"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Андерсен Ханс Кристиан. Великий сказочник и его сказки


Андерсен Ханс Кристиан. Великий сказочник и его сказки

Сообщений 41 страница 56 из 56

1

Ханс Кристиан Андерсен (Andersen) (1805-1875) — датский писатель, великий сказочник

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/5/5e/HCA_1870_by_Georg_E._Hansen%2C_detail.jpg/401px-HCA_1870_by_Georg_E._Hansen%2C_detail.jpg
Ханс Кристиан Андерсен (2.4.1805 — 4.8.1875)
Hans Christian Andersen  https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/1/1f/Hans_Christian_Andersen_Signature.svg/225px-Hans_Christian_Andersen_Signature.svg.png

День рождения: 02.04.1805 года
Место рождения: Оденс, Дания
Дата смерти: 04.08.1875 года
Место смерти: Ролигхед, Дания
Гражданство: Дания



                                   http://poesias.ru/image/line.png

Сегодня без его сказок немыслимо детство любого человека.

Взрослые вспоминают прочитанные в детстве истории с теплотой, они возвращаются к этим сказкам и читают их своим детям, потому что произведения Андерсена учат добру. Его имя стало символом всего настоящего, чистого, высокого. Не случайно Высшая международная премия за лучшую детскую книгу носит его имя — это Золотая медаль Ханса-Кристиана Андерсена, которую присуждают раз в два года самым талантливым писателям и художникам.
2 апреля ежегодно в память о сказочнике проводится Международный день детской книги. Главное – живы те истины, о которых напоминают старые добрые сказки Андерсена. Преодолев множество преград, они оказались к месту и в академических библиотеках, и в детских спальнях. И неизвестно еще, где они важнее. Ведь не будет полноценным детство, если не пролиты слезы над судьбою гадкого утенка, если не было ощущения бурной радости от того, что он превратился в прекрасного лебедя. Многие произведения современной литературы с приметами компьютерно-виртуального века осядут на книжных полках и покроются пылью. А сказки и истории Андерсена не устареют никогда. Они вмещают в себя весь вечный мир с его красотой и ужасами, гармонией и противоречиями. Благодаря Андерсену мы не обманываемся, видя перед собой «голых королей», твёрже помним как опасно давать слишком много воли «своей тени», сильнее верим, что лишь непритворная, горячая, как у его Герды, любовь способна воскресить заблудшее сердце.

Может быть, Андерсен еще и потому не любил сказки, что в его собственной, жизни им не было места?.. Он мечтал стать известным писателем — но слава пришла к нему совсем не оттуда, куда он прикладывал так много усилий и стараний... Он тосковал об отце и матери, мечтал о дружной, любящей семье — но сам всю жизнь был очень одинок, не имея не только семьи, но даже настоящей, взрослой любви... Он мечтал увидеть мир, совершил 29 грандиозных путешествий, но после смерти матери и отца ему не с кем было поделиться своими впечатлениями и никто не мог разделить с ним радость от увиденного... Его называли «Королем сказки», ему посчастливилось при жизни узнать, что такое истинная слава и признание — но он грустил о том, что его путь к славе усеян волшебными, «несерьезными» историями...

Помните добрую, чудесную сказку Андерсена про лён? О том, как он голубел чудесными цветочками на солнечном поле, как мечтал о радостной жизни, как потом его с корнем вырвали из земли, мяли и трепали, чтобы сделать из него кусок холста, как шили из него предметы одежды, а потом износившуюся, негодную одежду превратили в бумагу, а после в книгу, которую, измятую и истрепавшуюся, в конце концов сожгли в горящей печи? Помните, как умирающая бумага, некогда бывшая веселым голубым льном, превращается в мертвую золу, а над золой поднимаются незримые крошечные существа и поют: «Песенка никогда не кончается, вот что самое чудесное! Я это знаю и потому — счастливее всех!» Андерсен тоже знал, что песенка — никогда не кончается. И потому сейчас мир так же, как и прежде, зачитывается его удивительными, волшебными, чудесными сказками... Сказками, написанными на белой бумаге, некогда созданной из белого льна...

Сказки Х.К. Андерсена

Дюймовочка, Вильгельм Педерсен, 1820—1859;
    Дорожный товарищ (Reisekammeraten, 1835);
    Дюймовочка (Tommelise, 1835);
    Маленький Клаус и Большой Клаус (Lille Claus og store Claus, 1835);
    Нехороший мальчик (Den uartige Dreng, 1835);
    Огниво (Fyrtøiet, 1835);
    Принцесса на горошине (Prindsessen paa Ærten, 1835);
    Цветы маленькой Иды (Den lille Idas Blomster, 1835);
    Бог никогда не умрёт (Den gamle Gud lever endnu, 1836);
    Талисман (Talismanen, 1836);
    Новое платье короля (Keiserens nye Klæder, 1837);
    Русалочка (Den lille Havfrue, 1837);
    Дикие лебеди (De vilde Svaner, 1838);
    Калоши счастья (Lykkens Kalosker, 1838);
    Ромашка (Gaaseurten, 1838);
    Стойкий оловянный солдатик (Den standhaftige Tinsoldat, 1838);
    Аисты (Storkene, 1839);
    Райский сад (Paradisets Have, 1839);
    Сундук-самолёт (Den flyvende Kuffert, 1839);
    Эльф розового куста (Rosen-Alfen, 1839);
    Злой князь. Предание (Den onde Fyrste, 1840);
    Гречиха (Boghveden, 1841);
    Оле-Лукойе (Ole Lukøie, 1841);
    Свинопас (Svinedrengen, 1841);
    Бронзовый кабан (быль) (Metalsvinet, 1842);
    Побратимы (Venskabs-Pagten,1842);
    Роза с могилы Гомера (En Rose fra Homers Grav, 1842);
    Ангел (Engelen, 1843);
    Гадкий утёнок (Den grimme Ælling, 1843);
    Жених и невеста (Kjærestefolkene или Toppen og Bolden, 1843);
    Парочка (Kærestefolkene, 1843);
    Соловей (Nattergalen, 1843);
    Бузинная матушка (Hyldemoer, 1844);
    Ель (Grantræet, 1844);
    Снежная королева (Sneedronningen, 1844);
    Волшебный холм (Elverhøi, 1845);
    Бабушка (Bedstemoder, 1845);
    Девочка со спичками (Den lille Pige med Svovlstikkerne, 1845);
    Колокол (Klokken, 1845);
    Красные башмаки (De røde Skoe, 1845);
    Пастушка и трубочист (Hyrdinden og Skorsteensfeieren, 1845);
    Прыгуны (Springfyrene, 1845);
    Хольгер Датчанин (Holger Danske, 1845);
    Штопальная игла (Stoppenaalen, 1845);
    Из окна богадельни (Fra et Vindue i Vartou, 1846);
    С крепостного вала (Et Billede fra Castelsvolden, 1846);
    Воротничок (Flipperne, 1847);
    История одной матери (Historien om en Moder, 1847);
    Капля воды (Vanddraaben, 1847);
    Маленький Тук (Lille Tuk, 1847);
    Соседи (Nabofamilierne, 1847);
    Старый дом (Det gamle Huus, 1847);
    Старый уличный фонарь (Den gamle Gadeløgte, 1847);
    Счастливое семейство (Den lykkelige Familie, 1847);
    Тень (Skyggen, 1847);
    Лён (Hørren, 1848);
    Птица феникс (Fugl Phønix, 1850);
    Директор кукольного театра (Marionetspilleren, 1851);
    Есть же разница! (“Der er Forskjel!”, 1851);
    Немая книга (Den stumme Bog, 1851);
    Прекраснейшая роза мира (Verdens deiligste Rose, 1851);
    Сон (En Historie, 1851);
    Всяк знай своё место! (Всему своё место) (“Alt paa sin rette Plads”, 1852);
    В день кончины (Paa den yderste Dag, 1852);
    Весёлый нрав (Et godt Humeur, 1852);
    Домовой мелочного торговца (Nissen hos Spekhøkeren, 1852);
    Истинная правда (Det er ganske vist!, 1852);
    История года (Aarets Historie, 1852);
    Лебединое гнездо (Svanereden, 1852);
    Под ивой (Under Piletræet, 1852);
    Пропащая (“Hun duede ikke”, 1852);
    Пятеро из одного стручка (Fem fra en Ærtebælg, 1852);
    Сердечное горе (Hjertesorg, 1852);
    Старая могильная плита (Den gamle Gravsteen, 1852);
    Через тысячу лет (Om Aartusinder, 1852);
    Две девицы (To Jomfruer, 1853);
    Отпрыск райского растения (Et Blad fra Himlen, 1853);
    Последняя жемчужина (Den sidste Perle, 1853);
    На краю моря (Ved det yderste Hav, 1854);
    Свинья-копилка (Pengegrisen, 1854);
    Ганс Чурбан (или Дурень Ганс) (Klods-Hans, 1855);
    Еврейка (Jødepigen, 1855);
    Иб и Христиночка (Ib og lille Christine, 1855);
    Тернистый путь славы ("Ærens Tornevei", 1855);
    Колокольный омут (Klokkedybet, 1856);
    Обрывок жемчужной нити (Et stykke Perlesnor, 1856);
    Бутылочное горлышко (Flaskehalsen, 1857);
    Дочь болотного царя (Dynd-Kongens Datter, 1858);
    Кое-что ("Noget", 1858);
    Ночной колпак старого холостяка (Pebersvendens Nathue, 1858);
    Последний сон старого дуба (Det gamle Egetræes sidste Drøm, 1858);
    Скороходы (Hurtigløberne, 1858);
    Суп из колбасной палочки (Suppe paa en Pølsepind, 1858);
    Философский камень (De Vises Steen, 1858);
    Два брата (To Brødre, 1859);
    Анне Лисбет (Anne Lisbeth, 1859);
    Ветер рассказывает о Вальдемаре До и его дочерях (Vinden fortæller om Valdemar Daae og hans Døttre, 1859);
    Дворовый петух и флюгерный (Gaardhanen og Veirhanen, 1859);
    Девочка, которая наступила на хлеб (Девочка, наступившая на хлеб) (Pigen, som traadte paa Brødet, 1859);
    Как хороша! ("Deilig!", 1859);
    Колокольный сторож Оле (Taarnvægteren Ole, 1859);
    На дюнах (En Historie fra Klitterne, 1859);
    На могиле ребёнка (Barnet i Graven, 1859);
    Перо и чернильница (Pen og Blækhuus, 1859);
    Ребячья болтовня (Børnesnak, 1859);
    День переезда (Flyttedagen, 1860);
    Мотылёк (Sommerfuglen, 1860);
    Двенадцать пассажиров (Tolv med Posten, 1861);
    Дева льдов (Iisjomfruen, 1861);
    Епископ Берглумский и его родичи (Bispen paa Børglum og hans Frænde, 1861);
    Муза нового века (Det nye Aarhundredes Musa, 1861);
    На птичьем дворе (I Andegaarden, 1861);
    Навозный жук (Skarnbassen, 1861);
    Психея (Psychen, 1861);
    Серебряная монетка (Sølvskillingen, 1861);
    Снеговик (Sneemanden, 1861);
    Старый церковный колокол (Den gamle Kirkeklokke, 1861);
    Уж что муженёк сделает, то и ладно (Что муженёк ни сделает, всё хорошо) (Hvad Fatter gjør, det er altid det Rigtige, 1861);
    Улитка и розы (Улитка и розовый куст) (Sneglen og Rosenhækken, 1861);
    Подснежник (Sommergjækken, 1862);
    Чайник (Theepotten, 1863);
    Птица народной песни (Folkesangens Fugl, 1864);
    Блуждающие огоньки в городе (Lygtemændene ere i Byen, sagde Mosekonen, 1865);
    В детской (I Børnestuen, 1865);
    Ветряная мельница (Veirmøllen, 1865);
    Золотой мальчик (Guldskat, 1865);
    Как буря перевесила вывески (Stormen flytter Skilt, 1865);
    Жаба (Skrubtudsen, 1866);
    Сокрыто - не забыто (Gjemt er ikke glemt, 1866);
    Сын привратника (Portnerens Søn, 1866);
    Тётушка (Moster, 1866);
    Вэн и Глэн (Vænø og Glænø, 1867);
    Домовой и хозяйка (Nissen og Madamen, 1867);
    Зелёные крошки (De smaa Grønne, 1867);
    Дриада (Dryaden, 1868);
    Альбом крёстного (Gudfaders Billedbog, 1868);
    Дни недели (Ugedagene, 1868);
    Кто же счастливейшая? (Hvem var den Lykkeligste?, 1868);
    Пейтер, Петер и Пер (Peiter, Peter og Peer, 1868);
    Тряпьё (Laserne, 1868);
    И в щепотке порой скрывается счастье (Lykken kan ligge i en Pind, 1869);
    Комета (Kometen, 1869);
    Предки птичницы Греты (Hønse-Grethes Familie, 1869);
    Рассказы солнечного луча (Solskins-Historier, 1869);
    Судьба репейника (Hvad Tidselen oplevede, 1869);
    Чего только не придумают… (Что можно придумать) (Hvad man kan hitte paa, 1869);
    Прадедушка (Oldefa'er, 1870);
    Самое невероятное (Det Utroligste, 1870);
    Свечи (Lysene, 1870);
    Что сказала вся семья (Hvad hele Familien sagde, 1870);
    Большой морской змей (Den store Søslange, 1871);
    Пляши, куколка, пляши! ("Dandse, dandse Dukke min!", 1871);
    Блоха и профессор (Loppen og Professoren, 1872);
    Ключ от ворот (Portnøglen, 1872);
    О чём рассказывала старуха Иоханна (Hvad gamle Johanne fortalte, 1872);
    Садовник и господа (Gartneren og Herskabet, 1872);
    Сидень (Krøblingen, 1872);
    Тётушка Зубная Боль (Tante Tandpine, 1872).

+1

41

http://ic.pics.livejournal.com/missmarymorstan/67467802/164329/164329_600.jpg

Х.К.Андерсен. Стойкий оловянный солдатик (Den standhaftige Tinsoldat, 1838)

Купив однажды книжку Х.К.Андерсена с иллюстрациями Антона Ломаева, вы ни на какие другие иллюстрации их не променяете.Эта книга с двойным секретом. Под видом иллюстраций Антон изобразил себя и свою семью!Там столько очаровательных мелочей, которые хочется и хочется рассматривать и наслаждаться сказочным миром Антона Ломаева.

=Spoiler написал(а):

http://dreamworlds.ru/uploads/posts/2009-04/1239489989_20-21.jpg
http://img-fotki.yandex.ru/get/9356/157060903.1ab/0_fb22e_1f0674ff_XL.jpg
http://img.labirint.ru/images/comments_pic/1139/06lab7kvh1317379575.jpg

http://dreamworlds.ru/uploads/posts/2009-04/thumbs/1239489939_10-11.jpg
http://dreamworlds.ru/uploads/posts/2009-04/thumbs/1239489995_16-17.jpg
http://dreamworlds.ru/uploads/posts/2009-04/thumbs/1239490025_14-15.jpg
http://img-fotki.yandex.ru/get/9300/157060903.1aa/0_fb223_aecdf368_XL.jpg
http://img-fotki.yandex.ru/get/6716/157060903.1ab/0_fb22d_a44ff406_XL.jpg

http://dreamworlds.ru/uploads/posts/2009-04/thumbs/1239490057_24-25.jpg
http://dreamworlds.ru/uploads/posts/2009-04/thumbs/1239490014_obl.jpg

0

42

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Это история о доверии человека. У бедной девушки Элизы оказались заколдованный братья злой колдуньей-мачехой она не отчаялась и молила Бога послать ей видение, как помочь братьям. Это сказка о доверии человека, которое легко потерять и трудно вернуть. Ведь иногда нужно побыть одному, чтобы что-то сделать иди что-то обдумать. Нужно дать человеку время и верить в него.

Дикие лебеди (De vilde Svaner, 1838)

http://s51.radikal.ru/i134/1108/1a/76c37230033c.jpg
иллюстрация Антона Ломаева.

Далеко-далеко, в той стране, куда улетают от нас на зиму ласточки, жил король. У него было одиннадцать сыновей и одна дочка, Элиза.

Одиннадцать братьев-принцев уже ходили в школу; на груди у каждого красовалась звезда, а сбоку гремела сабля; писали они на золотых досках алмазными грифелями и отлично умели читать, хоть по книжке, хоть наизусть — все равно. Сразу было слышно, что читают настоящие принцы! Сестрица их Элиза сидела на скамеечке из зеркального стекла и рассматривала книжку с картинками, за которую было заплачено полкоролевства.

Да, хорошо жилось детям, только недолго!

Отец их, король той страны, женился на злой королеве, которая невзлюбила бедных детей. Им пришлось испытать это в первый же день: во дворце шло веселье, и дети затеяли игру в гости, но мачеха вместо разных пирожных и печеных яблок, которых они всегда получали вдоволь, дала им чайную чашку песку и сказала, что они могут представить себе, будто это угощение.

Через неделю она отдала сестрицу Элизу на воспитание в деревню каким-то крестьянам, а прошло еще немного времени, и она успела столько наговорить королю о бедных принцах, что он больше и видеть их не хотел.

— Летите-ка подобру-поздорову на все четыре стороны! — сказала злая королева. — Летите большими птицами без голоса и промышляйте о себе сами!

