами, Мамонтов сказал ему: "Вот 25 рублей, получай". Когда же Врубель запротестовал, Мамонтов ему сказал: "Бери, а потом ничего не дам". Приходилось брать - у Врубеля гроша денег не было". ...

0

12

Валентин Александрович Серов. Биография. Жизнь и творчество

http://vserov.ru/img/foto/small/valentin-serov.jpg

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

Итак, Серов, чьи первые работы сразу же были высоко оценены не только художниками, но и коллекционерами, уже в начале пути оказался лидером. Его стали ценить, от него ждали новых "солнечных" полотен, похожих на портреты девушек, которые так понравились. Но Серов, однажды доказав, что область пленеризма в его всевозможных модификациях ему целиком подвластна, все время и последовательно усложняет картинные задачи, не желая повторяться, а если и возвращается к темам и приемам этих ранних картин, то словно лишь затем, чтобы убедиться, что он не забыл, как это делается. В ноябре 1911 года, незадолго до смерти Серова, первый его биограф Игорь Грабарь и Серов рассматривали в Третьяковской галерее Девушку, освещенную солнцем. "Он долго стоял перед ней, - вспоминает Грабарь, - пристально ее рассматривая и не говоря ни слова. Потом махнул рукой и сказал, не столько мне, сколько в пространство: "Написал вот эту вещь, а потом всю жизнь, как не пыжился, ничего уже не вышло, тут весь выдохся". Действительно эта работа - признанный и бесспорный шедевр. Но реплика Серова может показаться удивительной, потому что, зная все дальнейшее творчество художника, мы не увидим в нем попыток "пыжиться", чтобы сохранять и бережно воспоизводить из картины в картину то, что было найдено в Девушке, освещенной солнцем, как прежде в Девочке с персиками.

Да и в этих портретах Серов как бы устраивает диалог с самим собой. Девушка, освещенная солнцем (портрет Марии Яковлевны Симонович), созданная в Домотканове (имении друга Серова Владимира Дервиза), написана совершенно по-иному, чем Девочка с персиками. Здесь иной возраст модели, иной темп жизни, иная пластика и другая живопись - не стремительная и подвижная, а плотная и густая. Игра цветовых пятен в картине напоминает мозаику - так живописную форму любил строить Врубель, а Серов тогда как раз находился под обаянием его творчества и в какой-то мере стремился повторить врубелевскую манеру письма. Девочка с персиками - совершенный образец импрессионистической живописи.
Девушка, освещенная солнцем - шаг в сторону постимпрессионизма с его любовью к длительным состояниям человека и природы. Эти картины, подобно живописным аллегориям, любимым искусством классических эпох, соотносятся, как весна и лето или как утро и полдень человеческой жизни. Среди прецедентов в русской художественной традиции это весьма напоминает мизансцену, разыгранную, и тоже при начале творческого пути, двумя парными друг другу произведениями Брюллова - Итальянское утро и Итальянский полдень. Серов вполне отдавал себе отчет в иной, непортретной специфике своих "портретов". Что, кстати, подтверждено традицией: забытыми оказались имена изображенных моделей и остались "девочка - девушка", влекущие к представлению об общих ступенях человеческой жизни.
"Мою Верушу портретом как-то не назовешь", - писал художник в одном из писем. И в следующих произведениях он как будто решил, сохранив ту же живописную манеру, разгадать тайну портретности. В 1889 году Серов пишет портрет Прасковьи Мамонтовой, двоюродной сестры "девочки с персиками". Портрет создавался почти в той же ситуации, что двумя годами раньше портрет Веры Мамонтовой, летом, в гостях у приятелей в подмосковном имении Введенское, где Серова окружали симпатичные ему люди. Как и Вера, шестнадцатилетняя Прасковья позирует за столом, ее лицо также полно сдержанного оживления, "портрет превосходный. Параша похожа, а главное хорошенькая", по отзыву мемуаристки, - но все же это лишь милое воспоминание об абрамцевском портрете, но вовсе не потому, что у Серова "не получилась" вторая Девочка с персиками, а потому, что портрет Параши был для него лишь эпизодом, не представлявшим более интересной художественной задачи.
Несколько позже была создана работа Летом. Портрет Ольги Федоровны Серовой. Как и в Девушке, освещенной солнцем - пленэрный портрет, спокойно сидящая модель, белая блузка с играющими на ней рефлексами, роща на дальнем плане, только вместо ствола дерева - деревянная стена дома. Но в этом произведении, в отличие от "Девушки, освещенной солнцем", акцентирована сугубо портретная задача – мелкие черты лица, затененного полями шляпы, характерная легкая сутулость, немного застенчивый взгляд, иногда свойственный человеку, внезапно заметившему, что его зарисовывают или фотографируют, а он при этом желает казаться естественным. Ольга Федоровна, по отзывам друзей Серова, была "немного пугливая", "хрупкая, светящаяся какою-то внутренней нежностью, всегда озабоченная". Нюансы поведения и характера модели переданы здесь превосходно. Эта портретность занимала здесь Серова больше, чем эффекты пленэрного письма. Художник, по-видимому, не желал повторять композицию Девушки, освещенной солнцем - отсюда горизонтальный формат, в котором по-иному организуется картинное пространство.

Среди портретов, написанных в конце 1880-х годов, портрет Софьи Драгомировой - своеобразное свидетельство роста серовской славы. Софья Михайловна Драгомирова (в замужестве Лукомская) рассказывала Игорю Грабарю, как, позируя Репину для портрета в малорусском костюме, она познакомилась с Серовым, зашедшим в мастерскую к учителю. Серов попросил разрешения тоже писать ее портрет во время сеансов у Репина. Серовский портрет, вместе с работой Репина, долгое время находился в доме генерала Драгомирова, отца Софьи Михайловны, в Киеве. "Гости, - пишет Грабарь, - всегда справлялись о репинском портрете: "Говорят, у вас есть замечательный портрет вашей дочери, написанный знаменитым Репиным?" Гостя водили показывать портрет. "А это кто писал?" - спрашивали обыкновенно, указывая на висевший тут же серовский портрет. "Это так, один ученик Репина". На это следовало равнодушное "а-а!". Несколько позже имя этого ученика уже громко называлось, а еще через некоторое время приезжие из столиц прежде всего осведомлялись: "А скажите, правда, что у вас есть прекрасный портрет Серова с Софьи Михайловны?" И уж потом спрашивали, останавливаясь перед репинским: "А это чей?"
Десятилетием позже Серов исполнил акварельный портрет Софьи Лукомской. Камерная техника акварели традиционно предполагает интимно-доверительную интонацию дружеского собеседования зрителя и модели. Но "доверительность" в портрете Лукомской носит почти исповедальный характер. Немой вопрос, обращенный как будто не к собеседнику, а в безответное пространство, отстраненный взгляд одновременно и на зрителя и как бы сквозь него - не "взгрустнувшая" девушка, какой Лукомская была представлена в малорусском костюме, а грусть как неотъемлемое природное свойство души, граничащее с психоаналитической проблемой. Грабарь писал, что "выразительные печальные глаза заинтересовали одного европейского невропатолога, случайно увидевшего фотографию с этого серовского портрета, и он точно определил тяжелое душевное настроение "дамы, позировавшей художнику".

