Вия Артмане и Ивар Калныньш в фильме «Театр».
В Латвии – год Стрейча: осенью пять лет назад ему исполнялось 80. Вероятно, это самый знаменитый режиссер латвийского художественного кино.
Его «Театр» – по Моэму – стал наиболее британской картиной на советском ТВ и разошелся на цитаты. Публикуем вторую часть интервью, которе у Стрейча взял креативный редактор "Собеседника" Дмитрий Быков.
«За словами мы прячемся от жизни»
Ромм говорил, что режиссером может быть любой, кто не доказал обратного. Есть какие-то черты, без которых режиссера не бывает?
Конечно. Первая: чувство кино. Чувство жизненной правды. Как у Станиславского в театре: способность чувствовать органику жизни, то, что за словами. Словами мы выстраиваем ту реальность, которая нас устраивает, уговариваем себя. А за ними, за второй сигнальной системой, которую мы сами создали, чтобы прятаться от реальности, лежит настоящее, и его-то надо видеть, если вы хотите снимать кино. Второе требование: вы должны чувствовать себя создателем маленькой модели мира. А для этого должны твердо знать, чего хотите. Если знаешь, сам Бог помогает, посылая случайности, которые способен оценить только знающий. И третье: режиссер должен уметь смотреть на себя и свою работу чужими глазами. Лучше бы – нелюбящими глазами. Абсолютный закон кино – единоначалие.
Диктатор вы.
Абсолютный. Искусство тем и отличается от жизни, что в искусстве это на пользу.
Но к совету прислушаться можете?
Всегда! В выборе актера у меня самый большой авторитет – женская часть киногруппы. Это я перенял от японцев. Якобы их правило, что кино надо делать для женщин. Но при выборе героини последнее слово за оператором. И мужчины тоже влюбляются не менее страстно.
«Театр» – это трагедия актрисы без автора»
У вас очень разные картины, но все отличаются математической стройностью, редким формальным совершенством: это тоже дух Европы?
Форма нужна только потому, что помогает с другой стороны подойти к содержанию, развязать узел, который у вас на уровне сюжета не развязывается. Вот не знаете вы, как выстроить картину, и тогда придумываете прием, и вокруг него все постепенно выстраивается. Честно вам скажу: я не хотел снимать «Театр».
Быть не может. Это же, по мнению большинства, ваша главная удача.
Этого никто не предполагал, я наотрез отказался от него. Мне после фильма «Мой друг – человек несерьезный» хотелось делать современную драму, про то, как прибалтийская семья переезжает на юг. Писать ее я поехал в Пицунду – и, как Шурик, изучая местный колорит, так увлекся, что только к концу срока вспомнил, зачем я в Грузии. Была мрачная ночь, полная мук совести, и вот в таком состоянии меня посетило вдохновение – я понял, как делать «Театр». Ужас превратился в радость творчества. А дальше началась дружба с Моэмом: я, конечно, «Театр» читал – еще в старом, довоенном рижском издании, и впечатления о нем у меня были самые смутные. Пошлятина, банальный любовный треугольник, стареющая актриса... кстати, не такая уж и стареющая, поскольку в романе ей всего-то 37 лет, столько, сколько сейчас моей дочери. А мальчику там вообще 17 – я обоих состарил, потому что иначе это уже какая-то педофилия. Я стал думать: на основании чего, собственно, мы так уверены, что Джулия Ламберт – великая актриса? Как это показать? И тогда мне явилась эта идея – ввести туда автора, он бы нас знакомил с обстоятельствами, разъяснял бы причины... Скажем, Джулия, брошенная молодым любовником, в отчаянии соблазняет своего старого поклонника. А он уже импотент, и как читателю это понять?
Тогда автор из соседней комнаты ей кричит: «Джулия, вспомните, сколько ему лет!»
В общем, постепенно у меня стал вырисовываться сюжет: это история совсем не о треугольнике. Это гордость человека труда. Любовник унизил не женщину, а талант, Божий дар. А отчаяние актрисы – от отсутствия автора, потому что она привыкла произносить чужой текст, а тут надо произносить собственный. Вот про этот ужас актера без автора и про гордость таланта я и стал снимать; и увлекся так, что однажды сказал в телефонную трубку: «Моэм слушает». И сам этого не заметил. Честно говоря, теперь, через 37 лет после фильма, я взялся перелистать роман и жутко удивился. Я не нашел в нем некоторых сцен: оказывается, я их придумал, а мне казалось, что всегда так было...
Скажите уж правду наконец: был роман между Артмане и Калныньшем?
Бог мой, нет, конечно! Артмане была трудяга, актриса железной самодисциплины, у нее на съемках не то что романов – дружб не было.
Но вообще у вас получилась очень утешительная картина для всех сколько-нибудь одаренных людей: в жизни мы можем терпеть поражения, а в искусстве берем реванш...
Вот спасибо вам. Жизнь прожита не зря. Оно, конечно, все наши влюбленности, удачи, неудачи переплавляются в искусство. Я снимал «Театр» в трудное для себя время. У меня разваливался неудачный брак. И вдруг я встретил студентку из Вильнюса, младше меня на девятнадцать лет. Фильм создался на волне нашей любви и скандалов вокруг нас. Сейчас нашей дочери, как я сказал, уже тридцать семь. Эта картина, по сути, подарила мне жену, привела мою жизнь в гармонию. И не надо думать, что искусством можно заменить счастье.