Но она не могла сделать им такого зла, как бы ей хотелось, — они превратились в одиннадцать прекрасных диких лебедей, с криком вылетели из дворцовых окон и понеслись над парками и лесами.

Было раннее утро, когда они пролетали мимо избы, где спала еще крепким сном их сестрица Элиза. Они принялись летать над крышей, вытягивали свои гибкие шеи и хлопали крыльями, но никто не слышал и не видел их; так им пришлось улететь ни с чем. Высоко-высоко взвились они к самым облакам и полетели в большой темный лес, что тянулся до самого моря.

Бедняжечка Элиза стояла в крестьянской избе и играла зеленым листочком — других игрушек у нее не было; она проткнула в листе дырочку, смотрела сквозь нее на солнышко, и ей казалось, что она видит ясные глаза своих братьев; когда же теплые лучи солнца скользили по ее щеке, она вспоминала их нежные поцелуи.

Дни шли за днями, один как другой. Колыхал ли ветер розовые кусты, росшие возле дома, и шептал розам: "Есть ли кто-нибудь красивее вас?" — розы качали головками и говорили: "Элиза красивее". Сидела ли в воскресный день у дверей своего домика какая-нибудь старушка, читавшая псалтырь, а ветер переворачивал листы, говоря книге: "Есть ли кто набожнее тебя?" книга отвечала: "Элиза набожнее!" И розы и псалтырь говорили сущую правду.

Но вот Элизе минуло пятнадцать лет, и ее отправили домой. Увидав, какая она хорошенькая, королева разгневалась и возненавидела падчерицу. Она с удовольствием превратила бы ее в дикого лебедя, да нельзя было сделать этого сейчас же, потому что король хотел видеть свою дочь.

И вот рано утром королева пошла в мраморную, всю убранную чудными коврами и мягкими подушками купальню, взяла трех жаб, поцеловала каждую и сказала первой:

— Сядь Элизе на голову, когда она войдет в купальню; пусть она станет такою же тупой и ленивой, как ты! А ты сядь ей на лоб! — сказала она другой. — Пусть Элиза будет такой же безобразной, как ты, и отец не узнает ее! Ты же ляг ей на сердце! — шепнула королева третьей жабе. — Пусть она станет злонравной и мучиться от этого!

Затем она спустила жаб в прозрачную воду, и вода сейчас же вся позеленела. Позвав Элизу, королева раздела ее и велела ей войти в воду. Элиза послушалась, и одна жаба села ей на темя, другая на лоб, а третья на грудь; но Элиза даже не заметила этого, и, как только вышла из воды, по воде поплыли три красных мака. Если бы жабы не были отравлены поцелуем ведьмы, они превратились бы, полежав у Элизы на голове и на сердце, в красные розы; девушка была так набожна и невинна, что колдовство никак не могло подействовать на нее.

Увидав это, злая королева натерла Элизу соком грецкого ореха, так что она стала совсем коричневой, вымазала ей личико вонючей мазью и спутала ее чудные волосы. Теперь нельзя было и узнать хорошенькую Элизу. Даже отец ее испугался и сказал, что это не его дочь. Никто не признавал ее, кроме цепной собаки да ласточек, но кто же стал бы слушать бедных тварей!

Заплакала Элиза и подумала о своих выгнанных братьях, тайком ушла из дворца и целый день брела по полям и болотам, пробираясь к лесу. Элиза и сама хорошенько не знала, куда надо ей идти, но так истосковалась по своим братьям, которые тоже были изгнаны из родного дома, что решила искать их повсюду, пока не найдет.

Недолго пробыла она в лесу, как уже настала ночь, и Элиза совсем сбилась с дороги; тогда она улеглась на мягкий мох, прочла молитву на сон грядущий и склонила голову на пень. В лесу стояла тишина, воздух был такой теплый, в траве мелькали, точно зеленые огоньки, сотни светлячков, а когда Элиза задела рукой за какой-то кустик, они посыпались в траву звездным дождем.

Всю ночь снились Элизе братья: все они опять были детьми, играли вместе, писали грифелями на золотых досках и рассматривали чудеснейшую книжку с картинками, которая стоила полкоролевства. Но писали они на досках не черточки и нулики, как бывало прежде, — нет, они описывали все, что видели и пережили. Все картины в книжке были живые: птицы распевали, а люди сходили со страниц и разговаривали с Элизой и ее братьями; но стоило ей захотеть перевернуть лист, — они впрыгивали обратно, иначе в картинках вышла бы путаница.

Когда Элиза проснулась, солнышко стояло уже высоко; она даже не могла хорошенько видеть его за густою листвой деревьев, но отдельные лучи его пробирались между ветвями и бегали золотыми зайчиками по траве; от зелени шел чудный запах, а птички чуть не садились Элизе на плечи. Невдалеке слышалось журчание источника; оказалось, что тут бежало несколько больших ручьев, вливавшихся в пруд с чудным песчаным дном. Пруд был окружен живой изгородью, но в одном месте дикие олени проломали для себя широкий проход, и Элиза могла спуститься к самой воде. Вода в пруду была чистая и прозрачная; не шевели ветер ветвей деревьев и кустов, можно было бы подумать, что и деревья и кусты нарисованы на дне, так ясно они отражались в зеркале вод.

Увидав в воде свое лицо, Элиза совсем перепугалась, такое оно было черное и гадкое; и вот она зачерпнула горсть воды, потерла глаза и лоб, и опять заблестела ее белая нежная кожа. Тогда Элиза разделась совсем и вошла в прохладную воду. Такой хорошенькой принцессы поискать было по белу свету!

Одевшись и заплетя свои длинные волосы, она пошла к журчащему источнику, напилась воды прямо из пригоршни и потом пошла дальше по лесу, сама не зная куда. Она думала о своих братьях и надеялась, что бог не покинет ее: это он ведь повелел расти диким лесным яблокам, чтобы напитать ими голодных; он же указал ей одну из таких яблонь, ветви которой гнулись от тяжести плодов. Утолив голод, Элиза подперла ветви палочками и углубилась в самую чащу леса. Там стояла такая тишина, что Элиза слышала свои собственные шаги, слышала шуршанье каждого сухого листка, попадавшегося ей под ноги. Ни единой птички не залетало в эту глушь, ни единый солнечный луч не проскальзывал сквозь сплошную чащу ветвей. Высокие стволы стояли плотными рядами, точно бревенчатые стены; никогда еще Элиза не чувствовала себя такой одинокой.

Ночью стало еще темнее; во мху не светилось ни единого светлячка. Печально улеглась Элиза на траву, и вдруг ей показалось, что ветви над ней раздвинулись, и на нее глянул добрыми очами сам господь бог; маленькие ангелочки выглядывали из-за его головы и из-под рук.

Проснувшись утром, она и сама не знала, было ли то во сне или наяву. Отправившись дальше, Элиза встретила старушку с корзинкой ягод; старушка дала девушке горсточку ягод, а Элиза спросила ее, не проезжали ли тут, по лесу, одиннадцать принцев.

— Нет, — сказала старушка, — но вчера я видела здесь на реке одиннадцать лебедей в золотых коронах.

И старушка вывела Элизу к обрыву, под которым протекала река. По обоим берегам росли деревья, простиравшие навстречу друг другу свои длинные, густо покрытые листьями ветви. Те из деревьев, которым не удавалось сплести своих ветвей с ветвями их братьев на противоположном берегу, так вытягивались над водой, что корни их вылезали из земли, и они все же добивались своего.

Элиза простилась со старушкой и пошла к устью реки, впадавшей в открытое море.

И вот перед молодой девушкой открылось чудное безбрежное море, но на всем его просторе не виднелось ни одного паруса, не было ни единой лодочки, на которой бы она могла пуститься в дальнейший путь. Элиза посмотрела на бесчисленные валуны, выброшенные на берег морем, — вода отшлифовала их так, что они стали совсем гладкими и круглыми. Все остальные выброшенные морем предметы: стекло, железо и камни — тоже носили следы этой шлифовки, а между тем вода была мягче нежных рук Элизы, и девушка подумала: "Волны неустанно катятся одна за другой и наконец шлифуют самые твердые предметы. Буду же и я трудиться неустанно! Спасибо вам за науку, светлые быстрые волны! Сердце говорит мне, что когда-нибудь вы отнесете меня к моим милым братьям!"

На выброшенных морем сухих водорослях лежали одиннадцать белых лебединых перьев; Элиза собрала и связала их в пучок; на перьях еще блестели капли — росы или слез, кто знает? Пустынно было на берегу, но Элиза не чувствовала этого: море представляло собою вечное разнообразие; в несколько часов тут можно было насмотреться больше, чем в целый год где-нибудь на берегах пресных внутренних озер. Если на небо надвигалась большая черная туча и ветер крепчал, море как будто говорило: "Я тоже могу почернеть!" — начинало бурлить, волноваться и покрывалось белыми барашками. Если же облака были розоватого цвета, а ветер спал, — море было похоже на лепесток розы; иногда оно становилось зеленым, иногда белым; но какая бы тишь ни стояла в воздухе и как бы спокойно ни было само море, у берега постоянно было заметно легкое волнение, — вода тихо вздымалась, словно грудь спящего ребенка.

Когда солнце было близко к закату, Элиза увидала вереницу летевших к берегу диких лебедей в золотых коронах; всех лебедей было одиннадцать, и летели они один за другим, вытянувшись длинною белою лентой, Элиза взобралась наверх и спряталась за куст. Лебеди спустились недалеко от нее и захлопали своими большими белыми крыльями.

В ту же самую минуту, как солнце скрылось под водой, оперение с лебедей вдруг спало, и на земле очутились одиннадцать красавцев принцев, Элизиных братьев! Элиза громко вскрикнула; она сразу узнала их, несмотря на то, что они успели сильно измениться; сердце подсказало ей, что это они! Она бросилась в их объятия, называла их всех по именам, а они-то как обрадовались, увидав и узнав свою сестрицу, которая так выросла и похорошела. Элиза и ее братья смеялись и плакали и скоро узнали друг от друга, как скверно поступила с ними мачеха.

— Мы, братья, — сказал самый старший, — летаем в виде диких лебедей весь день, от восхода до самого заката солнечного; когда же солнце заходит, мы опять принимаем человеческий образ. Поэтому ко времени захода солнца мы всегда должны иметь под ногами твердую землю: случись нам превратиться в людей во время нашего полета под облаками, мы тотчас же упали бы с такой страшной высоты. Живем же мы не тут; далеко-далеко за морем лежит такая же чудная страна, как эта, но дорога туда длинна, приходится перелетать через все море, а по пути нет ни единого острова, где бы мы могли провести ночь. Только по самой середине моря торчит небольшой одинокий утес, на котором мы кое-как и можем отдохнуть, тесно прижавшись друг к другу. Если море бушует, брызги воды перелетают даже через наши головы, но мы благодарим бога и за такое пристанище: не будь его, нам вовсе не удалось бы навестить нашей милой родины — и теперь-то для этого перелета нам приходится выбирать два самых длинных дня в году. Лишь раз в год позволено нам прилетать на родину; мы можем оставаться здесь одиннадцать дней и летать над этим большим лесом, откуда нам виден дворец, где мы родились и где живет наш отец, и колокольня церкви, где покоится наша мать. Тут даже кусты и деревья кажутся нам родными; тут по равнинам по-прежнему бегают дикие лошади, которых мы видели в дни нашего детства, а угольщики по-прежнему поют те песни, под которые мы плясали детьми. Тут наша родина, сюда тянет нас всем сердцем, и здесь-то мы нашли тебя, милая, дорогая сестричка! Два дня еще можем мы пробыть здесь, а затем должны улететь за море, в чужую страну! Как же нам взять тебя с собой? У нас нет ни корабля, ни лодки!

— Как бы мне освободить вас от чар? — спросила братьев сестра.

Так они проговорили почти всю ночь и задремали только на несколько часов.

http://img-fotki.yandex.ru/get/9309/157060903.1a9/0_fb1cf_2eec174_L.jpg

Элиза проснулась от шума лебединых крыл. Братья опять стали птицами и летали в воздухе большими кругами, а потом и совсем скрылись из виду. С Элизой остался только самый младший из братьев; лебедь положил свою голову ей на колени, а она гладила и перебирала его перышки. Целый день провели они вдвоем, к вечеру же прилетели и остальные, и когда солнце село, все вновь приняли человеческий образ.

— Завтра мы должны улететь отсюда и сможем вернуться не раньше будущего года, но тебя мы не покинем здесь! — сказал младший брат. — Хватит ли у тебя мужества улететь с нами? Мои руки довольно сильны, чтобы пронести тебя через лес, — неужели же мы все не сможем перенести тебя на крыльях через море?

— Да, возьмите меня с собой! — сказала Элиза.

Всю ночь провели они за плетеньем сетки из гибкого лозняка и тростника; сетка вышла большая и прочная; в нее положили Элизу. Превратившись на восходе солнца в лебедей, братья схватили сетку клювами и взвились с милой, спавшей крепким сном, сестрицей к облакам. Лучи солнца светили ей прямо в лицо, поэтому один из лебедей полетел над ее головой, защищая ее от солнца своими широкими крыльями.

Они были уже далеко от земли, когда Элиза проснулась, и ей показалось, что она видит сон наяву, так странно было ей лететь по воздуху. Возле нее лежали ветка с чудесными спелыми ягодами и пучок вкусных кореньев; их набрал и положил к ней самый младший из братьев, и она благодарно улыбнулась ему, — сна догадалась, что это он летел над ней и защищал ее от солнца своими крыльями.

Высоко-высоко летели они, так что первый корабль, который они увидели в море, показался им плавающею на воде чайкой. В небе позади них стояло большое облако — настоящая гора! — и на нем Элиза увидала движущиеся исполинские тени одиннадцати лебедей и свою собственную. Вот была картина! Таких ей еще не приходилось видеть! Но по мере того как солнце подымалось выше и облако оставалось все дальше и дальше позади, воздушные тени мало-помалу исчезли.

Целый день летели лебеди, как пущенная из лука стрела, но все-таки медленнее обыкновенного; теперь ведь они несли сестру. День стал клониться к вечеру, поднялась непогода; Элиза со страхом следила за тем, как опускалось солнце, одинокого морского утеса все еще не было видно. Вот ей показалось, что лебеди как-то усиленно машут крыльями. Ах, это она была виной того, что они не могли лететь быстрее! Зайдет солнце, — они станут людьми, упадут в море и утонут! И она от всего сердца стала молиться богу, но утес все не показывался. Черная туча приближалась, сильные порывы ветра предвещали бурю, облака собрались в сплошную грозную свинцовую волну, катившуюся по небу; молния сверкала за молнией.

Одним своим краем солнце почти уже касалось воды; сердце Элизы затрепетало; лебеди вдруг полетели вниз с неимоверною быстротой, и девушка подумала уже, что все они падают; но нет, они опять продолжали лететь. Солнце наполовину скрылось под водой, и тогда только Элиза увидала под собой утес, величиною не больше тюленя, высунувшего из воды голову. Солнце быстро угасало; теперь оно казалось только небольшою блестящею звездочкой; но вот лебеди ступили ногой на твердую почву, и солнце погасло, как последняя искра догоревшей бумаги. Элиза увидела вокруг себя братьев, стоявших рука об руку; все они едва умещались на крошечном утесе. Море бешено билось об него и окатывало их целым дождем брызг; небо пылало от молний, и ежеминутно грохотал гром, но сестра и братья держались за руки и пели псалом, вливавший в их сердца утешение и мужество.

На заре буря улеглась, опять стало ясно и тихо; с восходом солнца лебеди с Элизой полетели дальше. Море еще волновалось, и они видели с высоты, как плыла по темно-зеленой воде, точно несметные стаи лебедей, белая пена.

Когда солнце поднялось выше, Элиза увидала перед собой как бы плавающую в воздухе гористую страну с массами блестящего льда на скалах; между скалами возвышался огромный замок, обвитый какими-то смелыми воздушными галереями из колонн; внизу под ним качались пальмовые леса и роскошные цветы, величиною с мельничные колеса. Элиза спросила, не это ли та страна, куда они летят, но лебеди покачали головами: она видела перед собой чудный, вечно изменяющийся облачный замок Фата-Морганы; туда они не смели принести ни единой человеческой души. Элиза опять устремила свой взор на замок, и вот горы, леса и замок сдвинулись вместе, и из них образовались двадцать одинаковых величественных церквей с колокольнями и стрельчатыми окнами. Ей показалось даже, что она слышит звуки органа, но это шумело море. Теперь церкви были совсем близко, но вдруг превратились в целую флотилию кораблей; Элиза вгляделась пристальнее и увидела, что это просто морской туман, подымавшийся над водой. Да, перед глазами у нее были вечно сменяющиеся воздушные образы и картины! Но вот, наконец, показалась и настоящая земля, куда они летели. Там возвышались чудные горы, кедровые леса, города и замки.

Задолго до захода солнца Элиза сидела на скале перед большою пещерой, точно обвешанной вышитыми зелеными коврами — так обросла она нежно-зелеными ползучими растениями.

— Посмотрим, что приснится тебе тут ночью! — сказал младший из братьев и указал сестре ее спальню.

— Ах, если бы мне приснилось, как освободить вас от чар! — сказала она, и эта мысль так и не выходила у нее из головы.