0

13

Валентин Александрович Серов. Биография. Жизнь и творчество

http://vserov.ru/img/kartina/small/tamanyo.jpg

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

Вначале 1890-х годов частыми моделями Серова оказываются актеры, писатели, художники. Серов нашел увлекательную задачу в передаче разнообразных проявлений творческой индивидуальности - это был вызов артистизму самого художника, испытание его возможностей к изменениям собственной живописной манеры. Галерея артистических портретов Серова этого времени представляет своеобразную игру с художественными воспоминаниями. В живописи каждого портрета можно найти аналогию в искусстве прошлых эпох, как если бы художник перевоплощался согласно своему представлению о модели: "Этого человека мог бы написать Веласкес - я напишу его, как Веласкес". Именно так, "под Веласкеса", написан портрет итальянского певца Анджело Мазини, выступавшего с гастролями в столицах. Несколько утомленный, слегка капризный, вальяжный артист, одетый в черное, как аристократы на полотнах старых мастеров, снисходительно позирует молодому художнику. Портрет другого знаменитого тенора, Франческо Таманьо, где певец изображен в берете (артистический аксессуар), с гордо поднятой головой, вдохновенным взглядом, устремленным вдаль, мимо зрителя, выглядит этюдом для парадного портрета. Серов пишет голову Таманьо чуть снизу, как если бы он наблюдал певца, стоя у подножия cцены, на которой прославленный артист принимает аплодисменты публики. "А заметно, что у него золотое горло?" - спрашивал Серов демонстрируя портрет (по свидетельствам современников, Таманьо обладал столь сильным голосом, что выступал, затянутый в корсет, чтобы не петь чересчур громко, а на его спектаклях дамы часто падали в обморок). Живопись портрета, горячая, золотисто-перламутровая, на просвечивающем красном подмалевке, оживляет воспоминание о колорите Рубенса и Ван Дейка. Портреты Мазини и Таманьо образуют пару, представляя собой вариации на тему "артист в жизни и в искусстве". Подобным же образом рифмуются два других портрета, выполненные в начале 1890-х годов - изображения художников Константина Коровина и Исаака Левитана. Серов как-то обмолвился, что хотел бы писать "одним движением кисти, как Костя Коровин". Портрет Коровина и написан таким образом, что заставляет вспомнить живопись самого Коровина. Он позировал Серову у себя в мастерской, среди раскрытых ящиков с красками и развешенных по стенам этюдов - художник в минуту отдыха.

http://vserov.ru/img/kartina/small/levitan.jpg
В портрете Левитана
ничто не указывает на то, что изображен именно художник (хотя известно, что Левитан также позировал в своей мастерской). Серов здесь выбирает манеру письма, напоминающую портреты Крамского: сумрачный фон, коричневые тона, суховатая живопись. "Левитан был разочарованный человек, всегда грустный. Он жил как-то не совсем на земле, всегда поглощенный тайной поэзией русской природы", - пишет о своем друге Коровин. "Смуглое лицо с глубокими впадинами задумчивых, с тихой печалью глаз... Грусть его изящна. Каждый мазок на его этюде говорит о красоте души художника-поэта. И эта красивая тоска опьяняет вас, как аромат цветов", - вторит Коровину живописец Яков Минченков. Эта байроническая тоска и меланхолия воскрешают в памяти искусство романтической эпохи. Бессильно упавшая аристократически красивая рука в серовском портрете - прямая отсылка к позднеромантическим портретам Брюллова - Портрету Струговщикова и Автопортрету. Но "трезвая" реалистическая живопись "под Крамского", писавшего с протокольной прозаической точностью, призвана уверить, что это не сочиненный романтический "образ" разочарованного художника-мечтателя, а честно переданный характер конкретного человека, словно невзначай, помимо воли портретиста, совпавший с фигурой героя романтической эпохи.

Портреты Серова начала 1890-х годов неизменно встречали одобрение публики. Постепенно он становится авторитетным портретистом, получавшим все больше заказов. Его работы по-прежнему разнообразны, каждый новый портрет не похож предшествующий, но уже не только потому, что сам Серов ставил и решал разнообразные художественные задачи, а потому, что круг его моделей все более расширялся, а Серов по-прежнему не желал повторяться. Например, в 1892 году Серов работал над портретами двух совершенно различных лиц. Первый из портретов изображает Зинаиду Васильевну Мориц, красавицу, восхищавшую свет; ее красоту Виктор Васнецов сравнивал с совершенством Венеры Милосской. Об этом портрете Грабарь писал: "Портрет этот имел большой успех и окончательно упрочил репутацию его автора. Сочетание смуглого лица с сиреневым фоном и белыми перьями накидки было невиданным, совершенно европейским явление на русской выставке... Краски nopтрета... горели как самоцветные камни". В портрете Мориц критики находили черты "нервной дамы fin de siecle", "что-то напоминающее о морфии и кокаине". И одновременно создавался портрет Ивана Егоровича Забелина, историка и археолога, создателя Исторического музея в Москве. Рядом с изображением "нервной дамы" портрет почтенного старца с "былинным лицом", "от фигуры которого веяло старой Русью XVII века", по отзыву одного из рецензентов.

Если в 1890-е годы Серова интересовало многообразие "артистических проявлений", нашедшее отражение в разнообразии живописных манер, то портреты Горького, Ермоловой, Шаляпина, созданные в 1905 году, выражают иную концепцию творческой личности. Теперь персонажи серовских портретов – это герои в полном смысле слова, отмеченные печатью исключительноти, гордого одиночества, словно вознесенные на некий пьедестал. Само тревожное революционное время, по-видимому, вызвало к жизни подобные образы, близкие мироощущению романтизма.
"Это памятник Ермоловой!" - писал в марте 1905 года архитектор Федор Шехтель о серовском портрете выдающейся актрисы. И, по-видимому, это именно то, чего и добивался Серов в портрете. Станковое полотно наделяется качествами монументального произведения. Фигура Ермоловой уподоблена скульптурному изваянию или даже архитектурному элементу - колонне. Голова написана на фоне зеркала, в котором отражается интерьер с фрагментом потолка - фигура актрисы показана возносящейся буквально от пола до потолка, подобно кариатиде. Вместе с тем абрис силуэта похож на контур возносящейся ввысь струи фонтана - Серов, по своему обыкновению, дал неожиданную, триумфально-патетическую интерпретацию излюбленной стилем модерн "льющейся, текучей линии", приспособленной выражать образы медлительно-заторможенных, полудремотных состояний. Живопись портрета почти монохромна, доминируют излюбленные Серовым в поздний период серый и черный, изобразительный язык приближается к языку графики.
Портрет Шаляпина написан углем на холсте, и то, что Серов обратился здесь именно к рисунку, симптоматично. Именно таким образом - в рисунке - исполнены наиболее "интимные", лирические портреты позднего Серова (портрет Обнинской с зайчиком, портреты девочек Касьяновых). Возвеличивая камерный вид искусства до степени монументальной, художник заставляет помнить, что рисунок - в первую очередь средство не создания "героических образов", а передачи "трепета душевной жизни". Шаляпин изображен именно как артист - в концертном костюме, с актерской выправкой, в ситуации несколько аффектированного позирования. В то время он был на вершине славы, современники отмечали его надменность и взбалмошность, свойственные избалованной успехом "звезде". Действительно, Шаляпин был человеком нервным и обидчивым; часто жаловался, что стоит ему показаться где-нибудь в ресторане или просто выйти на улицу, как окружающие, узнав его, сразу начинают ждать какого-то необычного поведения от "знаменитости". Не случайно современники порой ощущали в его облике "меланхолический оттенок", а в глазах - "необыкновенно облагораживающее страдание", по-видимому, страдание человека, уставшего от бесконечной "игры в амплуа". "Шаляпин и в жизни поневоле продолжат ощущать себя на сцене, не столько жил, сколько "играл себя", и от наития данной минуты зависело, каким, в какой роли он себя обнаружит", - вспоминал Сергей Маковский. Душа и маска называются мемуары Шаляпина; Двойная жизнь - так озаглавлены мемуарные записки Сары Бернар. Но ведь и всякий человек в разных обстоятельствах неравен сам себе, то есть так или иначе что-то "воображает из себя". И особенно, что Серов прекрасно осознавал, человек склонен принимать определенную позу, играть роль перед лицом художника; образ и облик человека двоится между тем, что он есть и чем желает казаться. Абсолютные совпадения внутренней сущности модели и ее внешних проявлений редки, если вообще возможны, и вряд ли они доступны внешнему наблюдению, еще реже они встречаются в портретной живописи, имеющей дело только с образами, отражениями видимого. Именно то, как существенное, внутреннее проявляется, просвечивает во внешнем, составляет проблему портретного творчества вообще и ту - главную - коллизию серовского искусства, где художественная, она же гуманистическая проблематика артистического портрета смыкается с таковой же проблематикой портрета светского, особенно в его парадном варианте.