Элиза стала усердно молиться Богу и продолжала свою молитву даже во сне. И вот ей пригрезилось, что она летит высоко-высоко по воздуху к замку Фата-Морганы и что фея сама выходит ей навстречу, такая светлая и прекрасная, но в то же время удивительно похожая на ту старушку, которая дала Элизе в лесу ягод и рассказала о лебедях в золотых коронах.

— Твоих братьев можно спасти, — сказала она. — Но хватит ли у тебя мужества и стойкости? Вода мягче твоих нежных рук и все-таки шлифует камни, но она не ощущает боли, которую будут ощущать твои пальцы; у воды нет сердца, которое бы стало изнывать от страха и муки, как твое. Видишь, у меня в руках крапива? Такая крапива растет здесь возле пещеры, и только она, да еще та крапива, что растет на кладбищах, может тебе пригодиться; заметь же ее! Ты нарвешь этой крапивы, хотя твои руки покроются волдырями от ожогов; потом разомнешь ее ногами, ссучишь из полученного волокна длинные нити, затем сплетешь из них одиннадцать рубашек-панцирей с длинными рукавами и набросишь их на лебедей; тогда колдовство исчезнет. Но помни, что с той минуты, как ты начнешь свою работу, и до тех пор, пока не окончишь ее, хотя бы она длилась целые годы, ты не должна говорить ни слова. Первое же слово, которое сорвется у тебя с языка, пронзит сердца твоих братьев, как кинжалом. Их жизнь и смерть будут в твоих руках! Помни же все это!

И фея коснулась ее руки жгучею крапивой; Элиза почувствовала боль, как от ожога, и проснулась. Был уже светлый день, и рядом с ней лежал пучок крапивы, точно такой же, как та, которую она видела сейчас во сне. Тогда она упала на колени, поблагодарила Бога и вышла из пещеры, чтобы сейчас же приняться за работу.

Своими нежными руками рвала она злую, жгучую крапиву, и руки ее покрывались крупными волдырями, но она с радостью переносила боль: только бы удалось ей спасти милых братьев! Потом она размяла крапиву голыми ногами и стала сучить зеленое волокно.

С заходом солнца явились братья и очень испугались, видя, что она стала немой. Они думали, что это новое колдовство их злой мачехи, но. Взглянув на ее руки, поняли они, что она стала немой ради их спасения. Самый младший из братьев заплакал; слезы его падали ей на руки, и там, куда упадала слезинка, исчезали жгучие волдыри, утихала боль.

Ночь Элиза провела за своей работой; отдых не шел ей на ум; она думала только о том, как бы поскорее освободить своих милых братьев. Весь следующий день, пока лебеди летали, она оставалась одна-одинешенька, но никогда еще время не бежало для нее с такой быстротой. Одна рубашка-панцирь была готова, и девушка принялась за следующую.

Вдруг в горах послышались звуки охотничьих рогов; Элиза испугалась; звуки все приближались, затем раздался лай собак. Девушка скрылась в пещеру, связала всю собранную ею крапиву в пучок и села на него.

В ту же минуту из-за кустов выпрыгнула большая собака, за ней другая и третья; они громко лаяли и бегали взад и вперед. Через несколько минут у пещеры собрались все охотники; самый красивый из них был король той страны; он подошел к Элизе — никогда еще не встречал он такой красавицы!

— Как ты попала сюда, прелестное дитя? — спросил он, но Элиза только покачала головой; она ведь не смела говорить: от ее молчания зависела жизнь и спасение ее братьев. Руки свои Элиза спрятала под передник, чтобы король не увидал, как она страдает.

— Пойдем со мной! — сказал он. — Здесь тебе нельзя оставаться! Если ты так добра, как хороша, я наряжу тебя в шелк и бархат, надену тебе на голову золотую корону, и ты будешь жить в моем великолепном дворце! — И он посадил ее на седло перед собой; Элиза плакала и ломала себе руки, но король сказал: — Я хочу только твоего счастья. Когда-нибудь ты сама поблагодаришь меня!

И повез ее через горы, а охотники скакали следом.

К вечеру показалась великолепная столица короля, с церквами и куполами, и король привел Элизу в свой дворец, где в высоких мраморных покоях журчали фонтаны, а стены и потолки были украшены живописью. Но Элиза не смотрела ни на что, плакала и тосковала; безучастно отдалась она в распоряжение прислужниц, и те надели на нее королевские одежды, вплели ей в волосы жемчужные нити и натянули на обожженные пальцы тонкие перчатки.

Богатые уборы так шли к ней, она была в них так ослепительно хороша, что весь двор преклонился перед ней, а король провозгласил ее своей невестой, хотя архиепископ и покачивал головой, нашептывая королю, что лесная красавица, должно быть, ведьма, что она отвела им всем глаза и околдовала сердце короля.

Король, однако, не стал его слушать, подал знак музыкантам, велел вызвать прелестнейших танцовщиц и подавать на стол дорогие блюда, а сам повел Элизу через благоухающие сады в великолепные покои, она же оставалась по-прежнему грустною и печальною. Но вот король открыл дверцу в маленькую комнатку, находившуюся как раз возле ее спальни. Комнатка вся была увешана зелеными коврами и напоминала лесную пещеру, где нашли Элизу; на полу лежала связка крапивного волокна, а на потолке висела сплетенная Элизой рубашка-панцирь; все это, как диковинку, захватил с собой из леса один из охотников.

— Вот тут ты можешь вспоминать свое прежнее жилище! — сказал король.

— Тут и работа твоя; может быть, ты пожелаешь иногда поразвлечься среди всей окружающей тебя пышности воспоминаниями о прошлом!

Увидав дорогую ее сердцу работу, Элиза улыбнулась и покраснела; она подумала о спасении братьев и поцеловала у короля руку, а он прижал ее к сердцу и велел звонить в колокола по случаю своей свадьбы. Немая лесная красавица стала королевой.

Архиепископ продолжал нашептывать королю злые речи, но они не доходили до сердца короля, и свадьба состоялась. Архиепископ сам должен был надеть на невесту корону; с досады он так плотно надвинул ей на лоб узкий золотой обруч, что всякому стало бы больно, но она даже не обратила на это внимания: что значила для нее телесная боль, если сердце ее изнывало от тоски и жалости к милым братьям! Губы ее попрежнему были сжаты, ни единого слова не вылетело из них — она знала, что от ее молчания зависит жизнь братьев, — зато в глазах светилась горячая любовь к доброму красивому королю, который делал все, чтобы только порадовать ее. С каждым днем она привязывалась к нему все больше и больше. О! Если бы она могла довериться ему, высказать ему свои страдания, но — увы! — она должна была молчать, пока не окончит своей работы. По ночам она тихонько уходила из королевской спальни в свою потаенную комнатку, похожую на пещеру, и плела там одну рубашку-панцирь за другой, но когда принялась уже за седьмую, у нее вышло все волокно.

Она знала, что может найти такую крапиву на кладбище, но ведь она должна была рвать ее сама; как же быть?

"О, что значит телесная боль в сравнении с печалью, терзающею мое сердце! — думала Элиза. — Я должна решиться! Господь не оставит меня!"

Сердце ее сжималось от страха, точно она шла на дурное дело, когда пробиралась лунною ночью в сад, а оттуда по длинным аллеям и пустынным улицам на кладбище. На широких могильных плитах сидели отвратительные ведьмы; они сбросили с себя лохмотья, точно собирались купаться, разрывали своими костлявыми пальцами свежие могилы, вытаскивали оттуда тела и пожирали их. Элизе пришлось пройти мимо них, и они так и таращили на нее свои злые глаза — но она сотворила молитву, набрала крапивы и вернулась домой.

Лишь один человек не спал в ту ночь и видел ее — архиепископ; теперь он убедился, что был прав, подозревая королеву, итак, она была ведьмой и потому сумела околдовать короля и весь народ.

Когда король пришел к нему в исповедальню, архиепископ рассказал ему о том, что видел и что подозревал; злые слова так и сыпались у него с языка, а резные изображения святых качали головами, точно хотели сказать: "Неправда, Элиза невинна!" Но архиепископ перетолковывал это по-своему, говоря, что и святые свидетельствуют против нее, неодобрительно качая головами. Две крупные слезы покатились по щекам короля, сомнение и отчаяние овладели его сердцем. Ночью он только притворился, что спит, на самом же деле сон бежал от него. И вот он увидел, что Элиза встала и скрылась из спальни; в следующие ночи повторилось то же самое; он следил за ней и видел, как она исчезала в своей потаенной комнатке.

Чело короля становилось все мрачнее и мрачнее; Элиза замечала это, но не понимала причины; сердце ее ныло от страха и от жалости к братьям; на королевский пурпур катились горькие слезы, блестевшие, как алмазы, а люди, видевшие ее богатые уборы, желали быть на месте королевы! Но скоро-скоро конец ее работе; недоставало всего одной рубашки, и взором и знаками попросила его уйти; в эту ночь ей ведь нужно было кончить свою работу, иначе пропали бы задаром все ее страдания, и слезы, и бессонные ночи! Архиепископ ушел, понося ее бранными словами, но бедняжка Элиза знала, что она невинна, и продолжала работать.

Чтобы хоть немножко помочь ей, мышки, шмыгавшие по полу, стали собирать и приносить к ее ногам разбросанные стебли крапивы, а дрозд, сидевший за решетчатым окном, утешал ее своею веселою песенкой.

На заре, незадолго до восхода солнца, у дворцовых ворот появились одиннадцать братьев Элизы и потребовали, чтобы их впустили к королю. Им отвечали, что этого никак нельзя: король еще спал и никто не смел его беспокоить. Они продолжали просить, потом стали угрожать; явилась стража, а затем вышел и сам король узнать, в чем дело. Но в эту минуту взошло солнце, и никаких братьев больше не было — над дворцом взвились одиннадцать диких лебедей.

Народ валом повалил за город посмотреть, как будут жечь ведьму. Жалкая кляча везла телегу, в которой сидела Элиза; на нее накинули плащ из грубой мешковины; ее чудные длинные волосы были распущены по плечам, в лице не было ни кровинки, губы тихо шевелились, шепча молитвы, а пальцы плели зеленую пряжу. Даже по дороге к месту казни не выпускала она из рук начатой работы; десять рубашек-панцирей лежали у ее ног совсем готовые, одиннадцатую она плела. Толпа глумилась над нею.

— Посмотрите на ведьму! Ишь, бормочет! Небось не молитвенник у нее в руках — нет, все возится со своими колдовскими штуками! Вырвем-ка их у нее да разорвем в клочки.

И они теснились вокруг нее, собираясь вырвать из ее рук работу, как вдруг прилетели одиннадцать белых лебедей, сели по краям телеги и шумно захлопали своими могучими крыльями. Испуганная толпа отступила.

— Это знамение небесное! Она невинна, — шептали многие, но не смели сказать этого вслух.

Палач схватил Элизу за руку, но она поспешно набросила на лебедей одиннадцать рубашек, и... перед ней встали одиннадцать красавцев принцев, только у самого младшего не хватало одной руки, вместо нее было лебединое крыло: Элиза не успела докончить последней рубашки, и в ней недоставало одного рукава.

— Теперь я могу говорить! — сказала она. — Я невинна!

http://s50.radikal.ru/i128/1108/10/9a6d2d0ebd7d.jpg
иллюстрация Антона Ломаева

И народ, видевший все, что произошло, преклонился перед ней, как перед святой, но она без чувств упала в объятия братьев — так подействовали на нее неустанное напряжение сил, страх и боль.

— Да, она невинна! — сказал самый старший брат и рассказал все, как было; и пока он говорил, в воздухе распространилось благоухание, точно от множества роз, — это каждое полено в костре пустило корни и ростки, и образовался высокий благоухающий куст, покрытый красными розами. На самой же верхушке куста блестел, как звезда, ослепительно белый цветок. Король сорвал его, положил на грудь Элизы, и она пришла в себя на радость и на счастье!

Все церковные колокола зазвонили сами собой, птицы слетелись целыми стаями, и ко дворцу потянулось такое свадебное шествие, какого не видал еще ни один король!

0

43

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Лён (Hørren, 1848)

http://vseskazki.su/images/len.png
Лён цвёл чудесными голубенькими цветочками, мягкими и нежными, как крылья мотыльков, даже еще нежнее! Солнце ласкало его, дождь поливал, и льну это было так же полезно и приятно, как маленьким детям, когда мать сначала умоет их, а потом поцелует, дети от этого хорошеют, хорошел и лен.

— Все говорят, что я уродился на славу! — сказал лен. — Говорят, что я еще вытянусь, и потом из меня выйдет отличный кусок холста! Ах, какой я счастливый! Право, я счастливее всех! Это так приятно, что и я пригожусь на что-нибудь! Солнышко меня веселит и оживляет, дождичек питает и освежает! Ах, я так счастлив, так счастлив! Я счастливее всех!

— Да, да, да! — сказали колья изгороди. — Ты еще не знаешь света, а мы так вот знаем, — вишь, какие мы сучковатые!

И они жалобно заскрипели:

Оглянуться не успеешь,

Как уж песенке конец!

— Вовсе не конец! — сказал лен, — И завтра опять будет греть солнышко, опять пойдет дождик! Я чувствую, что расту и цвету! Я счастливее всех на свете!

Но вот раз явились люди, схватили лен за макушку и вырвали с корнем. Больно было! Потом его положили в воду, словно собирались утопить, а после того держали над огнем, будто хотели изжарить. Ужас что такое!

— Не вечно же нам жить в свое удовольствие! — сказал лен. — Приходится и потерпеть. Зато поумнеешь!

Но льну приходилось уж очень плохо. Чего-чего только с ним не делали: и мяли, и тискали, и трепали, и чесали — да просто всего и не упомнишь! Наконец, он очутился на прялке. Жжж! Тут уж поневоле все мысли вразброд пошли!

"Я ведь так долго был несказанно счастлив! — думал он во время этих мучений. — Что ж, надо быть благодарным и за то хорошее, что выпало нам на долю! Да, надо, надо!.. Ох!"

И он повторял то же самое, даже попав на ткацкий станок. Но вот наконец из него вышел большой кусок великолепного холста. Весь лен до последнего стебелька пошел на этот кусок.

— Но ведь это же бесподобно! Вот уж не думал, не гадал-то! Как мне, однако, везет! А колья-то все твердили: "Оглянуться не успеешь, как уж песенке конец!" Много они смыслили, нечего сказать! Песенке вовсе не конец! Она только теперь и начинается. Вот счастье-то! Да, если мне и пришлось пострадать немножко, то зато теперь из меня и вышло кое-что. Нет, я счастливее всех на свете! Какой я теперь крепкий, мягкий, белый и длинный! Это небось получше, чем просто расти или даже цвести в поле! Там никто за мною не ухаживал, воду я только и видал, что в дождик, а теперь ко мне приставили прислугу, каждое утро меня переворачивают на другой бок, каждый вечер поливают из лейки! Сама пасторша держала надо мною речь и сказала, что во всем околотке не найдется лучшего куска! Ну, можно ли быть счастливее меня!

Холст взяли в дом, и он попал под ножницы. Ну, и досталось же ему! Его и резали, и кроили, и кололи иголками — да, да! Нельзя сказать, чтобы это было приятно! Зато из холста вышло двенадцать пар... таких принадлежностей туалета, которые не принято называть в обществе, но в которых все нуждаются. Целых двенадцать пар вышло!

— Так вот когда только из меня вышло кое-что! Вот каково было мое назначение! Да ведь это же просто благодать! Теперь и я приношу пользу миру, а в этом ведь вся и суть, в этом-то вся и радость жизни! Нас двенадцать пар, но все же мы одно целое, мы — дюжина! Вот так счастье!

Прошли года, и белье износилось.

— Всему на свете бывает конец! — сказало оно. — Я бы и радо было послужить еще, но невозможное невозможно!

И вот белье разорвали на тряпки. Они было уже думали, что им совсем пришел конец, так их принялись рубить, мять, варить, тискать... Ан, глядь — они превратились в тонкую белую бумагу!

— Нет, вот сюрприз так сюрприз! — сказала бумага. — Теперь я тоньше прежнего, и на мне можно писать. Чего только на мне не напишут! Какое счастье!

И на ней написали чудеснейшие рассказы. Слушая их, люди становились добрее и умнее, — так хорошо и умно они были написаны. Какое счастье, что люди смогли их прочитать!

— Ну, этого мне и во сне не снилось, когда я цвела в поле голубенькими цветочками! — говорила бумага. — И могла ли я в то время думать, что мне выпадет на долю счастье нести людям радость и знания! Я все еще не могу прийти в себя от счастья! Самой себе не верю! Но ведь это так! Господь бог знает, что сама я тут ни при чем, я старалась только по мере слабых сил своих не даром занимать место! И вот он ведет меня от одной радости и почести к другой! Всякий раз, как я подумаю: "Ну, вот и песенке конец", — тут-то как раз и начинается для меня новая, еще высшая, лучшая жизнь! Теперь я думаю отправиться в путь-дорогу, обойти весь свет, чтобы все люди могли прочесть написанное на мне! Так ведь и должно быть! Прежде у меня были голубенькие цветочки, теперь каждый цветочек расцвел прекраснейшею мыслью! Счастливее меня нет никого на свете!

Но бумага не отправилась в путешествие, а попала в типографию, и все, что на ней было написано, перепечатали в книгу, да не в одну, а в сотни, тысячи книг. Они могли принести пользу и доставить удовольствие бесконечно большему числу людей, нежели одна та бумага, на которой были написаны рассказы: бегая по белу свету, она бы истрепалась на полпути.

"Да, конечно, так дело-то будет вернее! — подумала исписанная бумага. — Этого мне и в голову не приходило! Я останусь дома отдыхать, и меня будут почитать, как старую бабушку! На мне ведь все написано, слова стекали с пера прямо на меня! Я останусь, а книги будут бегать по белу свету! Вот это дело! Нет, как я счастлива, как я счастлива!

Тут все отдельные листы бумаги собрали, связали вместе и положили на полку.

— Ну, можно теперь и опочить на лаврах! — сказала бумага. Не мешает тоже собраться с мыслями и сосредоточиться! Теперь только я поняла как следует, что во мне есть! А познать себя самое — большой шаг вперед. Но что же будет со мной потом? Одно я знаю — что непременно двинусь вперед! Все на свете постоянно идет вперед, к совершенству.

В один прекрасный день бумагу взяли да и сунули в плиту; ее решили сжечь, так как ее нельзя было продать в мелочную лавочку на обертку масла и сахара.

Дети обступили плиту; им хотелось посмотреть, как бумага вспыхнет и как потом по золе начнут перебегать и потухать одна за другою шаловливые, блестящие искорки! Точь-в-точь ребятишки бегут домой из школы! После всех выходит учитель — это последняя искра. Но иногда думают, что он уже вышел — ан нет! Он выходит еще много времени спустя после самого последнего школьника!

И вот огонь охватил бумагу. Как она вспыхнула!

— Уф! — сказала она и в ту же минуту превратилась в столб пламени, которое взвилось в воздух высоко-высоко, лен никогда не мог поднять так высоко своих голубеньких цветочных головок, и пламя сияло таким ослепительным блеском, каким никогда не сиял белый холст. Написанные на бумаге буквы в одно мгновение зарделись, и все слова и мысли обратились в пламя!

— Теперь я взовьюсь прямо к солнцу! — сказало пламя, словно тысячами голосов зараз, и взвилось в трубу. А в воздухе запорхали крошечные незримые существа, легче, воздушное пламени, из которого родились. Их было столько же, сколько когда-то было цветочков на льне. Когда пламя погасло, они еще раз проплясали по черной золе, оставляя на ней блестящие следы в виде золотых искорок. Ребятишки выбежали из школы, за ними вышел и учитель; любо было поглядеть на них! И дети запели над мертвою золой:

Оглянуться не успеешь,

Как уж песенке конец!

Но незримые крошечные существа говорили:

— Песенка никогда не кончается — вот что самое чудесное! Мы знаем это, и потому мы счастливее всех!

Но дети не расслышали ни одного слова, а если б и расслышали — не поняли бы.
Да и не надо! Не все же знать детям!http://vseskazki.su/images/len.png

0

44

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Тень (сказка)

http://sd.uploads.ru/t/nV42A.jpg
Вот уж где жжет солнце - так это в жарких странах! Люди загорают там до того, что становятся краснокожими, а в самых жарких странах - делаются неграми. Но мы поговорим пока только о жарких странах; сюда приехал из холодных стран один ученый. Он было думал и тут бегать по городу, как у себя на родине, да скоро отучился от этого и, как все благоразумные люди, стал сидеть весь день дома с плотно закрытыми ставнями и дверями. Можно было подумать, что весь дом спит или что никого нет дома. Узкая улица, застроенная высокими домами, жарилась на солнце с утра до вечера; просто сил никаких не было терпеть эту жару! Ученому, приехавшему из холодных стран, - он был человек умный и молодой еще, - казалось, будто он сидит в раскаленной печке. Жара сильно влияла на его здоровье; он исхудал, и даже тень его как-то вся съежилась, стала куда меньше, чем была в холодных странах; жара повлияла и на нее. Оба они - и ученый и тень - оживали только с наступлением вечера.
И, право, любо было посмотреть на них! Как только в комнате зажигали огонь, тень растягивалась во всю стену, захватывала даже часть потолка - ей ведь надо было потянуться хорошенько, чтобы расправить члены и вновь набраться сил. Ученый выходил на балкон и тоже потягивался, чтобы порасправить члены, любовался ясным вечерним небом, в котором зажигались золотые звездочки, и чувствовал, что вновь возрождается к жизни. На всех других балконах - а в жарких странах перед каждым окном балкон - тоже виднелись люди; дышать воздухом все же необходимо - даже тем, кого солнце сделало краснокожим. Оживление царило и внизу, на тротуарах улицы, и вверху, на балконах. Башмачники, портные и другой рабочий люд - все высыпали на улицу, выносили туда столы и стулья и зажигали свечи. Жизнь закипала всюду; улицы освещались тысячами огней, люди - кто пел, кто разговаривал с соседом, по тротуарам двигалась масса гуляющих, по мостовой катились экипажи, тут пробирались, позванивая колокольчиками, вьючные ослы, там тянулась с пением псалмов похоронная процессия, слышался треск хлопушек, бросаемых на мостовую уличными мальчишками, раздавался звон колоколов… Да, жизнь так и била ключом повсюду! Тихо было лишь в одном доме, стоявшем как раз напротив того, где жил ученый. Дом не был, однако, нежилым: на балконе красовались чудесные цветы; без поливки они не могли бы цвести так пышно, кто-нибудь да поливал их - стало быть, в доме кто-то жил. Выходившая на балкон дверь тоже отворялась по вечерам, но в самих комнатах было всегда темно, по крайней мере в первой. Из задних же комнат слышалась музыка. Ученый находил ее дивно-прекрасною, но ведь может статься, что ему это только так казалось: по его мнению, здесь, в жарких странах, и все было прекрасно; одна беда - солнце! Хозяин дома, где жил ученый, сказал, что и он не знает, кто живет в соседнем доме: там никогда не показывалось ни единой живой души; что же до музыки, то он находил ее страшно скучною.
- Словно кто сидит и долбит все одну и ту же пьесу. Дело не идет на лад, а он продолжает, дескать, - «добьюсь своего!» Напрасно, однако, старается, ничего не выходит!
Раз ночью ученый проснулся; дверь на балкон стояла отворенною, и ветер распахнул портьеры; ученый взглянул на противоположный дом, и ему показалось, что балкон озарен каким-то диковинным сиянием; цветы горели чудными разноцветными огнями, а между цветами стояла стройная, прелестная девушка, тоже, казалось, окруженная сиянием. Весь этот блеск и свет так и резнул широко раскрытые со сна глаза ученого. Он вскочил и тихонько подошел к двери, но девушка уже исчезла, блеск и свет - тоже. Цветы больше не горели огнями, а стояли себе преспокойно, как всегда. Дверь из передней комнаты на балкон была полуотворена, и из глубины дома неслись нежные, чарующие звуки музыки, которые хоть кого могли унести в царство сладких грез и мечтаний!..
Все это было похоже на какое-то колдовство! Кто же там жил? Где, собственно, был вход в дом? Весь нижний этаж был занят магазинами - не через них же постоянно ходили жильцы!
Однажды вечером ученый сидел на своем балконе; в комнате позади него горела свечка, и вполне естественно, что тень его расположилась на стене противоположного дома; она даже поместилась на самом балконе, как раз между цветами; стоило шевельнуться ученому - шевелилась и тень, - это она умеет.
- Право, моя тень - единственное видимое существо в том доме! - сказал ученый. - Ишь, как славно уселась между цветами! А дверь-то ведь полуотворена; вот бы тени догадаться войти туда, высмотреть все, потом вернуться и рассказать обо всем мне! Да, следовало бы и тебе быть полезною! - сказал он шутя и затем добавил: - Ну-с, не угодно ли пойти туда! Ну? Идешь? - И он кивнул своей тени головой, тень тоже ответила кивком. - Ну и ступай! Только смотри не пропади там!
С этими словами ученый встал, тень его, сидевшая на противоположном балконе, - тоже; ученый повернулся - повернулась и тень, и если бы кто-нибудь внимательно наблюдал за ними в это время, то увидел бы, как тень скользнула в полуотворенную балконную дверь загадочного дома, когда ученый ушел с балкона в комнату и задвинул за собой портьеры.
Утром ученый пошел в кондитерскую напиться кофе и почитать газеты.
- Что это значит? - сказал он, выйдя на солнце. - У меня нет тени! Так она в самом деле ушла вчера вечером и не вернулась? Довольно-таки неприятная история!
И он рассердился, не столько потому, что тень ушла, сколько потому, что вспомнил известную историю о человеке без тени,170 которую знали все и каждый на его родине, в холодных странах; вернись он теперь туда и расскажи свою историю, все сказали бы, что он пустился подражать другим, а он вовсе в этом не нуждался. Поэтому он решил даже не заикаться о происшествии с тенью и умно сделал.
Вечером он опять вышел на балкон и поставил свечку позади себя, зная, что тень всегда старается загородиться от света своим господином; выманить этим маневром тень ему, однако, не удалось. Он и садился и выпрямлялся во весь рост - тень все не являлась. Он несколько раз кашлянул, но и это не помогло.
Досадно было, но, к счастью, в жарких странах все растет и созревает необыкновенно быстро, и вот через неделю ученый, выйдя на солнце, заметил к своему величайшему удовольствию, что от ног его начала расти новая тень, - должно быть, корни-то старой остались. Через три недели у него была уже довольно сносная тень, которая во время обратного путешествия ученого на родину подросла еще и под конец стала уже такою большою и длинною, что хоть убавляй.
Ученый вернулся домой и стал писать книги, в которых говорилось об истине, добре и красоте. Так шли дни и годы, прошло много лет.
Раз вечером, когда он сидел у себя дома, послышался тихий стук в дверь.
- Войдите! - сказал он, но никто не входил; тогда он отворил дверь сам - перед ним стоял невероятно худой человек; одет он был, впрочем, очень элегантно, как знатный господин.
- С кем имею честь говорить? - спросил ученый.
- Я так и думал, - сказал элегантный господин, - что вы не узнаете меня! Я обрел телесность, обзавелся плотью и платьем! Вы, конечно, и не предполагали встретить меня когда-нибудь таким благоденствующим. Но неужели вы все еще не узнаете свою бывшую тень? Да, вы, пожалуй, думали, что я уже не вернусь больше? Мне очень повезло с тех пор, как я расстался с вами. Я во всех отношениях завоевал себе прочное положение в свете и могу откупиться от службы, когда пожелаю!
При этих словах он забренчал целою связкой дорогих брелоков, висевших на цепочке для часов, а потом начал играть толстою золотою цепью, которую носил на шее. Пальцы его так и блестели бриллиантовыми перстнями! И золото и камни были настоящие, а не поддельные!
- Я просто в себя не могу прийти от удивления! - сказал ученый. - Что это такое?
- Да, явление не совсем обыкновенное, это правда! - сказала тень. - Но вы ведь сами не принадлежите к числу обыкновенных людей, а я, как вы знаете, с детства ходил по вашим стопам. Как только вы нашли, что я достаточно созрел для того, чтобы зажить самостоятельно, я и пошел своею дорогой, добился, как видите, полного благосостояния, да вот взгрустнулось что-то по вас, захотелось повидаться с вами, пока вы еще не умерли - вы ведь должны же умереть! - и кстати решил взглянуть еще разок на эти края. Всегда ведь сохраняешь любовь к своей родине!.. Я знаю, что у вас теперь новая тень; скажите, не должен ли я что-нибудь ей или вам? Только скажите слово - и я заплачу.
- Нет, так это в самом деле ты?! - вскричал ученый. - Вот диво, так диво! Никогда бы я не поверил, что моя старая тень вернется ко мне, да еще человеком!
- Скажите же мне, не должен ли я вам? - спросила опять тень. - Мне не хотелось бы быть у кого-нибудь в долгу!
- Что за разговоры! - сказал ученый. - Какой там долг! Ты вполне свободен! Я несказанно рад твоему счастью! Садись же, старый дружище, и расскажи мне, как все это вышло и что ты увидел в том доме напротив?
- Сейчас расскажу! - сказала тень и уселась. - Но с условием, что вы дадите мне слово не говорить никому здесь, в городе, - где бы вы меня ни встретили, - что я был когда-то вашею тенью! Я ведь собираюсь жениться! Я в состоянии содержать и не одну семью!
- Будь спокоен! - сказал ученый. - Никто не будет знать, кто ты, собственно, такой! Вот моя рука! Даю тебе слово!
- Беру твое слово! - откликнулась тень.
Вообще же ученому оставалось только удивляться, как много было в ней человеческого, начиная с самого платья: черная пара из тонкого сукна, на ногах лакированные сапоги, а в руках цилиндр, который мог складываться, так что от него оставалось только донышко да поля; о брелоках, золотой цепочке и бриллиантовых перстнях мы уже говорили. Да, тень была одета превосходно, и это-то, собственно, и придавало ей вид настоящего человека.
- Теперь я расскажу! - сказала тень и придавила ногами в лакированных сапогах рукав новой тени ученого, которая, как собачка, лежала у его ног.
Зачем она это сделала, из высокомерия ли, или, может быть, в надежде приклеить ее к своим ногам - неизвестно. Тень же, лежавшая на полу, даже не шевельнулась, вся превратившись в слух: ей очень хотелось знать, как это можно добиться свободы и сделаться самой себе госпожою.
- Знаете, кто жил в том доме? - спросила бывшая тень. - Нечто прекраснейшее в мире - сама Поэзия! Я провел там три недели, а это все равно, что прожить на свете три тысячи лет и прочесть все, что сочинено и написано поэтами, - и коли я так говорю, значит это правда! Я видел все и знаю все!
- Поэзия! - вскричал ученый. - Да, да! Она часто живет отшельницей в больших городах! Поэзия! Я видел ее только мельком, да и то заспанными глазами! Она стояла на балконе и сверкала, как северное сияние! Рассказывай же, рассказывай! Ты был на балконе, вошел в дверь и…?
- И попал в переднюю! - подхватила тень. - Вы ведь всегда сидели и смотрели на переднюю. Она не была освещена, и в ней стоял какой-то полумрак, но в отворенную дверь виднелась целая анфилада освещенных покоев. Меня бы этот свет уничтожил вконец, если бы я сейчас же вошел к деве, но я был благоразумен и выждал время. Так и следует поступать всегда!
- И что же ты там видел? - спросил ученый.
- Все, и я расскажу вам обо всем, но… Видите ли, я не из гордости, а… ввиду той свободы и знаний, которыми я располагаю, не говоря уже о моем положении в свете… я очень бы желал, чтобы вы обращались ко мне на «вы».171
- Ах, прошу извинить меня! - сказал ученый. - Это я по старой привычке!.. Вы совершенно правы! И я постараюсь помнить это! Но расскажите же мне, что вы там видели?
- Все! - отвечала тень. - Я видел все и знаю все!
- Что же напоминали эти внутренние покои? - спросил ученый. - Свежий ли зеленый лес? Или святой храм? Или взору вашему открылось звездное небо, видимое лишь с нагорных высот?
- Все там было! - сказала тень. - Я, однако, не входил в самые покои, я оставался в передней, в полумраке, но там мне было отлично, я видел все, и я знаю все! Я ведь провел столько времени в передней при дворе Поэзии.
- Но что же вы видели там? Величавые шествия древних богов? Схватки героев седой старины? Игры милых детей, лепечущих о своих чудных грезах?..
- Говорю же вам, я был там, следовательно и видел все, что только можно было видеть! Явись вы туда, вы бы не сделались человеком, а я сделался им! Я познал там мою собственную натуру, мое природное сродство с поэзией. Да, в те времена, когда я был при вас, я еще и не думал ни о чем таком. Но припомните только, как я всегда удивительно вырастал на восходе и при закате солнца! При лунном же свете я был чуть ли не заметнее вас самих! Но тогда еще я не понимал своей натуры, меня озарило только в передней! Там я стал человеком, вполне созрел. Но вас уже не было в жарких странах; между тем, я, в качестве человека, стеснялся уже показываться в своем прежнем виде; мне нужны были сапоги, приличное платье, словом, я нуждался во всем этом внешнем человеческом лоске, по которому признают вас человеком. И вот я нашел себе убежище… Да, вам я признаюсь в этом, вы ведь не напечатаете этого: я нашел себе убежище под юбкой торговки сластями! Женщина и не подозревала, что она скрывала! Выходил я только по вечерам, бегал при лунном свете по улицам, растягивался во всю длину на стенах - это так приятно щекочет спину! Взбегал вверх по стенам, сбегал вниз, заглядывал в окна самых верхних этажей, заглядывал и в залы, и на чердак, заглядывал и туда, куда никто не мог заглядывать, видел то, чего никто не должен был видеть! И я узнал, как, в сущности, низок свет! Право, я не хотел бы даже быть человеком, если бы только не было раз навсегда принято считать это чем-то особенным. Я подметил самые невероятные вещи у женщин, у мужчин, у родителей, даже у милых, бесподобных деток. Я видел то, - добавила тень, - чего никто не должен был, но что всем так хотелось увидать - тайные пороки и грехи людские. Пиши я в газетах, меня бы читали! Но я писал прямо самим заинтересованным лицам и нагонял на всех и повсюду, где ни появлялся, такой страх! Все так боялись меня и так любили! Профессора признавали меня своим коллегой, портные одевали меня - платья у меня теперь вдоволь, - монетчики чеканили для меня монету, а женщины восхищались моею красотой! И вот я стал тем, что я есть. А теперь я прощусь с вами; вот моя карточка. Живу я на солнечной стороне и в дождливую погоду всегда дома!
С этими словами тень ушла.