0

14

Валентин Александрович Серов. Биография. Жизнь и творчество

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

http://vserov.ru/img/kartina/small/king.jpg
В 1892 году Серов по рекомендации Репина получил от харьковского дворянства заказ на большую картину, изображающую императора Александра III и его семью в момент вступления в зал харьковского Дворянского собрания. Работа над картиной, вместе с этюдами, заняла три года. Императора Серов писал в основном по фотографиям, лишь раз получив возможность наблюдать царя "в натуре". "Серова предупредили, что царь будет с ним говорить в течение нескольких минут при выходе в сад на прогулку, - вспоминал Дервиз. - Валентина Александровича поставили на лестнице, которая была совершенно пуста. Неожиданно отворилась дверь, и Александр III вышел на лестницу один. Либо он забыл о назначенной встрече, либо его о ней не успели предупредить, но когда он увидел незнакомого человека, лицо его приняло выражение недоверия, страха, холода и враждебности. В это время вошел кто-то из свиты и объяснил царю, кто это, и тот любезно разговаривал с Серовым минут пять. Валентин Александрович говорил мне, что этого выражения, виденного в первую минуту на лице Александра III, он никогда не мог забыть..."
Этот эпизод передает ту атмосферу жестко регламентированной "жизни напоказ", которая царила при императорском дворе, как и в великосветских кругах. Здесь кстати заметить, что Серов по своему душевному и творческому складу менее всего был приспособлен к амплуа "придворного портретиста". Мемуаристы вспоминают экстраординарный случай во время работы Серова над портретом императора Николая II: "Царица попросила царя принять свою обычную позу и, взяв сухую кисть из ящика с красками, стала внимательно просматривать черты лица на портрете, сравнивая их по натуре и указывая удивленному Серову на замеченные ею мнимые погрешности в рисунке.
- Тут слишком широко, здесь надо поднять, там опустить.
Серов, по его словам, опешил от этого неожиданного урока рисования, ему кровь ударила в голову, и, взяв с ящика палитру, он протянул ее царице со словами:
- Так вы, ваше величество, лучше сами уж и пишите, если так хорошо умеете рисовать, а я больше слуга покорный".
И царю пришлось извиняться за неловкую супругу.
(Галерея живописи великих художников: Батальный живописец Верещагин.)

Со второй половины 1890-х годов Серов много работает по заказам буржуазной и аристократической знати, и эта искусственная, подчиненная этикетным нормам жизнь и манера поведения, привычка к ситуации позирования, умение принимать и нести позу становятся у Серова основным моментом портретной характеристики, образуют сюжет, "сценарий" его портретов. Художник подолгу сочинял этот "сценарий": поведение модели сначала подсказывало, диктовало ему самую эффектную мизансцену, после чего та же модель превращалась как бы в актера, от которого режиссер-художник добивался искусной сыгранности этой мизансцены, точного попадания в заданный рисунок роли. Ситуация позирования нередко доводилась до степени мучительной - для большого парадного портрета Серов требовал девяноста сеансов, трех месяцев ежедневной "работы" модели (то есть выдерживания на портретном сеансе нужной ему позы), и многие из тех, кого портретировал Серов, пишут о том, как суров был художник, настаивая на выполнении своих требований в ущерб даже самочувствию модели. Графиня Софья Олсуфьева "больше семи минут не выдерживала - ей делалось дурно", а княгиня Полина Щербатова, позируя с рукой, закинутой назад, получила воспаление нерва, и ей пришлось на несколько дней прервать сеансы, чтобы лечить руку.
Серов словно испытывал степень стойкости своих моделей - в какой мере перед взором художника им удастся остаться столь же милыми, любезными и "приятными", как на приеме в собственной гостиной, насколько модель соответствует взятому ею социальному амплуа. Он не обманывал ожиданий своих заказчиков, они получали нарядные, мастерски выполненные и очень похожие портреты, которыми могли гордиться. Но все знали, что позировать Серову "опасно": он любил говорить, что его интересует не столько сам человек, сколько та характеристика, которую можно из него сделать, а характеристики эти были таковы, что Серова часто упрекали в шаржировании, на что он отвечал: "Что делать, если шарж сидит в самой модели, - я-то чем виноват? Я только высмотрел, подметил".

http://vserov.ru/img/kartina/small/botkina.jpg

Один из первых в серии заказных парадных портретов - портрет великого князя Павла Александровича, дяди императора Николая II, удостоенный Grand Prix на всемирной выставке в Париже в 1900 году. Павел Александрович "хорошо танцевал, пользовался успехом у женщин и был очень интересен… Беззаботная жизнь удовлетворяла, и великий князь Павел никогда не занимал ответственного поста", - писал о нем один из членов императорского дома. В портрете чопорная поза великого князя натянута и скованна - он застыл, выдерживая эту позу с чрезмерным старанием, точно не уверенный в том, правильно ли он это делает. Фигуру князя обрамляет свободно развернутый в пространстве корпус лошади. Ее морда обращена к зрителю, а стоящие торчком "чуткие" уши придают ей выражение пристальной, настороженной внимательности. Лошадь деликатно переминается с ноги на ногу, словно в нетерпеливом ожидании и недоумении относительно непонятной задержки своего хозяина, почему-то надолго впавшего в остолбенение.
Часто присутствующие в серовских портретах животные - комнатные собачки или лошади - это не только дань традициям европейского парадного портрета, каприз заказчика или атрибуты модного интерьера. Присутствие "естественных" животных обостряет напряженную искусственность ситуации, которую сочинял своим моделям Серов - животные, не умеющие позировать, становятся "мерой человечности" изображенных на портрете людей.
Крошечная левретка в портрете Софьи Боткиной едва заметна среди затканной золотыми цветами синей обивки дивана и желтого платья хозяйки, также покрытого искусственными цветами. При первом взгляде на портрет собачка выглядит еще одним цветком. Но ее "выдает" взгляд - она с любопытством косит глазом на зрителя, с удивлением обнаруживающего одушевленное существо среди этого тряпичного великолепия. Оживленное копошение собачки контрастирует с безразличным взором "скучающей барыньки", как отзывался о Боткиной Серов. Критика немедленно окрестила этот портрет "дамой на диване в пустыне", а когда Грабарь поинтересовался, отчего Серов сдвинул фигуру на край дивана, вопреки требованиям гармонической симметрии, художник ответил: "Так и хотел посадить, чтобы подчеркнуть одинокость этой модной картинки, ее расфуфыренность и нелепость мебели. Не мог же я писать этот портрет с любовью и нежностью".