- Как это все же странно! - сказал ученый.
Шли дни и годы; вдруг тень опять явилась к ученому.
- Ну, как дела? - спросила она.
- Увы! - отвечал ученый. - Я пишу об истине, добре и красоте, а никому до этого нет и дела. Я просто в отчаянии; меня это так огорчает!
- А вот меня нет! - сказала тень. - Поэтому я все толстею, а это самое главное! Да, не умеете вы жить на свете! Еще заболеете, пожалуй. Вам надо попутешествовать немножко. Я как раз собираюсь летом совершить небольшую поездку - хотите ехать со мной? Мне нужно общество в дороге, так не поедете ли вы… в качестве моей тени? Право, ваше общество доставило бы мне большое удовольствие; все издержки я, конечно, возьму на себя!
- Нет, это слишком! - рассердился ученый.
- Да ведь как взглянуть на дело! - сказала тень. - Поездка принесла бы вам большую пользу! А стоит вам согласиться быть моею тенью, и вы поедете на всем готовом!
- Это уж из рук вон! - вскричал ученый.
- Да, таков свет, - сказала тень. - Таким он и останется.
И тень ушла.
Ученый чувствовал себя плохо, а горе и заботы по-прежнему преследовали его: он писал об истине, добре и красоте, а люди понимали во всем этом столько же, сколько коровы в розах. Наконец он заболел.
- Вы неузнаваемы, вы стали просто тенью! - говорили ученому люди, и по его телу пробегала дрожь от мыслей, приходивших ему в голову при этих словах.
- Вам следует ехать куда-нибудь на воды! - сказала тень, которая опять завернула к нему. - Ничего другого вам не остается! Я готов взять вас с собою ради старого знакомства. Я беру на себя все издержки по путешествию, а вы опишете нашу поездку и будете приятно развлекать меня в дороге. Я собираюсь на воды; моя борода не растет, как бы следовало, а это ведь своего рода болезнь, - бороду надо иметь! Ну, будьте благоразумны, принимайте мое предложение; ведь мы же поедем как товарищи.
И они поехали. Тень стала господином, а господин тенью. Они были неразлучны: и ехали, и ходили всегда вместе - то бок о бок, то тень впереди ученого, то позади, смотря по положению солнца. Но тень отлично умела держаться господином, а ученый, по доброте сердца, даже и не замечал этого. Он был вообще такой славный, сердечный человек, и раз как-то возьми да и скажи тени:
- Мы ведь теперь товарищи, да и выросли вместе - выпьем же на «ты», это будет по-приятельски!
- В ваших словах действительно много искреннего доброжелательства! - сказала тень - господином-то теперь была, собственно, она. - И я тоже хочу быть с вами откровенным. Вы, как человек ученый, знаете, вероятно, какими странностями отличается натура человеческая! Некоторым, например, неприятно дотрагиваться до серой бумаги, другие вздрагивают всем телом, если при них провести гвоздем по стеклу. Вот такое же чувство овладевает и мною, когда вы говорите мне «ты». Я чувствую себя совсем подавленным, как бы низведенным до прежнего моего положения. Вы видите, что это просто болезненное чувство, а не гордость с моей стороны. Я не могу позволить вам говорить мне «ты», но сам охотно буду говорить вам «ты»; таким образом, ваше желание будет исполнено хоть наполовину.
И вот тень стала говорить своему прежнему господину «ты».
«Это, однако, из рук вон, - подумал ученый. - Я должен обращаться к нему на «вы», а он меня тыкает».
Но делать было нечего.
Наконец они прибыли на воды. На водах был большой съезд иностранцев. В числе приезжих находилась и одна красавица принцесса, которая страдала чересчур зорким взглядом, а это ведь не шутка, хоть кого будет беспокоить. Она сразу заметила, что вновь прибывший иностранец совсем непохож на всех других людей.
- Хоть и говорят, что он приехал сюда ради того, чтобы отрастить себе бороду, но меня-то не проведешь! я вижу, что он просто-напросто не может отбрасывать тени!
Любопытство ее было подзадорено, и она, не долго думая, подошла к незнакомцу на прогулке и вступила с ним в разговор. В качестве принцессы она, без дальнейших церемоний, сказала ему:
- Ваша болезнь заключается в том, что вы не можете отбрасывать от себя тени!
- Ваше королевское высочество, должно быть, уже близки к выздоровлению! - сказала тень. - Я знаю, что вы страдали слишком зорким взглядом, - теперь, как видно, вы исцелились от своего недуга! У меня как раз весьма необыкновенная тень. Или вы не заметили особу, которая постоянно следует за мной? У всех других людей - обыкновенные тени, но я вообще враг всего обыкновенного, и как другие одевают своих слуг в ливреи из более тонкого сукна, чем носят сами, так я нарядил свою тень настоящим человеком и даже приставил, как видите, и к ней свою тень! Все это обходится мне, конечно, недешево, но уж я в таких случаях за расходами не стою!
«Вот как! - подумала принцесса. - Так я в самом деле выздоровела? Да, эти воды - лучшие в мире! Надо признаться, что воды обладают в наше время поистине удивительною силой. Но я пока не уеду, - теперь здесь будет еще интереснее. Мне ужасно нравится этот иностранец. Только бы борода его не выросла, а то он уедет!»
Вечером был бал, и принцесса танцевала с тенью. Принцесса танцевала легко, но тень еще легче; такого танцора принцесса и не встречала. Она сказала ему, из какой страны прибыла, и оказалось, что он знал эту страну и даже был там, но принцесса как раз в то время уезжала. Он заглядывал в окна повсюду, видел кое-что и потому мог отвечать принцессе на все вопросы и даже делать такие намеки, от которых она пришла в полное изумление и стала считать его умнейшим человеком на свете. Знания его просто поражали ее, и она прониклась к нему глубочайшим уважением. Протанцевав с ним еще раз, она окончательно влюбилась в него, и тень это отлично заметила: принцесса уже не пронизывала своего кавалера глазами насквозь. Протанцевав же с тенью еще раз, принцесса готова была признаться ей в своей любви, но рассудок все-таки одержал верх, она подумала о своей стране, государстве и народе, которым ей придется управлять. «Умен-то он умен, - сказала она самой себе, - и это прекрасно; танцует он восхитительно, и это тоже хорошо, но обладает ли он основательными познаниями, что тоже очень важно! Надо его проэкзаменовать».
И она опять завела с ним разговор и назадавала ему труднейших вопросов, на которые и сама не смогла бы ответить.
Тень скорчила удивленную мину.
- Так вы не можете ответить мне! - сказала принцесса.
- Все это я изучил еще в детстве! - отвечала тень. - Я думаю, даже тень моя, что стоит у дверей, сумеет ответить вам.
- Ваша тень?! - удивилась принцесса. - Это было бы просто поразительно!
- Я, видите, ли, не утверждаю, - сказала тень, - но думаю, что она может, - она ведь столько лет неразлучна со мной и кое-чего наслышалась от меня! Но, ваше королевское высочество, позвольте мне обратить ваше внимание на одно обстоятельство. Тень моя очень гордится тем, что слывет человеком, и если вы не желаете привести ее в дурное расположение духа, вам следует обращаться с нею как с человеком! Иначе она, пожалуй, не будет в состоянии отвечать как следует!
- Что ж, это мне нравится! - ответила принцесса и, подойдя к ученому, стоявшему у дверей, заговорила с ним о солнце, о луне, о внешних и внутренних сторонах и свойствах человеческой природы.
Ученый отвечал на все ее вопросы хорошо и умно.
«Что это должен быть за человек, - подумала принцесса, - если даже тень его так умна! Для моего народа и государства будет сущим благодеянием, если я выберу его себе в супруги. - Да, я так и сделаю!»
И скоро они порешили между собою этот вопрос. Никто, однако, не должен был знать ничего, пока принцесса не вернется домой, в свое государство.
- Никто, никто, даже моя собственная тень! - настаивала тень, имевшая на то свои причины.
Наконец они прибыли в страну, которою управляла принцесса, когда бывала дома.
- Послушай, дружище! - сказала тут тень ученому. - Теперь я достиг высшего счастья и могущества человеческого и хочу сделать кое-что и для тебя! Ты останешься при мне, будешь жить в моем дворце, разъезжать со мною в королевской карете и получать сто тысяч риксдалеров в год. Но за то ты должен позволить называть тебя тенью всем и каждому. Ты не должен и заикаться, что был когда-нибудь человеком! А раз в год, в солнечный день, когда я буду восседать на балконе перед всем народом, ты должен будешь лежать у моих ног, как и подобает тени. Надо тебе сказать, что я женюсь на принцессе; свадьба - сегодня вечером.
- Нет, это уж из рук вон! - вскричал ученый. - Не хочу я этого и не сделаю! Это значило бы обманывать всю страну и принцессу! Я скажу все! Скажу, что я человек, а ты только переодетая тень - все, все скажу!
- Никто не поверит тебе! - сказала тень. - Ну, будь же благоразумен, не то я кликну стражу!
- Я пойду прямо к принцессе! - сказал ученый.
- Ну, я-то попаду к ней прежде тебя! - сказала тень. - А ты отправишься под арест.кавалер и дама
Так и вышло: стража повиновалась тому, за кого, как все знали, выходила замуж принцесса.
- Ты дрожишь! - сказала принцесса, когда тень вошла к ней. - Что-нибудь случилось? Не захворай смотри! Ведь сегодня вечером наша свадьба!
- Ах, я пережил сейчас ужаснейшую минуту! - сказала тень. - Подумай… Да, много ли, в сущности, нужно мозгам какой-нибудь несчастной тени!.. Подумай, моя тень сошла с ума, вообразила себя человеком, а меня называет - подумай только - своею тенью!
- Какой ужас! - сказала принцесса. - Надеюсь, ее заперли?
- Да! Но я боюсь, что она никогда не придет в себя!
- Бедная тень! - вздохнула принцесса. - Она очень несчастна! Было бы сущим благодеянием избавить ее от той частицы жизни, которая еще есть в ней. А как подумать хорошенько, то, по-моему, даже необходимо покончить с ней поскорее и без шума!
- Все-таки это жестоко! - сказала тень. - Она была мне верным слугой! - И тень притворно вздохнула.
- У тебя благородная душа! - сказала принцесса.
http://sg.uploads.ru/t/ferEB.jpg

Вечером весь город был иллюминирован, гремели пушечные выстрелы, солдаты отдавали честь ружьями. Вот была свадьба! И принцесса с тенью вышли на балкон показаться народу, который еще раз прокричал им «ура».
Ученый не слыхал этого ликования - с ним уже покончили.

- КОНЕЦ -

0

45

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)


Эльф розового куста
(сказка)

В саду красовался розовый куст, весь усыпанный чудными розами. В одной из них, самой прекрасной меж всеми, жил эльф, такой крошечный, что человеческим глазом его и не разглядеть было. За каждым лепестком розы у него было по спальне; сам он был удивительно нежен и мил, ну точь-в-точь хорошенький ребенок, только с большими крыльями за плечами. А какой аромат стоял в его комнатах, как красивы и прозрачны были их стены! То были ведь нежные лепестки розы.

Весь день эльф играл на солнышке, порхал с цветка на цветок, плясал на крыльях у резвых мотыльков и подсчитывал, сколько шагов пришлось бы ему сделать, чтобы обежать все дорожки и тропинки на одном липовом листе. За дорожки и тропинки он принимал жилки листа, да они и были для него бесконечными дорогами! Раз не успел он обойти и половины их, глядь - солнышко уж закатилось; он и начал-то, впрочем, не рано.

Стало холодно, пала роса, подул ветер, эльф рассудил, что пора домой и заторопился изо всех сил, но когда добрался до своей розы, оказалось, что она уже закрылась и ему нельзя было попасть в нее; успели закрыться и все остальные розы. Бедный крошка эльф перепугался: никогда еще не оставался он на ночь без приюта, всегда сладко спал между розовыми лепестками, а теперь!.. Ах, верно, не миновать ему смерти!

Вдруг он вспомнил, что на другом конце сада есть беседка, вся увитая чудеснейшими каприфолиями; в одном из этих больших пестрых цветков, похожих на рога, он и решил проспать до утра.

http://sd.uploads.ru/t/WT3xi.jpg

И вот он полетел туда. Тсс! Тут были люди: красивый молодой человек и премиленькая девушка. Они сидели рядышком и хотели бы век не расставаться - они так горячо любили друг друга, куда горячее, нежели самый добрый ребенок любит своих маму и папу.
- Увы! Мы должны расстаться! - сказал молодой человек. - Твой брат не хочет нашего счастья и потому отсылает меня с поручением далеко-далеко за море! Прощай же, дорогая моя невеста! Я все-таки имею право назвать тебя так!

И они поцеловались. Молодая девушка заплакала и дала ему на память о себе розу, но сначала запечатлела на ней такой крепкий и горячий поцелуй, что цветок раскрылся. Эльф сейчас же влетел в него и прислонился головкой к нежным, душистым стенкам.
Вот раздалось последнее «прощай», и эльф почувствовал, что роза заняла место на груди молодого человека. О, как билось его сердце! Крошка эльф просто не мог заснуть от этой стукотни.

Недолго, однако, пришлось розе покоиться на груди. Молодой человек вынул ее и, проходя по большой темной роще, целовал цветок так часто и так крепко, что крошка эльф чуть не задохся. Он ощущал сквозь лепестки цветка, как горели губы молодого человека, сама роза раскрылась, словно под лучами полуденного солнца.

Тут появился другой человек - мрачный и злой, это был брат красивой молодой девушки. Он вытащил большой острый нож и убил молодого человека, целовавшего цветок, затем отрезал ему голову и зарыл ее вместе с туловищем в рыхлую землю под липой.
«Теперь о нем не будет и помина! - подумал злой брат. - Небось не вернется больше. Ему предстоял далекий путь за море, а в таком пути нетрудно проститься с жизнью; ну вот так оно и случилось! Вернуться он больше не вернется, и спрашивать о нем сестра меня не посмеет».

И он нашвырял ногами на то место, где схоронил убитого, сухих листьев и пошел домой. Но шел он во тьме ночной не один; с ним был крошка эльф. Эльф сидел в сухом, свернувшемся в трубочку, липовом листке, упавшем злодею на голову в то время, как тот зарывал яму. Окончив работу, убийца надел на голову шляпу; под ней было страх как темно, и крошка эльф весь дрожал от ужаса и от негодования на злодея.

На заре злой человек воротился домой, снял шляпу и прошел в спальню сестры. Молодая цветущая красавица спала и видела во сне того, кого она так любила и кто уехал теперь, как она думала, за море. Злой брат наклонился над ней и засмеялся злобным, дьявольским смехом; сухой листок выпал из его волос на одеяло сестры, но он не заметил этого, и ушел к себе заснуть до утра. Эльф выкарабкался из сухого листка, приблизился к самому уху молодой девушки и рассказал ей во сне об ужасном убийстве, описал место, где оно произошло, цветущую липу, под которой убийца зарыл тело, и наконец добавил: «А чтобы ты не приняла всего этого за простой сон, я оставлю на твоей постели сухой листок». И она нашла этот листок, когда проснулась.
О, как горько она плакала! Но никому не смела бедняжка доверить своего горя. Окно стояло отворенным целый день, крошка эльф легко мог выпорхнуть в сад и лететь к розам и другим цветам, но ему не хотелось оставлять бедняжку одну. На окне в цветочном горшке росла роза; он уселся в один из ее цветов и глаз не сводил с убитой горем девушки. Брат ее несколько раз входил в комнату и был злобно-весел; она же не смела и заикнуться ему о своем сердечном горе.

Как только настала ночь, девушка потихоньку вышла из дома, отправилась в рощу прямо к липе, разбросала сухие листья, разрыла землю и нашла убитого. Ах, как она плакала и молила бога, чтобы он послал смерть и ей.

Она бы охотно унесла с собой дорогое тело, да нельзя было, и вот она взяла бледную голову с закрытыми глазами, поцеловала холодные губы и отряхнула землю с прекрасных волос.

- Оставлю же себе хоть это! - сказала она, зарыла тело и опять набросала на то место сухих листьев, а голову унесла с собой, вместе с небольшою веточкой жасмина, который цвел в роще.
Придя домой, она отыскала самый большой цветочный горшок, положила туда голову убитого, засыпала ее землей и посадила жасминовую веточку.
- Прощай! Прощай! - прошептал крошка эльф; он не мог вынести такого печального зрелища и улетел в сад к своей розе, но она уже отцвела, и вокруг зеленого плода держалось всего два-три поблекших лепестка.
- Ах, как скоро приходит конец всему хорошему и прекрасному! - вздохнул эльф.

В конце концов он отыскал себе другую розу и уютно зажил между ее благоухающими лепестками. Но каждое утро летал он к окну несчастной девушки и всегда находил ее всю в слезах подле цветочного горшка. Горькие слезы ручьями лились на жасминовую веточку, и по мере того как сама девушка день ото дня бледнела и худела, веточка все росла да зеленела, пуская один отросток за другим. Скоро появились и маленькие бутончики; девушка целовала их, а злой брат сердился и спрашивал, не сошла ли она с ума; иначе он ничем не мог объяснить себе эти вечные слезы, которые она проливала над цветком. Он ведь не знал, чьи закрытые глаза, чьи розовые губы превратились в землю в этом горшке. А бедная сестра его склонила раз головку к цветку, да так и задремала; как раз в это время прилетел крошка эльф, прильнул к ее уху и стал рассказывать ей о последнем ее свидании с милым в беседке, о благоухании роз, о любви эльфов… Девушка спала так сладко, и среди этих чудных грез незаметно отлетела от нее жизнь. Она умерла и соединилась на небе с тем, кого так любила.