0

15

Валентин Александрович Серов. Биография. Жизнь и творчество

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

http://vserov.ru/img/kartina/small/profile.jpg
Среди амбициозных и капризных клиентов Серов редким исключением являлось семейство Юсуповых. В письмах Серов неизменно отмечает чуткость, любезность князей и княгини. В 1900-1903 годах Серов пишет их портреты, которые сразу были высоко оценены современниками. Среди этих портретов многие считали лучшим портрет младшего члена семьи - графа Феликса Сумарокова-Эльстона, унаследовавшего после гибели на дуэли старшего брата и смерти отца титул князя Юсупова. Серов настоял, чтобы юноша позировал со своим любимым бульдогом, которого художник называл "своей лучшей моделью". Безусловно, художника интриговало сопоставление холодно красивого, как бы лишенного способности к "экспрессиям" лица Юсупова и страшной, но чрезвычайно выразительной морды бульдога, который написан так, словно он-то и является главным героем портрета, тогда как сам князь - лишь красивый фон. В портрете представлена "оболочка", внешность, не допускающая во внутреннюю жизнь: Серов увидел и засвидетельствовал, что Юсупов "носит" свою внешность как маску, навсегда застывшую в холодной красивости, маску, скрывающую нечто, в чем один из мемуаристов усматривал увлечение "образами Порока и Смерти". Характеристика модели в портрете Юсупова, точнее, принципиальное отсутствие этой характеристики, редкое у Серова, сближает этот портрет с работами другого знаменитого портретиста, Константина Сомова, чья известность в 1900-е годы едва ли не превосходила славу Серова. Сравнивая этих художников, Максимилиан Волошин, в числе прочего, заметил: "Люди, написанные Серовым, характерны, и жесты их характерны, но они беспокойны... Серов ищет выразительного и трудного жеста для своего портрета".

Среди "выразительных и трудных" жестов в серовских портретах, при композиционном многообразии, особенно часто повторяется один чрезвычайно многозначительный жест: рука на груди или возле груди, около сердца. Житейские мотивировки этого жеста различны: Орлова играет ожерельем, Мара Олив как будто поправляет воротничок, Гликерия Федотова придерживает шаль, Шаляпин держится за лацкан фрака, Владимир Гиршман достает из нагрудного кармана часы и т. д. Повторение подобного движения рук из картины в картину и создает то "беспокойство", которое ощущал в портретах Серова Волошин, потому что одно из значений этого жеста - инстинктивная защита, стремление "закрыться": рука тянется к груди, когда человек испытывает боль, тревогу или страх. Но в то же время это - утверждение ценности собственного "я", указующий знак, концентрирующий внимание на личности изображенного (что особенно очевидно в графическом портрете Гиршман). Кроме того, это жест диалога, человека, откликающегося на зов (портрет Горького), или жест признательности. Это не столько типичное для конкретной индивидуальности движение руки, сколько точно подмеченное Серовым стремление портретируемого "выразить себя", предъявить зрителю не только лицо, внешность, но и внутреннюю сущность.

Столь же многозначительны в портретах Серова "молчащие" руки, лежащие на коленях или опущенные вниз, - это отказ от диалога, нежелание "объясняться" и комментировать собственную персону, варианты душевной открытости (Девушка, освещенная солнцем, портрет Михаила Морозова) или душевней пустоты (портрет Софьи Серову в его портретах всегда удавалось создать ощущение, что они написаны быстро и непринужденно; в широком движении кисти демонстрируется артистическая "маэстрия" художника, работающего свободно и легко. Серов как бы на лету останавливает взгляд, улыбку, поворот головы, подмеченные вроде бы случайно. Но "поиск случайного" становится у Серова не только художественной манерой, а принципом, методом характеристики: случайное для него - лишь форма проявления неслучайного. Прежде чем приступить к портрету, художник долго возился с моделью, изучая ее быт, обстановку, манеру держаться, заставляя менять туалеты и т. д., пока не находил то "мгновенье", которое требовалось "остановить".

http://vserov.ru/img/kartina/small/girshman.jpg
Интересен в этом отношении рассказ Софьи Олсуфьевой о том, как создавался ее портрет. "Юрию (супруг Олсуфьевой)... хотелось, чтоб я была изображена в черном бархатном платье. Серов пришел, посмотрел исподлобья, попросил переменить несколько раз позу и сказал, как отрезал: - Вы не привыкли в бархате ходить. Надо другое платье. А я и правда не любила богатых платьев. Выбрал он композицию совершенно случайно... Было свежо, я сидела дома одна, в сереньком будничном платье, накинула на плечи теплый шарф. Неожиданно вошел Серов: - Вот так и буду вас писать. Это лучшее, что можно выбрать. ... Я подошла погреться к печке... и положила руки на теплые изразцы. Серов... быстро стал делать наброски, и сколько мы с ним ни спорили, настоял на своем и выбрал эту позу".
Так же "случайно" был найден антураж одного из лучших светских портретов Серова - портрета Генриетты Гиршман. "Замечательно милая женщина Генриетта Леопольдовна; чем больше ее видишь, тем больше ее ценишь, простой, правдивой, доброжелательной, не гордой, и, что совсем странно при ее красоте, совсем не занята собой..." -писал Сомов, дважды - в графическом и живописном портретах - изображавший Гиршман. Серов также находил ее "умной, образованной, культурной, простой и скромной, без замашек богатых выскочек, и очень симпатичной". Он несколько раз принимался писать Генриетту Гиршман, но оставался недоволен набросками, считая, что вместо светской львицы получается какая-то "провинциальная барышня". Однажды Владимир Осипович, супруг Гиршман, известный коллекционер-антиквар, купил дорогой мебельный гарнитур из карельской березы, и Серов, увидев Гиршман в будуаре, обставленном этой мебелью, среди хрустальных флакончиков и безделушек, решил, что именно такая обстановка соответствует облику великосветской красавицы. Стены комнаты были затянуты серым холстом, что отчасти определило цветовую гамму портрета. Любовь к сдержанным серым и особенно черным тонам (Гиршман одета в черное) - примета alter stil’я. Недаром Серова сравнивали с Халсом и Веласкесом, великими колористами и мастерами черного цвета. Гиршман изображена перед зеркалом, спиной к нему, но ее поза, выражение лица таковы, как если бы она, глядя в пространство зрителя, все же смотрелась именно в зеркало; сам мотив зеркального отражения, "игры с зеркалом" определяет драматургический сценарий портрета. Гиршман словно "примеряет позу", репетирует роль. Кокетливый жест, которым она поправляет боа, - всего лишь женская хитрость, ехидно подмеченная Серовым, - маневр, смысл которого в том, чтобы продемонстрировать лилейную руку и тонкие пальцы, унизанные перстнями. В глубине зеркала Серов как бы случайно помещает автопортрет - угрюмое насупившееся лицо, - и это несколько тягостное "смотрение в упор", которого так опасались модели Серова, странным образом не соответствует чрезвычайной элегантности портретной постановки (сочиненной самим же Серовым), которая должна по замыслу художника и по результату, предъявленному в живописи этого портрета, внушать радость. Контраст между этой эстетической радостью лицезрения красивой женщины в красивой обстановке и "угрюмством" художника, не предающегося "полетам фантазии", а занятого трудной работой, является одной из тем портрета. Это угрюмство было вызвано, конечно, не качествами модели - Серов симпатизировал Гиршман, - а являлось, по-видимому, постоянным состоянием художника в процессе работы над заказными портретами. Портрет Генриетты Гиршман - единственная работа, где, благодаря подобному "автопризнанию", своего рода "заметке на полях", можно реконструировать ситуацию "диалога" художника и модели.

Часто, уже сочинив композицию и даже почти закончив портрет, на взгляд заказчика удачный, Серов мог вдруг, что называется, ни с того ни с сего стереть живопись или порвать рисунок и начать все сначала. Об этом свидетельствуют столь многие мемуаристы, что такой образ действий Серова трудно назвать случайным. "Вдруг приходит Серов (ему оставалось доделать что-то в фоне), берет портрет и все счищает и стирает" (Олсуфьева). "Серов посмотрел на меня, на рисунок, потом спросил: "Вам нравится?", а когда я ответил: "Да, очень", он вдруг разорвал его на мелкие кусочки. Я ахнул. Мне было жалко рисунка, потому что он показался мне очень верным" (Василий Качалов). "После того, как портрет был вчерне готов, Валентин Александрович вдруг встал, отошел на несколько шагов, посмотрел на него, а затем, не задумываясь, разорвал его на мелкие кусочки" (Зинаида Ратькова-Рожнова).
В этом, прежде всего можно увидеть строгого к себе мастера, не желавшего, чтобы видели его неудачи или профессиональную кухню. Но, по-видимому, мучительно долгий и для художника и для модели процесс создания портрета заключался для Серова не только и даже не столько в том, чтобы правдиво запечатлеть натуру. "У меня проклятое зрение, я вижу всякую мелочь, каждую пору на теле. Это гадость", - жаловался Серов своему ученику Николаю Ульянову. "У меня аппарат фо-то-гра-фический... Глаз дрянной! Да-с!", - говорил он и Кузьме Петрову-Водкину. Казалось бы, подобная зоркость, при наличии мастерства, должна восприниматься художником как дар, а не как несчастье. Но Серов, по собственному признанию, каждый портрет начинает так, словно занимается живописью "со вчерашнего дня". "Надо было ему ехать к кн. Орловой на последний сеанс, и как Серов волновался! - вспоминал Дмитрий Философов, товарищ Серова по "Миру искусства". - Казалось бы, что ему? Сотый портрет кончает, не новичок, а общепризнанный мастер, однако он волновался, как мальчик, уверял, что ему нездоровится. Мы с Матэ над ним подтрунивали. Наконец он улыбнулся и сказал мне:
- Когда на сеанс иду, каждый раз думаю, что нездоров! Уж, кажется, мог бы привыкнуть, а вот поди же!" Получается, что Серов все время ждал каких-то "сюрпризов", неожиданностей, возникающих при работе над портретами. Но чего-то неожиданного он вряд ли мог ожидать от моделей, досконально им изученных (и измученных). Серов изучал, наблюдал, допытывал уже не натуру, в которой и без того сразу видел "каждую мелочь", а живопись, независимо от натуры меняющуюся с каждым движением кисти и словно живущую собственной жизнью. В сфере изобразительного искусства Серов был как бы естествоиспытателем, но именно в качестве художника, чья пытливость направлена на постижение "естества", природы искусства и художественности. "Формулы натуры иные, чем формулы живописи, - произнес он однажды, - и только в формулах, присущих живописи, полная ее выразительность... И это... это только и есть искусство".

0

16

Случайная цитата о Серове: "Не отказываясь от своей привычной иронии, он, однако, не скрывал, что вообще пленен некоторыми чертами аристократизма. Его тянуло к изысканным туалетам светских дам, ему нравилось все, что носило характер праздничности, что отличалось от серой будничности, от тоскливой "мещанской" порядочности." (А.Н.Бенуа)

0

17

Валентин Александрович Серов. Биография. Жизнь и творчество

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

http://vserov.ru/img/kartina/small/fall.jpg
Однажды, показывая Грабарю свой первый большой пейзаж "Заросший пруд", так непохожий на пейзажи передвижников, Серов, уже знаменитый своими портретами, заметил: "Я все-таки немножко и пейзажист". Так сложилось, что пейзажистом Серов был действительно "немножко". Он писал пейзажи "для себя", обыкновенно на отдыхе, у себя на даче в Финляндии или в Домотканове, имении своего друга Дервиза.
Калейдоскоп лиц, столичный шум и суета, нагруженность разного рода психологическими и эмоциональными проблемами, неизбежными при работе над заказными портретами, - вся эта атмосфера может объяснить принципиальный "антипсихологизм" серовских пейзажей. Серов искал в пейзаже возможности жить, так сказать, "в отпускном режиме", поскольку именно здесь искусство изобразительности существует свободно, вне отягченности грузом психологической проблематики.
Пейзаж - это отображение реальности, противопоставленной человеку. Человек и природа, человек и мироздание - собственно, это и есть тема любого пейзажа; это антитеза, которая проявляет понимание художником места человека в мире с наибольшей отчетливостью.

http://vserov.ru/img/kartina/small/winter.jpg

С того момента, когда русский пейзаж сложился в своей национальной самобытности, он имеет одну особенность - "невидность", простоту мотива. Природа в картинах русских художников незатейлива, невзрачна, и в этой невзрачности, "смиренной наготе" виделось ее, русской природы, особое достоинство, до которого непонятлив "гордый взор иноплеменный" (Тютчев).
Но даже в этой простоте всегда предполагается взгляд наблюдателя, который, представляя себя внутри пейзажного пространства, в зависимости от мотива (будь то подтаявший под березкой снег, уютный дворик или ширь полей) радуется, печалится или умиляется, или ощущает патриотическое воодушевление ("природа, предназначенная для богатырского народа",- писал о пейзажах Шишкина Стасов).
Так вот, первая тенденция русского пейзажизма доводится Серовым до предела "безэффектности", потому что эффект производить не на кого - не предполагается вообще наличие в природе способных впечатляться обитателей: ни трепетно-чувствительных, открытых всему прекрасному "граждан мира", ни тем более патриотически настроенных аборигенов. Пейзажи Серова пустынны. Дороги и тропинки, зимние, осенние, в серовских пейзажных этюдах выглядят забытыми - по ним давно никто не ходит и не ездит.
И поэтому когда из-за покосившегося сарая мы видим выезжающие сани, запряженные лошадкой (Зимой), то это происходит как бы вдруг, после долгого скучливого ожидания и всматривания в белый снежный покров, - и это появление заставляет встрепенуться и даже обрадоваться бегу лошадки, как долгожданной вести и свидетельству, что здесь еще происходит какая-то жизнь. Фигура уснувшего мужичка в санях хорошо передает"человеческое отсутствие" в жизни природы, выражаемое Серовым.
Это не столько "неласковая" природа, какой она видится, например, в этюдах Серова, выполненных на Севере, сколько природа, не обласканная человеческим вниманием и теплом. Роль настоящих жителей этих безлюдных пространств в серовских пейзажах отдана животным, главным образом лошадкам, как любовно называл их сам художник. Коровин рассказывал, как Серов, отдыхая в деревне, однажды приказал впрячь в телегу "опоенную" старую клячу и каждый день отправлялся на опушку леса писать с нее этюды. Удивленный крестьянин предлагал ему вороного коня-красавца, на что Серов отвечал: "Нет, эта лошадь опоенная мне больше вашего жеребца вороного нравится".
Серов, конечно, мог вдоволь любоваться и писать породистых рысаков, чьими хозяевами были его аристократические заказчики, но ему в деревенских пейзажах нужны были деревенские савраски, живущие одной жизнью с той природой, которую он запечатлевал в своих этюдах.