На жасмине раскрылись белые цветы, похожие на колокольчики, и по всей комнате разлился чудный, нежный аромат - только так могли цветы оплакать усопшую.

Злой брат посмотрел на красивый цветущий куст, взял его себе в наследство после умершей сестры и поставил у себя в спальне возле самой кровати. Крошка эльф последовал за ним и стал летать от одного колокольчика к другому; в каждом жил маленький дух, и эльф рассказал им всем об убитом молодом человеке, о злом брате и о бедной сестре.
- Знаем! Знаем! Ведь мы выросли из глаз и из губ убитого! - ответили духи цветов и при этом как-то странно покачали головками.
Эльф не мог понять, как могут они оставаться такими равнодушными, полетел к пчелам, которые собирали мед, и тоже рассказал им о злом брате. Пчелы пересказали это своей царице, и та решила, что все они на следующее же утро накажут убийцу.
А ночью - это была первая ночь после смерти сестры, - когда брат спал близ благоухающего жасминового куста, каждый колокольчик раскрылся, и оттуда вылетел невидимый, но вооруженный ядовитым копьем дух цветка. Все они подлетели к уху спящего и стали нашептывать ему страшные сны, потом сели на его губы и вонзили ему в язык свои ядовитые копья.

http://sg.uploads.ru/t/xHPFG.jpg
- Теперь мы отомстили за убитого! - сказали они и опять спрятались в белые колокольчики жасмина.
Утром окно в спальне вдруг распахнулось, и влетели эльф и царица пчел с своим роем; они явились убить злого брата.
Но он уже умер. Вокруг постели толпились люди и говорили:
- Его убил сильный запах цветов.

Тогда эльф понял, что то была месть цветов, и рассказал об этом царице пчел, а она со всем своим роем принялась летать и жужжать вокруг благоухающего куста. Нельзя было отогнать пчел, и кто-то из присутствовавших хотел унести куст в другую комнату, но одна пчела ужалила его в руку, он уронил цветочный горшок, и тот разбился вдребезги.

Тут все увидали череп убитого и поняли, кто был убийца.
А царица пчел с шумом полетела по воздуху и жужжала о мести цветов, об эльфе и о том, что даже за самым крошечным лепестком скрывается кто-то, кто может рассказать о преступлении и наказать преступника.

- КОНЕЦ -

Сказка: Ганса Христиана Андерсена Иллюстрации: Педерсен.

0

46

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Штопальная игла (сказка)

http://s9.uploads.ru/t/kstXN.jpg

Жила-была штопальная игла; она считала себя такой тонкой, что воображала, будто она швейная иголка.
- Смотрите, смотрите, что вы держите! - сказала она пальцам, когда они вынимали ее. - Не уроните меня! Если упаду на пол, я чего доброго затеряюсь: я слишком тонка!
- Будто уж! - ответили пальцы и крепко обхватили ее за талию.
- Вот видите, я иду с целой свитой! - сказала штопальная игла и потянула за собой длинную нитку, только без узелка.
Пальцы ткнули иглу прямо в кухаркину туфлю, - кожа на туфле лопнула, и надо было зашить дыру.
- Фу, какая черная работа! - сказала штопальная игла. - Я не выдержу! Я сломаюсь!
И вправду сломалась.
- Ну вот, я же говорила, - сказала она. - Я слишком тонка!
«Теперь она никуда не годится», - подумали пальцы, но им все-таки пришлось крепко держать ее: кухарка накапала на сломанный конец иглы сургуч и потом заколола ей шейный платок.
- Вот теперь я - брошка! - сказала штопальная игла. - Я знала, что войду в честь; в ком есть толк, из того всегда выйдет что-нибудь путное.
И она засмеялась про себя, - никто ведь не видал, чтобы штопальные иглы смеялись громко, - и самодовольно поглядывала по сторонам, точно ехала в карете.
- Позвольте спросить, вы из золота? - обратилась она к соседке-булавке. - Вы очень милы, и у вас собственная головка… Только маловата она! Постарайтесь ее отрастить, - не всякому ведь достается сургучная головка!
При этом штопальная игла так гордо выпрямилась, что вылетела из платка прямо в трубу водостока, куда кухарка как раз выливала помои.
- Отправляюсь в плаванье! - сказала штопальная игла. - Только бы мне не затеряться!
Но она затерялась.
- Я слишком тонка, я не создана для этого мира! - сказала она, сидя в уличной канавке. - Но я знаю себе цену, а это всегда приятно.
И штопальная игла тянулась в струнку, не теряя хорошего расположения духа.
Над ней проплывала всякая всячина: щепки, соломинки, клочки газетной бумаги…
- Ишь, как плывут! - говорила штопальная игла. - Они и понятия не имеют о том, что скрывается тут под ними. - Это я тут скрываюсь! Я тут сижу! Вон плывет щепка: у нее только и мыслей, что о щепке. Ну, щепкой она век и останется! Вот соломинка несется… Вертится-то, вертится-то как! Не задирай так носа! Смотри, как бы не наткнуться на камень! А вон газетный обрывок плывет. Давно уж забыть успели, что и напечатано на нем, а он, гляди, как развернулся!.. А я лежу тихо, смирно. Я знаю себе цену, и этого у меня не отнимут!

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor_4/10.jpg
Раз возле нее что-то заблестело, и штопальная игла вообразила, что это бриллиант. Это был бутылочный осколок, но он блестел, и штопальная игла заговорила с ним. Она назвала себя брошкой и спросила его:
- Вы, должно быть, бриллиант?
- Да, нечто в этом роде.
И оба думали друг про друга и про самих себя, что они необыкновенно драгоценны, и говорили между собой о невежественности и надменности света.
- Да, я жила в коробке у одной девицы, - рассказывала штопальная игла. - Девица эта была кухаркой. У нее на каждой руке было по пяти пальцев, и вы представить себе не можете, до чего доходило их чванство! А ведь и все-то их дело было - вынимать меня и прятать обратно в коробку!
- А они блестели? - спросил бутылочный осколок.
- Блестели? - отвечала штопальная игла. - Нет, блеску в них не было, зато высокомерия!.. Их было пять братьев, все - урожденные «пальцы»;  они всегда стояли в ряд, хоть и были различной величины. Крайний - Толстопузый, - впрочем, стоял в стороне от других, и спина у него гнулась только в одном месте, так что он мог кланяться только раз; зато он говорил, что если его отрубят у человека, то весь человек не годится больше для военной службы. Второй - Тычок-Лакомка - тыкал свой нос всюду: и в сладкое и в кислое, тыкал и в солнце и в луну; он же нажимал перо при письме. Следующий - Долговязый - смотрел на всех свысока. Четвертый - Златоперст - носил вокруг пояса золотое кольцо и, наконец, самый маленький - Петрушка-Бездельник - ничего не делал и очень этим гордился. Чванились, чванились, да и проворонили меня!
- А теперь мы сидим и блестим! - сказал бутылочный осколок.
В это время воды в канаве прибыло, так что она хлынула через край и унесла с собой осколок.
- Он продвинулся! - вздохнула штопальная игла. - А я осталась сидеть! Я слишком тонка, слишком деликатна, но я горжусь этим, и это благородная гордость!
И она сидела, вытянувшись в струнку, и передумала много дум.
- Я просто готова думать, что родилась от солнечного луча, - так я тонка! Право, кажется, будто солнце ищет меня под водой! Ах, я так тонка, что даже отец мой солнце не может меня найти! Не лопни тогда мой глазок, я бы кажется заплакала! Впрочем, нет, плакать неприлично!
Раз пришли уличные мальчишки и стали копаться в канавке, выискивая старые гвозди, монетки и прочие сокровища. Перепачкались они страшно, но это-то и доставляло им удовольствие!груженая повозка
- Ай! - закричал вдруг один из них; он укололся о штопальную иглу. - Ишь, какая штука!
- Я не штука, а барышня! - заявила штопальная игла, но ее никто не расслышал. Сургуч с нее сошел, и она вся почернела, но в черном платье кажешься стройнее, и игла воображала, что стала еще тоньше прежнего.
- Вон плывет яичная скорлупа! - закричали мальчишки, взяли штопальную иглу и воткнули в скорлупу.
- Черное на белом фоне очень красиво! - сказала штопальная игла. - Теперь меня хорошо видно! Только бы морская болезнь не одолела, этого я не выдержу: я такая хрупкая!
Но морская болезнь ее не одолела, она выдержала.
- Против морской болезни хорошо иметь стальной желудок, и всегда надо помнить, что ты не то что простые смертные! Теперь я совсем оправилась. Чем ты благороднее и тоньше, тем больше можешь перенести!
- Крак! - сказала яичная скорлупа: ее переехала ломовая телега.
- Ух, как давит! - завопила штопальная игла. - Сейчас меня морская болезнь одолеет! Не выдержу! Сломаюсь!

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor1/096.jpg

Но она выдержала, хотя ее и переехала ломовая телега; она лежала на мостовой врастяжку, ну и пусть себе лежит!

- КОНЕЦ -

Сказка: Ганса Христиана Андерсена Иллюстрации: Педерсен.

0

47

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Холм лесных духов (сказка)

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor1/081.jpg
Юркие ящерицы бегали по истрескавшемуся корявому стволу старого дерева; они отлично понимали друг друга, потому что говорили по-ящеричьи.
- Ишь, как шумит и гудит в холме у лесных духов! - сказала одна ящерица. - Из-за этого шума я уж две ночи кряду глаз сомкнуть не могу. Точно у меня зубы болят, - тогда я тоже не сплю.
- Там что-то затевается, - сказала другая. - Холм, как подымется на своих четырех красных столбах, так и стоит, пока не запоют петухи, - верно, хотят его хорошенько проветрить, - а дочери лесного царя выучились новым танцам с притоптыванием. Да, что-то затевается!
- Я говорила с одним моим знакомым, дождевым червяком, - сказала третья. - Он только что выполз из холма, где дни и ночи рылся, и там подслушал кое-что. Видеть эта жалкая тварь ничего не видит, зато бродить ощупью да подслушивать - мастер. В холме ожидают заморских гостей! Важных-преважных! Кого именно - дождевой червяк сказать не хотел да, пожалуй, и сам не знал. Все блуждающие огоньки приглашены участвовать в факельном шествии - как это у них называется! И все золото и серебро, - а этого добра у них в холме довольно, - начищают до блеска и выставляют сушиться на лунный свет.
- Каких же это таких гостей ждут? - толковали ящерицы. - Что там затевается? Слышите, слышите, как там шумит и гудит?
В эту самую минуту холм лесных духов раскрылся и оттуда, семеня ножками выскочила старая лесная дева; у нее не было спины, но одета она была очень прилично. Это была ключница и дальняя родственница самого лесного царя, а потому носила на лбу янтарное сердце. Ножки у нее так и работали: топ! топ! - и она живо очутилась в болоте у ночного ворона.
- Вас приглашают в холм сегодня же ночью, - сказала она. - Но сначала я попросила бы вас оказать нам большую услугу - оповестить остальных приглашенных. Надо же быть чем-нибудь полезным, - своего хозяйства у вас ведь нет! Мы ждем очень важных чужеземцев, троллей с большим весом, и наш лесной царь не хочет ударить лицом в грязь.
- Кого же приглашать? - спросил ночной ворон.
- На большой бал может явиться кто угодно, даже люди, если только они говорят во сне или вообще отличаются чем-нибудь в нашем роде. Званый обед - дело другое, тут надо выбирать да выбирать. Общество должно быть самое избранное! Я уж и то спорила с лесным царем насчет привидений: по-моему, и их нельзя допускать! Прежде всего придется, конечно, позвать морского царя с дочерьми; они не очень-то любят выходить на сушу, ну да ничего, мы посадим их на мокрый камень или еще что-нибудь придумаем - надеюсь, не откажутся! Потом надо позвать всех старых троллей первого класса, с хвостами, затем водяного и домовых, и, наконец, я думаю, нельзя обойти приглашением могильную свинью,  мертвую лошадь  и церковного карлика: правда, они принадлежат к духовенству и у нас с ними ничего общего, однако же как-никак родня, они нас не забывают и наносят визиты.
- Карр! - крикнул ночной ворон и полетел приглашать.
Дочери лесного царя уже плясали на холме с длинными шарфами, сотканными из тумана и лунного света, - это очень красиво по мнению тех, кому такие вещи нравятся. Парадная зала холма была разубрана на славу: пол вымыт лунным светом, а стены натерты ведьминым салом, так что светились, как лепестки тюльпанов, пронизанные солнечным светом! В кухне жарились на вертелах сотни лягушек, готовились ужиные шкурки с начинкой из детских пальчиков и салат из мухоморов, сырых мышиных мордочек и белены. Пиво привезли от самой болотницы, из ее пивоварни,  а искрометное селитровое вино добыто из могильных склепов; словом, все было как следует. К десерту готовились груда ржавых гвоздей и осколки церковных стекол.
Старый лесной царь велел вычистить свою золотую корону толченым грифелем; для этого нужно было добыть грифеля первых учеников, а это для лесного царя очень трудно. В спальне повесили занавески и прикрепили их слюной ужа. Вот возня-то была! Недаром шумело и гудело.
- Теперь остается покурить здесь волосом и щетиной, - и мое дело сделано! - сказала старая лесная дева.
- Папаша! - заговорила самая младшая дочка. - Скажи же, наконец, кто такие эти важные гости?
- Так и быть, - отвечал лесной царь, - скажу. Две из моих дочерей должны быть наготове. Две уж непременно выйдут замуж. Старый норвежский тролль, тот, что живет в скале Довре,  владелец множества гранитных дворцов и золотых россыпей, - они у него лучше, чем думают, - едет сюда женить двух своих сыновей. Старый тролль - истый норвежец старинной закалки, веселый и прямой! Я давно его знаю, мы даже пили с ним на «ты», когда он приезжал сюда жениться.  Жена его уж умерла; она была дочь короля меловых утесов на Мёне.  Ах, как мне хочется поскорее увидать старого тролля! Сыновья-то у него, как слышно, не задались, задиры какие-то неотесанные. Ну, да это, может быть, пустые слухи; к тому же они с годами еще исправятся. Надеюсь, вы сумеете вышколить их!
- А когда они будут здесь? - спросила одна из дочерей.
- Смотря по погоде и по ветру, - сказал лесной царь. - Они очень расчетливы и едут морем с оказией. Я было советовал им ехать через Швецию, но старик до сих пор еще косится в ту сторону.  Он немножко отстал от века, и вот это мне не нравится.
Вдруг к ним поскакали во всю прыть два сторожевых блуждающих огонька, - один был проворнее другого и прибежал первым.
- Едут, едут! - кричали они.
- Подайте мне мою корону и пустите меня на лунный свет, - сказал лесной царь.
Дочери высоко подняли свои шарфы и присели чуть не до земли.
Старый тролль из Довре был в короне из ледяных сосулек и полированных еловых шишек, в медвежьей шубе и меховых сапогах. А сыновья его ходили, напротив, с голыми шеями и без подтяжек, чтобы показать свою закалку.
- Разве это холм? - спросил младший, указывая пальцем на холм лесных духов. - По-нашему, по-норвежски, это - дыра!
- Вот так молодцы! - сказал старый тролль. - Дыра идет вниз, а холм вверх! Что ж вы ослепли, что ли?
Особенно удивляло молодцов, по их словам, то, что они так скоро выучились понимать здешний язык.
- Ну, ну, только не представляйтесь, пожалуйста, - сказал им отец. - Можно подумать, что вы совсем неучи.
Потом все вошли в холм, где собралось самое что ни на есть избранное общество, да притом так скоро, точно их всех ветром намело. Каждому было приготовлено особое удобное местечко, морские гости сидели за столом в больших чанах с водой и чувствовали себя совсем как дома. Все вели себя за столом очень прилично, кроме молодых норвежцев-троллей. Они положили ноги на стол, думая, что у них все выходит мило.
- Ноги долой! - сказал старый тролль, и они послушались, хотя и не сразу.
Своих соседок за столом они щекотали еловыми шишками, - у них были полные карманы этих шишек, - потом сняли с себя для удобства сапоги и дали их держать дамам. Старый тролль вел себя совсем не так: он рассказывал чудеснейшие истории о величественных норвежских скалах, о пенящихся водопадах, которые, с гулом и ревом, подобным раскатам грома и звукам органа, низвергаются в пучину; рассказывал о лососях, что прыгают и борются с течением под звуки золотой арфы водяного; рассказывал о звездных зимних ночах, когда весело звенят упряжные бубенчики, а молодые парни бегают с горящими смоляными факелами по гладкому льду до того прозрачному, что видно, как под ним мечутся испуганные рыбы. Да, умел-таки он рассказывать! Слушатели словно видели и слышали все сами: водопады и водяные мельницы шумели, деревенские парни и девушки пели и отплясывали халлинг.  Ух как! И старый тролль так расходился, что вдруг чмокнул старую лесную деву, точно старый дядюшка, а они вовсе и родственниками-то не были!
Потом дочерей лесного царя заставили танцевать. Они прекрасно исполнили несколько танцев, и простых, и с притоптываньем, и, наконец, должны были исполнить самый затейливый, проделать то, что они называли выйти из хоровода.
Эх! как они пошли вытягиваться! Где начало, где конец, где рука, где нога - ничего не разберешь, точно стружки закрутились! Под конец они так завертелись, что мертвую лошадь затошнило и она принуждена была выйти из-за стола.
- Бррррр! - сказал старый тролль. - Вот так задали работу своим ножкам! А что они еще умеют, кроме плясок, вытягивания ножек и головокружения?
- А вот сейчас узнаешь, - сказал лесной царь и вызвал самую младшую дочь; она была тонка и прозрачна, как лунный свет; это была самая нежная и изящная из всех сестер; она взяла в рот белый прутик, и - вдруг - нет ее, исчезла без следа! Вот было и все ее искусство.
Но старый тролль сказал, что такое искусство в жене ему вовсе не по вкусу, да и сыновьям его вряд ли понравится.
Вторая умела ходить сбоку самой себя, - выходило точно у нее была своя тень, а у троллей и духов ее ведь не бывает!
Третья сестра была совсем иного склада: она обучалась варить пиво у самой бабки-болотницы и отлично умела шпиговать болотные кочки светляками.
- Из нее выйдет отличная хозяйка! - сказал старый тролль, но чокаться с ней не стал, а только подмигнул, - он боялся выпить слишком много.
Четвертая вышла с золотою арфой в руках, ударила по одной струне, и все должны были поднять левую ногу, - тролли и духи все ведь левши, - ударила по другой, и все должны были плясать под ее музыку.
- Опасная особа! - сказал старый тролль, а молодые тролли взяли да ушли из зала, - им уж надоело все это.
- А следующая что умеет? - спросил старый тролль.
- Любить все норвежское, - сказала та. - Я выйду замуж только за норвежца.
А самая младшая сестра шепнула старому троллю на ухо:
- Это она узнала из одной норвежской песни, что при светопреставлении, когда все рушится, уцелеют одни норвежские скалы. Вот ей и хочется попасть в Норвегию: она страсть боится погибнуть.
- Эге - сказал старый тролль. - Вот оно что! А седьмая и последняя что умеет?
- Перед седьмой есть еще шестая, - сказал старый лесной царь, - он умел считать.
Но шестая не хотела даже показаться.
- Я умею только говорить правду в глаза, - сказала она. - Поэтому я никому не нужна, да и дела у меня по горло: я шью себе погребальный саван.
Теперь дошла очередь и до седьмой. Что же она умела? Да она умела рассказывать сказки о чем угодно и сколько угодно.
- Вот тебе мои пять пальцев, - сказал старик-тролль. - Расскажи мне сказку о каждом.
И она взяла его руку и принялась рассказывать, а он смеялся до колик. Когда же она дошла до Златоперста, опоясанного золотым кольцом, словно в ожидании обручения, старик сказал:
- Стой! Держи его крепче! Рука эта - твоя! На тебе я сам женюсь!
Сказочница возразила, что он еще не дослушал о Златоперсте и о Петрушке-бездельнике.
- Зимой дослушаем, - сказал старый тролль. - Послушаем тогда и о них, и об елке, и о березке, и о трескучих морозах,  и о дарах хульдры.  Тебе предстоит отличиться у нас; там в Норвегии никто не умеет так рассказывать. Мы будем сидеть в горной пещере, при свете сосновых лучин, и пить мед из золотых рогов викингов.  Водяной подарил мне парочку таких рогов. И Гарбу  придет к нам в гости и споет тебе все песни горных пастушек. Вот веселье-то пойдет у нас! Лососи запрыгают в струях водопада и будут биться о стены пещеры; только не попасть им к нам! Эх! Хорошо в нашей старой славной Норвегии!.. А где же мои молодцы?Холм лесных духов
Да, куда же они девались? Они бегали по полю и задували блуждающие огоньки, которые так любезно явились участвовать в факельном шествии.
- Что вы шляетесь? - сказал старый тролль. - Я вот взял вам мать, а вы можете взять за себя которую-нибудь из теток.
Но молодцы сказали, что им больше нравится пить на «ты» и говорить речи, а жениться вовсе не хочется. И вот, они говорили речи, пили на «ты» и потом опрокидывали кубки себе на ноготь, - это значило, что в них не осталось ни капли. Наконец они сняли с себя кафтаны и растянулись на столе отдыхать; они нисколько не стеснялись. А старый тролль пустился со своею молодою невестой в пляс, и потом поменялся с ней сапогами, - это поновее, чем меняться кольцами!
- Чу! Запел петух! - сказала старая ключница. - Пора закрывать ставни, чтобы солнце не спекло нас.
И холм закрылся.

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor1/082.jpg

А по стволу гнилого дерева бегали взад и вперед ящерицы и тараторили:
- Ах, как мне понравился старый норвежский тролль!
- По-моему, молодежь лучше! - сказал дождевой червяк, - но ведь он был слеп, жалкая тварь!

- КОНЕЦ -

Сказка: Ганса Христиана Андерсена Иллюстрации: Педерсен.

0

48

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Чайник (сказка)

Жил-был гордый чайник. Он гордился и фарфором своим, и длинным носиком, и изящной ручкою – всем-всем, и об этом говорил. А вот что крышка у него разбита и склеена – об этом он не говорил, это ведь недостаток, а кто же любит говорить о своих недостатках, на то есть другие. Весь чайный сервиз – чашки, сливочник, сахарница охотнее говорили о хилости чайника, чем о его добротной ручке и великолепном носике. Чайнику это было известно.

"Знаю я их! – рассуждал он про себя. – Знаю и свой недостаток и признаю его, и в этом – мое смирение и скромность. Недостатки есть у всех нас, зато у каждого есть и свои преимущества. У чашек есть ручка, у сахарницы – крышка, а у меня и то и другое да и еще кое-что, чего у них никогда не будет, – носик. Благодаря ему я – король всего чайного стола. Сахарнице и сливочнице тоже выпало на долю услаждать вкус, но только я истинный дар, я главный, я услада всего жаждущего человечества: во мне кипящая безвкусная вода перерабатывается в китайский ароматный напиток".
http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor2/img_1601.jpg

Так рассуждал чайник в пору беспечальной юности. Но вот однажды стоит он на столе, чай разливает чья-то тонкая изящная рука. Неловка оказалась рука: чайник выскользнул из нее, упал – и носика как не бывало, ручки тоже, о крышке же и говорить нечего, о ней сказано уже достаточно. Чайник лежал без чувств на полу, из него бежал кипяток. Ему был нанесен тяжелый удар, и тяжелее всего было то, что смеялись-то не над неловкою рукой, а над ним самим.

"Этого мне никогда не забыть! – говорил чайник, рассказывая впоследствии свою биографию самому себе. – Меня прозвали калекою, сунули куда-то в угол, а на другой день подарили женщине, просившей немного сала. И вот попал я в бедную обстановку и пропадал без пользы, без всякой цели – внутренней и внешней. Так стоял я и стоял, как вдруг для меня началась новая, лучшая жизнь... Да, бываешь одним, а становишься другим. Меня набили землею – для чайника это все равно что быть закопанным, – а в землю посадили цветочную луковицу. Кто посадил, кто подарил ее мне, не знаю, но дали мне ее взамен китайских листочков и кипятка, взамен отбитой ручки и носика. Луковица лежала в земле, лежала во мне, стала моим сердцем, моим живым сердцем, какого прежде во мне никогда не было. И во мне зародилась жизнь, закипели силы, забился пульс. Луковица пустила ростки, она готова была лопнуть от избытка мыслей и чувств. И они вылились в цветке.

Я любовался им, я держал его в своих объятиях, я забывал себя ради его красоты. Какое блаженство забывать себя ради других! А цветок даже не сказал мне спасибо, он и не думал обо мне, – им все восхищались, и если я был рад этому, то как же должен был радоваться он сам! Но вот однажды я услышал: "Такой цветок достоин лучшего горшка!" Меня разбили, было ужасно больно... Цветок пересадили в лучший горшок, а меня выбросили на двор, и теперь я валяюсь там, но воспоминаний моих у меня никто не отнимет!"

- КОНЕЦ -

0

49

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Перо и чернильница (сказка)

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor_4/22.jpg
Кто-то сказал однажды, глядя на чернильницу, стоявшую на письменном столе в кабинете поэта: «Удивительно, чего-чего только не выходит из этой чернильницы! А что-то выйдет из нее на этот раз?.. Да, поистине удивительно!»

– Именно! Это просто непостижимо! Я сама всегда это говорила! – обратилась чернильница к гусиному перу и другим предметам на столе, которые могли ее слышать. – Замечательно, чего только не выходит из меня! Просто невероятно даже! Я и сама, право, не знаю, что выйдет, когда человек опять начнет черпать из меня! Одной моей капли достаточно, чтобы исписать полстраницы, и чего-чего только не уместится на ней! Да, я нечто замечательное! Из меня выходят всевозможные поэтические творения! Все эти живые люди, которых узнают читатели, эти искренние чувства, юмор, дивные описания природы! Я и сама не возьму в толк – я ведь совсем не знаю природы, – как все это вмещается во мне? Однако же это так! Из меня вышли и выходят все эти воздушные, грациозные девичьи образы, отважные рыцари на фыркающих конях и кто там еще? Уверяю вас, все это получается совершенно бессознательно!
– Правильно! – сказало гусиное перо. – Если бы вы отнеслись к делу сознательно, вы бы поняли, что вы только сосуд с жидкостью. Вы смачиваете меня, чтобы я могло высказать и выложить на бумагу то, что ношу в себе! Пишет перо! В этом не сомневается ни единый человек, а полагаю, что большинство людей понимают в поэзии не меньше старой чернильницы!
– Вы слишком неопытны! – возразила чернильница. – Сколько вы служите? И недели-то нет, а уж почти совсем износились. Так вы воображаете, что это вы творите? Вы только слуга, и много вас у меня перебывало – и гусиных и английских стальных! Да, я отлично знакома и с гусиными перьями и со стальными! И много вас еще перебывает у меня в услужении, пока человек будет продолжать записывать то, что почерпнет из меня!
– Чернильная бочка! – сказало перо.

Поздно вечером вернулся домой поэт; он пришел с концерта скрипача-виртуоза и весь был еще под впечатлением его бесподобной игры. В скрипке, казалось, был неисчерпаемый источник звуков: то как будто катились, звеня, словно жемчужины, капли воды, то щебетали птички, то ревела буря в сосновом бору. Поэту чудилось, что он слышит плач собственного сердца, выливавшийся в мелодии, похожей на гармоничный женский голос. Звучали, казалось, не только струны скрипки, но и все ее составные части. Удивительно, необычайно! Трудна была задача скрипача, и все же искусство его выглядело игрою, смычок словно сам порхал по струнам; всякий, казалось, мог сделать то же самое. Скрипка пела сама, смычок играл сам, вся суть как будто была в них, о мастере же, управлявшем ими, вложившем в них жизнь и душу, попросту забывали. Забывали все, но не забыл о нем поэт и написал вот что:
«Как безрассудно было бы со стороны смычка и скрипки кичиться своим искусством. А как часто делаем это мы, люди – поэты, художники, ученые, изобретатели, полководцы! Мы кичимся, а ведь все мы – только инструменты в руках Создателя. Ему одному честь и хвала! А нам гордиться нечем!»

Так вот что написал поэт и озаглавил свою притчу «Мастер и инструменты».
– Что, дождались, сударыня? – сказало перо чернильнице, когда они остались одни. – Слышали, как он прочел вслух то, что я написало?
– То есть то, что вы извлекли из меня! – сказала чернильница. – Вы вполне заслужили этот щелчок своею спесью! И вы даже не понимаете, что над вами посмеялись! Я дала вам этот щелчок из собственного нутра. Уж позвольте мне узнать свою собственную сатиру!
– Чернильная душа! – сказало перо.
– Гусь лапчатый! – ответила чернильница.

И каждый решил, что ответил хорошо, а сознавать это приятно; с таким сознанием можно спать спокойно, они и заснули. Но поэт не спал; мысли волновались в нем, как звуки скрипки, катились жемчужинами, шумели, как буря в лесу, и он слышал в них голос собственного сердца, ощущал дыхание Великого мастера…
Ему одному честь и хвала!

- КОНЕЦ -

0

50

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Колокол (сказка)

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor2/img_0761.jpg

По вечерам, на закате солнца, когда вечерние облака отливали между трубами домов золотом, в узких улицах большого города слышен был по временам какой—то удивительный звон, — казалось, звонили в большой церковный колокол. Звон прорывался сквозь говор и грохот экипажей всего на минуту, — уличный шум ведь все заглушает — и люди, услышав его, говорили:

— Ну вот, звонит вечерний колокол! Значит, солнышко садится!
За городом, где домики расположены пореже и окружены садами и небольшими полями, вечернее небо было еще красивее, а колокол звучал куда громче, явственнее.
Казалось, что это звонят на колокольне церкви, схоронившейся где—то в самой глубине тихого, душистого леса. Люди невольно устремляли туда свои взоры, и душой их овладевало тихое, торжественное настроение.
Время шло, и люди стали поговаривать:
— Разве в чаще леса есть церковь? А ведь у этого колокола такой красивый звук, что следовало бы отправиться в лес, послушать его вблизи!
И вот богатые люди потянулись туда в экипажах, бедные — пешком; но дороге, казалось, не было конца, и, достигнув опушки леса, все делали привал в тени росших тут ив и воображали себя в настоящем лесу. Сюда же понаехали из города кондитеры и разбили здесь свои палатки; один из них повесил над входом в свою небольшой колокол: он был без язычка, но зато смазан в защиту от дождя дегтем. Вернувшись домой, люди восторгались романтичностью всей обстановки, — сделать такую прогулку, дескать, не то, что просто пойти куда—нибудь за город напиться чаю! Трое уверяли, что исходили весь лес насквозь и всё продолжали слышать чудный звон, но им казалось уже, что он исходит из города. Один написал даже целую поэму, в которой говорилось, что колокол звучит, как голос матери, призывающей своего милого, умного ребенка; никакая музыка не могла сравниться с этим звоном!
Обратил свое внимание на колокол и сам император и даже обещал пожаловать того, кто разузнает, откуда исходит звон, во "всемирные звонари", хотя бы и оказалось, что никакого колокола не было.

Тогда масса народу стала ходить в лес ради того, чтобы добиться обещанного хлебного местечка, но лишь один принес домой более или менее путное объяснение. Никто не проникал в самую чащу леса, да и он тоже, но все—таки он утверждал, что звон производила большая сова, ударяясь головой о дуплистое дерево. Птица эта, как известно, считается эмблемой мудрости, но исходил ли звон из ее головы или из дупла дерева, этого он наверное сказать не мог. И вот его произвели во "всемирные звонари", и он стал ежегодно писать о сове по небольшой статейке. О колоколе же знали не больше прежнего.

И вот как—то раз, в день конфирмации, священник сказал детям теплое слово, и они все были очень растроганы. Это был для них важный день, — из детей они сразу стали взрослыми, более разумными существами, и детским душам их надлежало сразу же преобразиться. Погода стояла чудесная, солнечная, и молодежь отправилась прогуляться за город. Из леса доносились могучие, полные звуки неведомого колокола. Девушек и юношей охватило неудержимое желание пойти разыскать его, и вот все, кроме троих, отправились по дороге к лесу. Одна из оставшихся торопилась домой примерять бальное платье: ведь только ради этого платья и бала, для которого его сшили, она и конфирмовалась в этот именно раз, — иначе ей можно было бы и не торопиться с конфирмацией! Другой, бедный юноша, должен был возвратить в назначенный час праздничную куртку и сапоги хозяйскому сыну, у которого он взял их для этого торжественного случая. Третий же просто сказал, что никуда не ходит без родителей, особенно по незнакомым местам, что он всегда был послушным сыном, останется таким же и после конфирмации, и над этим нечего смеяться, — а другие все—таки смеялись.
Итак, молодежь отправилась в путь. Солнце сияло, птички распевали, а молодежь вторила им. Все шли, взявшись за руки; они еще не занимали никаких должностей и все были равны, все были просто конфирманты.

Но скоро двое самых младших устали и повернули назад; две девочки уселись на травке плести венки, а остальные, добравшись до самой опушки леса, где были раскинуты палатки кондитеров, сказали:
— Ну вот, и добрались до места, а колокола ведь никакого на самом деле и нет! Одно воображение!
Но в ту же минуту из глубины леса донесся такой гармоничный, торжественный звон, что четверо—пятеро из них решили углубиться в лес. А лес был густой—прегустой, трудно было и пробираться сквозь чащу деревьев и кустов. Ноги путались в высоких стеблях дикого ясменника и анемонов, дорогу преграждали цепи цветущего вьюнка и ежевики, перекинутые с одного дерева на другое.

http://s8.uploads.ru/t/dG94t.jpg
ясменник

http://s1.uploads.ru/t/ax18v.jpg
анемоны

Зато в этой чаще пел соловей, бегали солнечные зайчики. Ах, здесь было чудо как хорошо! Но не девочкам было пробираться по этой дороге, они бы разорвали тут свои платья в клочки. На пути попадались и большие каменные глыбы, обросшие разноцветным мхом; из—под них, журча, пробивались свежие болтливые струйки источников. Повсюду слышалось их мелодичное "клюк—клюк"!