Животные Серова везде - и в парадных портретах, и в пейзаже - наделены удивительным достоинством, ощущением своей самодостаточности. В картине "Финляндский дворик" суетливость девочки-доярки контрастирует с фигурой серьезной и неподвижной коровы, терпеливо пережидающей "процедуру" дойки и словно ведущей степенную беседу с примостившимся рядом наблюдателем-котом.
Мир, где главными обитателями являются животные, - это "первомир", существовавший еще до появления человека. Именно таким показан он и в рисунках Серова к крыловским басням, где звери действуют, ведут диалоги и решают нравственные проблемы, как люди. Действие басен у Серова происходит не в конкретной "местности", а вообще в природе. Все намеки на конкретное место действия устранены.
Басенная коллизия предстает в виде некоего "первособытия", произошедшего на пустынной, первозданной земле - это "мифологическое" или, скорее, эпическое время, то время, "когда животные еще умели говорить" (так начинаются некоторые басни Эзопа).

0

18

Случайная цитата о Серове: "Проницательный и строгий к людям, Серов во время своих наблюдений всегда ставил людям отметки: одному тройку, другому двойку, редко кому четыре с минусом и очень часто единицы." (Грабарь И.Э.)

0

19

Валентин Александрович Серов. Биография. Жизнь и творчество

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

http://vserov.ru/img/kartina/small/ohota.jpg

В 1900 году, порвав с Товариществом передвижных выставок, Серов стал официальным членом объединения "Мир искусства". Со свойственной ему добросовестностью он участвовал в мирискуснических мероприятиях: готовил выставки, пропагандировавшие достижения новейшего русского и в особенности западноевропейского искусства, добывал у меценатов деньги на издание журнала Мир искусства. "Он как бы даже держался в тени, но значительность его... была исключительная, - вспоминал Александр Бенуа, лидер "Мира искусства".
- Серов был в нашей среде самым надежным цементом, скреплявшим пестрые, разнохарактерные личности. Его дружескому суду мы верили, и ссорившиеся протягивали друг другу руки". На редакционных собраниях "Мира искусства" Серов обыкновенно помалкивал, изредка вставляя меткие и подчас ядовитые замечания. Много времени проводил с карандашом в руках, и целая стена в квартире Дягилева была увешана серовскими карикатурами на мирискусников: Бенуа в виде орангутанга, кидающего с пальмы орехи на прохожих, Нувель в виде таксы в вицмундире, обрюзгший толстый сановник - Дягилев.
Бенуа, увлеченный русским искусством XVIII века, "первый заговорил о великолепии барокко, о дивных созданиях Растрелли, о красоте Петербурга и сказках Петергофа и Царского Села, - писал Грабарь. - Бенуа... обожал Петра и Елисавету, и заразил этим обожанием такого с виду не падкого на энтузиазм человека, каким многим казался Серов".

В 1900-1902 годах Серовым были выполнены иллюстрации к изданию Царская охота, выпускавшемуся по инициативе полковника Николая Ивановича Кутепова, заведующего хозяйственной частью дворцовой службы. Это было роскошное четырехтомное издание, в иллюстрировании которого также принимали участие Бенуа, Виктор и Аполлинарий Васнецовы, Репин, Суриков и другие знаменитые мастера. Сюжеты для иллюстрирования предоставлялось выбирать самим художникам, и Серов, "зараженный" страстью мирискусников к XVIII веку, выбрал эпизоды из времени Петра I, Елизаветы и Екатерины П. Гуашь Император Петр II с цесаревной Елисаветой Петровной выезжают верхом аз села Измайлова, осенью, на псовую охоту - первая из "кутеповской серии". Как неожиданно появившийся, "просвистевший" и исчезнувший вихрь изображена кавалькада охотников на серовской картине. Фигуры Петра и Елизаветы грациозны и изящны, как статуэтки саксонского фарфора - Серов чутко уловил здесь не столько "дух истории", сколько характер стилизаторской игры, свойственной мирискусничеству.
Пейзаж в картине - столь же тонкая стилизация, что и фигуры всадников, но здесь обыгрывается столь знакомый по картинам передвижников образ русской деревни: церковь с луковичной главкой, шатровая колоколенка, покосившийся сарай, серенькое небо и в нем стая птиц, кружащихся над куполом церкви, дорога, на которой в передвижнических пейзажах обычно можно встретить понуро бредущих крестьян или путников. Они есть и в картине Серова - приютившиеся на обочине мужик и странница, склонившая голову перед чудной картиной императорского выезда, на мгновенье всполошившего тихую деревеньку.
Грабарю не давали покоя эти фигуры - он видел в них "привкус тенденции", показ "контраста расточительной роскоши и убожества". И хотя эти фигуры вовсе не производят впечатления убогости, все же подобного рода "жанровость" не свойственна Серову - не случайно он называл эту гуашь "слишком иллюстрацией - дешевкой".

В картине "Выезд императрицы Екатерины II на соколиную охоту" Екатерина уже в преклонных годах - "казанская помещица", как она одно время сама себя величала - совершает прогулку в сопровождении сокольников. Тема этого произведения - ритуальная прогулка стареющей императрицы - созвучна Последним прогулкам Людовика XIV Бенуа, программному произведению "Мира искусства". Пейзаж в картине - даже не пейзаж, а атмосфера, в которой пребывают персонажи - также напоминает "версальскую сюиту"; это светлые тихие сумерки, состояние между осенью и зимой, природа, словно уже застывшая в оцепенении зимнего сна.
Нечто неуловимо миражное присутствует в этих фигурах среди призрачных сумерек. В воссозданной Серовым атмосфере эпохи ясно ощутима историческая дистанция, с которой художник начала XX века бросает взгляд в век восемнадцатый. Охоты, церемониальные выезды, царские забавы, подобно музейным редкостям, становятся здесь предметом эстетического любования, выглядят (как и у большинства мирискусников) красивой, но давно забытой сказкой, вызывающей одновременно и улыбку и легкую грусть.

http://vserov.ru/img/kartina/small/petr-1.jpg
Темпера "Царь Петр I присутствует на псовой охоте, устроенной боярами" изображает эпизод, когда юный Петр, решив посмеяться над боярами и унизить их в их любимом занятии - псовой охоте, - удалил с охоты псарей, заявив, что желает иметь дело только с боярами, а не с холопами. Беспомощные бояре, чьи лошади были напуганы "неорганизованными" без псарей собаками, оказались в полном расстройстве, некоторые свалились с седла, других собаки стащили с лошадей, - а Петр (еще мальчишка), разумеется, торжествовал и насмехался:
"Аще светлая слава есть в оружии, то почто же мя ко псовой охоте от дел царских отвлекаете и от славы к бессилию приводите? Аз царь есмь и подобает ми быти воину, а охота оная прилежит псарям и холопам".
Заостренная в злой гротеск композиционная парафраза и символическая пародия на сюжет (псовая охота) этой "картинки из прошлого" - кадр из хроники событий 1905 года "Солдатушки, бравы ребятушки, где же ваша слава?", где изображена атака на толпу демонстрантов.