— Да не колокол ли это? — сказал один из путников, лег на землю и стал прислушиваться. — Надо это расследовать хорошенько!

И он остался; другие дошли дальше.

Вот перед ними домик, выстроенный из древесной коры и ветвей. Высокая лесная яблоня осеняла его своей зеленью и словно собиралась высыпать ему на крышу всю свою благодать плодов. Крыльцо было обвито цветущим шиповником, здесь же висел и маленький колокол. Не его ли это звон доносился до города? Все, кроме одного из путников, так и подумали; этот же юноша сказал, что колокол слишком мал, звон его слишком нежен и не может быть слышен на таком расстоянии. Кроме того, неведомый колокол имел совсем иной звук, хватавший прямо за сердце! Но юноша был королевич, и другие сказали:

— Ну, этот вечно хочет быть умнее всех!

И они предоставили ему продолжать путь одному. Он пошел; и чем дальше шел, тем сильнее проникался торжественным уединением леса. Издали слышался звон колокольчика, которому так обрадовались его товарищи, а время от времени ветер доносил до него и песни и говор компании, распивавшей чай в палатке кондитера, но глубокий, полный звон большого колокола покрывал все эти звуки. Казалось, что это играет церковный орган; музыка слышалась слева, с той стороны, которая ближе к сердцу.

Вдруг в кустах послышался шорох, и перед королевичем появился юноша в деревянных башмаках и в такой тесной и короткой куртке, что рукава едва заходили ему за локти. Оба узнали друг друга; бедный юноша был тот самый, которому надо было торопиться возвратить хозяйскому сыну праздничную куртку и сапоги. Покончив с этим и надев свою собственную плохонькую куртку и деревянные башмаки, он отправился в лес один: колокол звучал так дивно, что он не мог не пойти!

— Так пойдем вместе! — сказал королевич.

Но бедный юноша был совсем смущен, дергал свои рукава и сказал, что боится не поспеть за королевичем, Да и, кроме того, по его мнению, колокол надо идти искать направо, — все великое и прекрасное всегда ведь держится этой стороны.

— Ну, в таком случае дороги наши расходятся! — сказал королевич и кивнул бедному юноше, который направился в самую чащу леса; терновые колючки рвали его бедную одежду, царапали до крови лицо, и руки, и ноги. Королевич тоже получил несколько добрых царапин, но его дорога все—таки освещалась солнышком, и за ним—то мы и пойдем,— он был бравый малый!
— Я хочу найти и найду колокол! — говорил он. — Хотя бы мне пришлось идти па край света!
Гадкие обезьяны сидели в ветвях деревьев и скалили зубы.Колокол
— Забросаем его чем попало! — говорили они. — Забросаем его: он ведь королевич!

Но он продолжал свой путь, не останавливаясь, и углубился в самую чащу. Сколько росло тут чудных цветов! Белые чашечки лилий с ярко—красными тычинками, небесно—голубые тюльпаны, колеблемые ветром, яблони, отягченные плодами, похожими на большие блестящие мыльные пузыри. Подумать только, как все это блестело на солнце! Попадались тут и чудесные зеленые лужайки, окруженные великолепными дубами и буками. На лужайках резвились олени и лани. Некоторые из деревьев были с трещинами, и из них росли трава и длинные, цепкие стебли вьющихся растений. Были тут и тихие озера; по ним плавали, хлопая белыми крыльями, дикие лебеди. Королевич часто останавливался и прислушивался, — ему казалось порою, что звон раздается из глубины этих тихих озер. Но скоро он замечал, что ошибся, — звон раздавался откуда—то из глубины леса.

Солнце стало садиться, небо казалось совсем огненным, в лесу воцарилась торжественная тишина. Королевич упал на колени, пропел вечерний псалом и сказал:
— Никогда мне не найти того, чего ищу! Вот и солнце заходит, скоро наступит темная ночь. Но мне, может быть, удастся еще раз взглянуть на красное солнышко, прежде чем оно зайдет, если я взберусь на те скалы, — они выше самых высоких деревьев!

И, цепляясь за стебли и корни, он стал карабкаться по мокрым камням, из—под которых выползали ужи, а безобразные жабы точно собирались залаять на него. Он все—таки достиг вершины раньше, чем солнце успело закатиться, и бросил взор на открывшийся перед ним вид. Что за красота, что за великолепие! Перед ним волновалось беспредельное чудное море, а там, где море сливалось с небом, горело, словно большой сияющий алтарь, солнце. Все сливалось, все тонуло в чудном сиянии красок. Лес и море пели, сердце королевича вторило им. Вся природа была одним обширным чудным храмом; деревья и медлительные облака — стройными колоннами, цветы и трава — богатыми коврами, небо — огромным куполом. Яркие, блестящие краски потухали вместе с солнцем, зато вверху зажигались миллионы звезд, миллионы бриллиантовых огоньков, и королевич простер руки к небу, морю и лесу... В ту же минуту справа появился бедный юноша в куртке с короткими рукавами и в деревянных башмаках. Он тоже успел добраться сюда, хотя шел своей дорогой.
http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor2/img_0762.jpg

Юноши бросились друг к другу и обнялись в этом обширном храме природы и поэзии, а над ними все звучал невидимый священный колокол и хоры блаженных духов сливались в одном ликующем "Аллилуйя!"

- КОНЕЦ -

0

51

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Картошка (сказка)

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/kartoshka/16.jpg
Хорошему когда-нибудь да быть в чести, — сказала бабушка.— Да вот взять хотя бы картошку; немало порассказала бы она, умей она говорить! И впрямь, долгие годы картошку ни во что не ставили. Даже пасторы в церковных проповедях говорили, что, мол, дана она нам на радость и на пользу, а всё зря: народ не верил этому. Сами короли раздавали людям картофельные клубни — пусть сажают в землю. А сажал ли их кто?

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/kartoshka/13.jpg
Да вот хоть в Пруссии, был там великий король, по прозвищу Старый Фриц; был он молодец, и он тоже взялся за картофель. Целый воз картофеля пожаловал одному из городов в своём королевстве и приказал бить в барабаны, чтобы созвать всех горожан на площадь.

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/kartoshka/14.jpg
Не кто-нибудь, а отцы города показывали народу диковинные клубни и громко учили, как картофель сажать, как ходить за ним и как его готовить. Да что толку: в одно ухо вошло, в другое вышло. Люди так и не поняли, что им говорят, и стали пробовать на вкус сырую картошку.— Тьфу, до чего противная! — говорили они и швыряли картошку в сточную канаву, и видели собственными глазами, что даже собаки брезговали ею. Нашлись и такие, кто попытался посадить картошку: одни закопали картофелины подальше друг от друга и стали ждать, когда из них вырастут деревья, и можно будет снимать плоды.

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/kartoshka/15.jpg
Другие побросали их в одну большую яму, где клубни слиплись в ком и дали ботву. На следующий год королю пришлось всё начать сначала, и не мало утекло воды, пока до людей дошло, что им надо делать.
— И так было повсюду! Картофель, этот лучший из плодов, дарованных нам, людям, нигде ни во что не ставили,— сказала бабушка. — Зато нынче цены ему нет! Нынче-то его признали. Всему хорошему когда-нибудь да быть в чести!
Частенько случалось видеть мне, как туго приходится людям на свете; и всякий раз вспоминал я картошку и бабушкины слова.

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/kartoshka/17.jpg

                                                                                             - КОНЕЦ -

0

52

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Первый сборник «Сказки, рассказанные детям» (1835 – 1842)

Огниво (1835)
    Маленький Клаус и Большой Клаус (1835)
    Цветы маленькой Иды (1835)
    Дюймовочка (1835)
    Принцесса на горошине (1835)
    Русалочка (1837)
    Новый наряд короля (1837)
    Ромашка (1838)
    Стойкий оловянный солдатик (1838)
    Дикие лебеди (1838)
    Калоши счастья (1838)
    Эльф розового куста (1839)
    Оле-Лукойе (1840)
    Свинопас (1841).

https://arhivurokov.ru/kopilka/uploads/user_file_558d838d8d957/img_user_file_558d838d8d957_7.jpg

0

53

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Второй сборник «Новые сказки» (1843 – 1848)

Соловей (1843)
    Гадкий утенок (1843)
    Ель (1844)
    Снежная королева (1844)
    Бузинная матушка (1844)
    Красные башмаки (1845)
    Прыгуны (1845)
    Пастушка и трубочист (1845)
    Девочка со спичками (1845)
    Штопальная игла (1846)
    Старый уличный фонарь (1847)
    Тень (1847)
    Воротничок (1847).

https://arhivurokov.ru/kopilka/uploads/user_file_558d838d8d957/img_user_file_558d838d8d957_8.jpg

0

54

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

https://arhivurokov.ru/kopilka/uploads/user_file_558d838d8d957/img_user_file_558d838d8d957_9.jpg

0

55

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Воротничок (сказка)

http://s6.uploads.ru/t/yaBLb.jpg
Жил-был щеголь; у него только и было за душой, что сапожная подставка, гребенка, да еще чудеснейший щегольской воротничок. Вот о воротничке-то и пойдет речь.

Воротничок уже довольно пожил на свете и стал подумывать о женитьбе. Случилось ему раз попасть в стирку вместе с чулочною подвязкой.

- Ах! - сказал воротничок. - Что за грация, что за нежность и миловидность! Никогда не видал ничего подобного! Позвольте узнать ваше имя?
- Ах, нет-нет! - отвечала подвязка.
- А где вы, собственно, изволите пребывать?
Но подвязка была очень застенчива, вопрос показался ей нескромным, и она молчала.
- Вы, вероятно, подвязка? - продолжал воротничок. - Вроде пояса, потайного пояса, так сказать? Да-да, я вижу, милая барышня, что вы служите и для красы и для пользы.
- Пожалуйста, не заводите со мной разговоров! - сказала подвязка. - Я, кажется, не подала вам никакого повода!
- Ваша красота - достаточный повод! - сказал воротничок.
- Ах, сделайте одолжение, держитесь подальше! - вскричала подвязка. - Вы на вид настоящий мужчина!
- Как же, я ведь щеголь! - сказал воротничок. - У меня есть сапожная подставка и гребенка!
И совсем неправда. Эти вещи принадлежали не ему, а его господину; воротничок просто хвастался.
- Подальше, подальше! - сказала подвязка. - Я не привыкла к такому обращению!
- Недотрога! - сказал воротничок.
Тут его взяли из корыта, накрахмалили, высушили на солнце и положили на гладильную доску.

Появился горячий утюг.

- Сударыня! - сказал воротничок утюжной плитке. - Прелестная вдовушка! Я пылаю! Со мной происходит какое-то превращение! Я сгораю! Вы прожигаете меня насквозь! Ух!.. Вашу руку и сердце!
- Ах ты рвань! - сказала утюжная плитка и гордо проехалась по воротничку. Она воображала себя локомотивом, который тащит за собой по рельсам вагоны. - Рвань! - повторила она.

Воротничок немножко пообтрепался по краям, и явились ножницы подровнять их.

- О! - воскликнул воротничок. - Вы, должно быть, первая танцовщица? Вы так чудесно вытягиваете ножки! Ничего подобного не видывал! Кто из людей может сравниться с вами? Вы бесподобны!
- Знаем! - сказали ножницы.
- Вы достойны быть графиней! - продолжал воротничок. - Я владею только барином-щеголем, сапожною подставкой и гребенкой… Ах, будь у меня графство…
- Он сватается?! - вскричали ножницы и, осердясь, с размаху так резнули воротничок, что совершенно искалечили его.
Так он попал в отставку.
- Остается присвататься к гребенке! - сказал воротничок. - Удивительно, как сохранились ваши зубки, барышня!.. А вы никогда не думали о замужестве?
- Как же! - сказала гребенка. - Я уже невеста! Выхожу за сапожную подставку!
- Невеста! - воскликнул воротничок.

Теперь ему не за кого было свататься, и он стал презирать всякое сватовство.
Время шло, и воротничок попал наконец с прочим тряпьем на бумажную фабрику. Тут было настоящее тряпичное царство; тонкие тряпки держались, как и подобает, подальше от грубых. У каждой нашлось о чем порассказать, у воротничка, конечно, больше всех: он был страшный хвастун.

- У меня было пропасть невест! - тараторил он. - Так и бегали за мной. Еще бы! Подкрахмаленный, я выглядел таким франтом! У меня даже были собственные сапожная подставка и гребенка, хотя я никогда и не пользовался ими. Посмотрели бы вы на меня, когда я лежал, бывало, на боку! Никогда не забыть мне моей первой невесты - подвязки! Она была такая тонкая, нежная, мягкая! Она бросилась из-за меня в лохань! Была тоже одна вдовушка; она дошла просто до белого каления!.. Но я оставил ее, и она почернела с горя! Еще была первая танцовщица; это она ранила меня, - видите? Бедовая была! Моя собственная гребенка тоже любила меня до того, что порастеряла от тоски все свои зубы! Вообще немало у меня было разных приключений!.. Но больше всего жаль мне повязку, то бишь - подвязку, которая бросилась из-за меня в лохань. Да, много у меня кое-чего на совести!.. Пора, пора мне стать белою бумагою!

Желание его сбылось: все тряпье стало белою бумагой, а воротничок - как раз вот этим самым листом, на котором напечатана его история, - так он был наказан за свое хвастовство. И нам тоже не мешает быть осторожнее: как знать? Может быть, и нам придется в конце концов попасть в тряпье да стать белою бумагой, на которой напечатают нашу собственную историю, и вот пойдешь разносить по белу свету всю подноготную о самом себе!

                                                                    - КОНЕЦ -

0

56

http://s8.uploads.ru/t/4wa1s.jpg
Андерсен (Andersen) Ханс Кристиан
Датский писатель. Гениальный сказочник
(1805-1875)

Капля воды (сказка)

http://www.planetaskazok.ru/images/stories/andersen/sbor1/104.jpg
Вы, конечно, видали увеличительное стекло - круглое, выпуклое, через которое все вещи кажутся во сто раз больше, чем они на самом деле? Если через него поглядеть на каплю воды, взятой где-нибудь из пруда, то увидишь целые тысячи диковинных зверюшек, которых вообще никогда не видно в воде, хотя они и есть. Смотришь на каплю такой воды, а перед тобой, ни дать ни взять, целая тарелка живых креветок, которые прыгают, копошатся, хлопочут, откусывают друг у друга то переднюю ножку, то заднюю, то тут уголок, то там кончик и при этом радуются и веселятся по-своему!
Жил-был один старик, которого все звали Копун Хлопотун, - такое уж у него было имя. Он вечно копался и хлопотал над всякой вещью, желая извлечь из нее все, что только вообще можно, а нельзя было достигнуть этого простым путем - прибегал к колдовству.
Вот сидит он раз да смотрит через увеличительное стекло на каплю воды, взятой прямо из лужи. Батюшки мои, как эти зверюшки копошились и хлопотали тут! Их были тысячи, и все они прыгали, скакали, кусались, щипались и пожирали друг друга.
- Но ведь это отвратительно! - вскричал старый Копун Хлопотун. - Нельзя ли их как-нибудь умиротворить, ввести у них порядок, чтобы всякий знал свое место и свои права?
Думал-думал старик, а все ничего придумать не мог. Пришлось прибегнуть к колдовству.
- Надо их окрасить, чтобы они больше бросались в глаза! - сказал он и чуть капнул на них какою-то жидкостью, вроде красного вина; но это было не вино, а ведьмина кровь самого первого сорта. Все диковинные зверюшки вдруг приняли красноватый оттенок, и каплю воды можно было теперь принять за целый город, кишевший голыми дикарями.
- Что у тебя тут? - спросил старика другой колдун, без имени, - этим-то он как раз и отличался.
- А вот угадай! - отозвался Копун Хлопотун. - Угадаешь, - я подарю тебе эту штуку. Но угадать не так-то легко, если не знаешь, в чем дело!
Колдун без имени поглядел в увеличительное стекло. Право, перед ним был целый город, кишевший людьми, но все они бегали нагишом! Ужас что такое! А еще ужаснее было то, что они немилосердно толкались, щипались, кусались и рвали друг друга в клочья! Кто был внизу - непременно выбивался наверх, кто был наверху - попадал вниз.

- Гляди, гляди! Вон у того нога длиннее моей! Долой ее! А вот у этого крошечная шишка за ухом, крошечная, невинная шишка, но ему от нее больно, так пусть будет еще больнее!
И они кусали беднягу, рвали на части и пожирали за то, что у него была крошечная шишка. Смотрят, кто-нибудь сидит себе смирно, как красная девица, никого не трогает, лишь бы и его не трогали, так нет, давай его тормошить, таскать, теребить, пока от него не останется и следа!
- Ужасно забавно! - сказал колдун без имени.
- Ну, а что это такое, по-твоему? Можешь угадать? - спросил Копун Хлопотун.
- Тут и угадывать нечего! Сразу видно! - отвечал тот. - Это Копенгаген или другой какой-нибудь большой город, они все ведь похожи один на другой!.. Это большой город!
- Капля воды из лужи! - промолвил Копун Хлопотун.

                                                                            - КОНЕЦ -

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » Андерсен Ханс Кристиан. Великий сказочник и его сказки