Петровская тема надолго приковала внимание художника. Грабарю он пересказывал свое представление о Петре так: "Обидно... что его, этого человека, в котором не было ни на йоту слащавости, оперы, всегда изображают каким-то оперным героем и красавцем. А он был страшный: длинный, на слабых, тоненьких ножках и с такой маленькой, по отношению ко всему туловищу, головкой, что больше должен был походить на какое-то чучело с плохо приставленной головою, чем на живого человека. В лице у него был постоянный тик, и он вечно "кроил рожи": мигал, дергал ртом, водил носом и хлопал подбородком.
При этом шагал огромными шагами, и все его спутники принуждены были следовать за ним бегом. Воображаю, каким чудовищем казался этот человек иностранцам и как страшен он был тогдашним петербуржцам". Именно таким дан образ Петра I в картине 1907 года. Едва закончив работы "кутеповской серии", художник начал работу над картиной Петр I в Монплезире, где задумал изобразить императора в спальне, во время утреннего туалета, в тот момент, когда Петр, прильнув к окну, высматривает появившееся на горизонте судно. "Он только что встал, - пересказывал Серов замысел картины Александру Бенуа, - не выспался, больной, лицо зеленое".
Эта натуралистическая деталь - "лицо зеленое", как и все серовское представление о Петре I, выдает желание художника найти в новой для него области исторической живописи возможность достижения портретной убедительности, как если бы историческая картина была для художника явлением, запечатленным с натуры, и именно в силу этой убедительности обретала бы ценность исторического факта.

Одной из значительных выставок, устроенных "Миром искусства", была выставка портретов, состоявшаяся в 1905 году в Таврическом дворце в Петербурге. По замыслу устроителей она должна была "во всем блеске" показать "портретное искусство, созданное у нас с Петра Великого до наших дней". На выставке было представлено около 2300 портретов, в том числе полотна забытых к тому времени портретистов XVIII века Рокотова, Левицкого, Боровиковского. Заново открытая живопись знаменитых русских мастеров бросала вызов азарту соревновательности, которому Серов был вовсе не чужд.
Так возник портрет Елизаветы Карзинкиной, стилизованный под гладкую, эмалевую манеру письма живописцев XVIII века (для этого портрета Серов использовал излюбленный формат поздних портретов Рокотова, овал, требующий незаурядного композиционного мастерства).

Немногие работы Серова в области театрально-декорационного искусства также связаны с деятельностью мирискусников. Так, в 1909 году по заказу Дягилева был исполнен рисунок для афиши балетных спектаклей Русских сезонов в Париже, изображающий балерину Анну Павлову в роли Сильфиды, а в 1911 - занавес к балету Шехеразада.
Балеты Клеопатра и Шехеразада, поставленные Михаилом Фокиным, с костюмами и декорациями Льва Бакста были сенсацией дягилевских сезонов в 1909 ив 1910 годах. Главные партии в этих балетах исполняла танцовщица Ида Рубинштейн, и ее выступления сопровождались громоподобным успехом. В 1910 году Серов исполнил ее портрет, и, пожалуй, ни одно его произведение не вызвало такого недоумения публики и не доставило художнику стольких волнений.
По словам Грабаря, Серов увидел в Иде Рубинштейн "Египет и Ассирию, каким-то чудом воскресшие в этой необычайной женщине. "Монументальность есть в каждом ее движении - просто оживший архаический барельеф", - говорил он с несвойственным ему воодушевлением". Хотя критика подвергла портрет настоящему поношению: "декадентщина", "уродство", "скверное подражание Матиссу", художник - редкий для Серова случай - был портретом не только доволен, но гордился им.

http://vserov.ru/img/kartina/small/ida.jpg
Ида Рубинштейн, замыкая ряд обнаженных Венер, открывающийся Спящей Венерой Джорджоне, разворачивает культурную память ретроспективно - от Ренессанса к искусству Средних веков, где разоблаченность, раздетость сопряжена с ощущением стыда, и далее - к Древнему Востоку, который Ида и олицетворяла, поскольку ее образ как балерины был сращен именно с восточно-экзотической тематикой. Портрет воскрешает древнюю мифологему об ожившем изображении - "оживший архаический барельеф". Парадоксальность этой мизансцены в том, что это все же портрет: дерзкое новшество включено в традиционную рубрику портретной типологии, а именно в разновидность портретов "в виде" - например, "в виде Дианы" или "в виде Венеры".
Одновременно оно оказывается вариантом артистического костюмированного портрета, только костюмом здесь является нагота - изобразительный эквивалент известной фигуры речи "в костюме Евы". В определенной степени это мотивировано реальными обстоятельствами: Ида Рубинштейн появлялась в Клеопатре почти обнаженной, лишь едва прикрытая прозрачным покрывалом, которое сочинил для нее Бакст: "...царица Египта... постепенно лишалась всех своих покровов и затем предавалась любовному экстазу у всех на глазах, причем лишь в самый критический момент являлись услужливые придворные дамы, окружавшие занавесками ложе любовников", - вспоминал Бенуа.
Однако когда в обнаженном виде изображается не мифологический персонаж, а конкретный человек, то вместо "прекрасной наготы" получается раздетость: "Бедная Ида моя Рубинштейн... бедная, голая...", - замечает Серов в одном из писем, описывая скандал, связанный с тем, что, вопреки всеобщему негодованию, портрет был приобретен Музеем Александра III. Ида Рубинштейн в начале своей карьеры не имела ни балетного, ни специального театрального образования, лишь в течение небольшого времени учившись актерскому мастерству у Александра Ленского. Фокин, к которому она явилась с просьбой дать ей несколько балетных уроков, взялся сделать из нее балерину, так как, по его словам, увидел в ней прекрасный материал для балетов "ala Бёрдсли". Английский график Обри Бёрдсли был одним из кумиров эпохи модерна и художников, формировавших сам этот стиль.
У него была слава создателя утонченно-болезненных, зачастую шокирующих образов в духе Оскара Уайльда. В эпизоде с Фокиным существенно, что хореограф увидел в живом человеке "материал для", то есть средство, инструмент, пригодный к разыгрыванию пьес "в современном вкусе".
Фокин понимал, что Ида идеально попадет в тон современному вкусу, современным представлениям о красоте и в то же время взбудоражит эти вкусы.
Он нашел для Иды Рубинштейн ее амплуа, тип ее ролей и образов на сцене, и она стала театральной легендой. Прожив долгую жизнь (она умерла в 1960 году), создав собственную балетную труппу, где она выступала в главных партиях вплоть до Второй мировой войны, Ида Рубинштейн никогда больше не имела столь громкой славы. Ее запомнили как Клеопатру и Зобеиду (Шехеразада). Это вечный парадокс актерства - актер отдает свою плоть, себя для чужих образов, и они срастаются с ним.
Именно эту ситуацию, в сущности, инсценировал Серов в своем портрете, совместив впрямую персонально-характерное и имперсонально-стильное в очерке восточного рельефа. Но живой человек на этой парадоксальной грани между "сном искусства" и "театром жизни" оказывается беззащитным, "голым" - и это самая пронзительная нота портрета. В том, как Ида одновременно смотрит и не смотрит на зрителя, как она, как будто просыпаясь от "каменного" сна, поворачивается изнутри этого камня и, словно застывая в повороте, вновь уходит в каменную плоть, - удивительное ощущение хрупкости, ранимости и беззащитности.
И то обстоятельство, что очерк зеленой шали, опутывающей ноги танцовщицы, похож на силуэт змеи, напоминает о том, что это предсмертный час, Клеопатра со змеей (отмечено Г.Г.Поспеловым). В портрет оказывается вписана, как бы невзначай, тема смерти, последнего мгновенья; поэтому взор Иды Рубинштейн получает характер предсмертного прощания - это взор, посылаемый в мир человеком, который в следующий миг обречен превратиться в изваяние, взор в сторону почитателей, которые сделали Иду беззащитной, возвеличив ее в качестве эмблемы, кумира современного эстетства.

0

20

Валентин Александрович Серов. Биография. Жизнь и творчество

Публикуемая ниже биография В.Серова принадлежит перу прекрасной женщины Екатерины Михайловны Алленовой, главному редактору Государственного каталога Музейного фонда РФ.

http://vserov.ru/img/kartina/small/europe.jpg
Ида Рубинштейн в начале своей карьеры не имела ни балетного, ни специального театрального образования, лишь в течение небольшого времени учившись актерскому мастерству у Александра Ленского. Фокин, к которому она явилась с просьбой дать ей несколько балетных уроков, взялся сделать из нее балерину, так как, по его словам, увидел в ней прекрасный материал для балетов "ala Бёрдсли". Английский график Обри Бёрдсли был одним из кумиров эпохи модерна и художников, формировавших сам этот стиль.
У него была слава создателя утонченно-болезненных, зачастую шокирующих образов в духе Оскара Уайльда. В эпизоде с Фокиным существенно, что хореограф увидел в живом человеке "материал для", то есть средство, инструмент, пригодный к разыгрыванию пьес "в современном вкусе".
Фокин понимал, что Ида идеально попадет в тон современному вкусу, современным представлениям о красоте и в то же время взбудоражит эти вкусы.
Он нашел для Иды Рубинштейн ее амплуа, тип ее ролей и образов на сцене, и она стала театральной легендой. Прожив долгую жизнь (она умерла в 1960 году), создав собственную балетную труппу, где она выступала в главных партиях вплоть до Второй мировой войны, Ида Рубинштейн никогда больше не имела столь громкой славы. Ее запомнили как Клеопатру и Зобеиду (Шехеразада). Это вечный парадокс актерства - актер отдает свою плоть, себя для чужих образов, и они срастаются с ним.
Именно эту ситуацию, в сущности, инсценировал Серов в своем портрете, совместив впрямую персонально-характерное и имперсонально-стильное в очерке восточного рельефа. Но живой человек на этой парадоксальной грани между "сном искусства" и "театром жизни" оказывается беззащитным, "голым" - и это самая пронзительная нота портрета. В том, как Ида одновременно смотрит и не смотрит на зрителя, как она, как будто просыпаясь от "каменного" сна, поворачивается изнутри этого камня и, словно застывая в повороте, вновь уходит в каменную плоть, - удивительное ощущение хрупкости, ранимости и беззащитности.
И то обстоятельство, что очерк зеленой шали, опутывающей ноги танцовщицы, похож на силуэт змеи, напоминает о том, что это предсмертный час, Клеопатра со змеей (отмечено Г.Г. Поспеловым). В портрет оказывается вписана, как бы невзначай, тема смерти, последнего мгновенья; поэтому взор Иды Рубинштейн получает характер предсмертного прощания - это взор, посылаемый в мир человеком, который в следующий миг обречен превратиться в изваяние, взор в сторону почитателей, которые сделали Иду беззащитной, возвеличив ее в качестве эмблемы, кумира современного эстетства.

Серов воспринимал свое амплуа портретиста в известной мере как проклятье редкой творческой способности (дар портретиста - редчайший дар) и как фатальное стечение обстоятельств, и было бы странным, если бы художник, ощущающий себя мастером универсальным, способным работать в разных жанрах (и таким он и был по возможностям своего мастерства), не сделал попытки прикоснуться к "вечному" источнику творческого вдохновения, каким была во все времена античность - либо как мир мифологии, питающей художественное воображение с древности, либо как мир античной скульптуры, пластического совершенства.
Получилось так, что картины античного цикла - последнее специфическое новшество, которым завершается творческий путь художника, как бы точка его творческой эволюции. Поэтому эти произведения приобретают высокознаменательный характер, как если бы Серов, предчувствуя конец жизненного странствия и окинув взором свой творческий мир, увидел, что в нем отсутствует то вечное и всеобязательное, на чем испытываются красота, совершенство, проницательность художественного интеллекта, - отсутствует античная тема, - и решил придать своему художественному миру законченность и поставить его перед лицом художественного опыта, той художественной реальности, какой является античное мифотворчество.

В 1907 году Серов вместе со Львом Бакстом совершил поездку в Грецию и на Крит, где художники изучали раскопки английского археолога Эванса, обнаружившего руины Кносского дворца, - открытие, в очередной раз изменившее представление о греческой цивилизации.
Хотя первые наброски античных сюжетов делались Серовым сразу по возвращении из путешествия, лучшие, концептуально выговоренные произведения античного цикла - варианты картин Похищение Европы и Одиссей и Навзикая - относятся к 1910 году: античная тема словно "ждала своего часа", как если бы эхо внешних впечатлений должно было пройти какой-то путь, чтобы достичь недр художественного мира Серова и там откликнуться и получить свою долю в творческом внимании мастера. Миф о Европе принадлежит к "первомифам". Европа - изначально хтоническое божество, связанное с культом земли и подземного мира. Этот миф связан с крито-микенской культурой, открытие которой произошло как раз в начале XX века. Внимание культурного мира было приковано к этому открытию, отодвинувшему греческое искусство глубоко в древность, и сам образ античности "редактировался" в соответствии с новыми представлениями. Увидеть античность в свете недавних открытий было интересно и заманчиво, и Серов реализовал именно эту возможность.

В картине Одиссей и Навзикая воспроизводится эпизод, когда потерпевший крушение Одиссей очутился на острове феаков, сказочного парода, пребывающего и мире потустороннего блаженного бытия, как бы в пространстве сна. Сам миф предлагал Серову такой строй изображения, который показывал бы античность в стиле воспоминания, грезы, мечты - существования на грани сна и яви. Выбор именно этого сюжета диктовался, по-видимому, тем сводным представлением об античности, которое сложилось в начале XX века. Античность, которая многократно, начиная с эпохи Возрождения, меняла свой облик в зависимости от археологических открытий, философских доктрин, наиболее внушительных и влиятельных интерпретаций ученых, оказывается чем-то неуловимым, неопределенным, зыбким, миражным.
Шествие Навзикаи разворачивается "на грани неба и земли", там, где смыкаются море, земля и небо. Это простой прием, переносящий все видимое в область небесно-морского видения. В.то же время интересно, что Серов признавался Александру Бенуа, что "хотел бы написать Навзикаю не такой, какою ее изображают обыкновенно, а такой, какой она была на самом деле". Поэтому зорко наблюденные и схваченные детали: большие уши мулов, грациозная стать Навзикаи, силуэты женщин, несущих тяжелые корзины с бельем, понуро бредущий и вместе с том величественный Одиссей, закутанный в свежие простыни, - создают эффект зарисовки с натуры, как если бы Серов расписался в том, что "он здесь был" и все происходящее "между небом и землей" видел собственными глазами.

Античность была увидена Серовым как отрадное видение-галлюцинация, сон, соперничающий по своей убедительности с реальностью. Несмотря на то, что работа над произведениями античного цикла осталась незавершенной, интимная тема в серовских импровизациях получила проникновенное и цельное воплощение, вполне сопоставимое с теми версиями античности, которые предлагались прежними эпохами возрождений...

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Валентин Серов - русский живописец и график, мастер портрета.