"КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём!

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » О' Генри - признанный мастер американского рассказа


О' Генри - признанный мастер американского рассказа

Сообщений 1 страница 20 из 30

1

О' Генри - американский писатель http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gif

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/c/c6/William_Sydney_Porter_by_doubleday.jpg/250px-William_Sydney_Porter_by_doubleday.jpg
О. Ге́нри
(англ. O. Henry, настоящее имя Уи́льям Си́дни По́ртер, англ. William Sydney Porter; 11 сентября 1862 года, Гринсборо, Северная Каролина — 5 июня 1910 года, Нью-Йорк) — признанный мастер американского рассказа. Его новеллам свойственны тонкий юмор и неожиданные развязки.

http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gifhttp://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gifhttp://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gif
Имя при рождении: Уильям Сидни Портер
Псевдонимы: O. Henry, Olivier Henry
Дата рождения: 11 сентября 1862
Место рождения: Гринсборо (Северная Каролина, США)
Дата смерти: 5 июня 1910 (47 лет)
Место смерти: Нью-Йорк
Гражданство (подданство): https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/0/0c/46_Star_US_Flag.svg/20px-46_Star_US_Flag.svg.png США
Род деятельности: прозаик, фармацевт (по профессии)
Годы творчества: 1899—1910
Направление: юмор
Жанр: новелла
Язык произведений: английский
Дебют: «Рождественский подарок Свистуна Дика» (1899)

http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gifhttp://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gifhttp://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gif

Искусство повествования заключается в том, чтобы скрывать от слушателей все, что им хочется знать, пока вы не изложите своих заветных взглядов на всевозможные не относящиеся к делу предметы.

О. Генри, "Короли и капуста"

http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gifhttp://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gifhttp://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gif

С этой парой фраз писатель одержал победу в конкурсе на самый короткий рассказ, в котором присутствуют все традиционные составляющие - завязка, кульминация и развязка:

Шофёр закурил и нагнулся над бензобаком посмотреть, много ли осталось бензина. Покойнику было двадцать три года.

О. Генри

0

2

http://modernlib.ru/template/img/book.gif Читаем О.Генри

О. Генри

Пурпурное платье

* * *

Давайте поговорим о цвете, который известен как пурпурный. Этот цвет по справедливости получил признание среди сыновей и дочерей рода человеческого. Императоры утверждают, что он создан исключительно для них. Повсюду любителя повеселиться стараются довести цвет своих носов до этого чудного оттенка, который получается, если подмешать в красную краску синей. Говорят, что принцы рождены для пурпура; и, конечно, это именно так и есть, потому что при коликах в животе лица у наследных принцев наливаются царственным пурпуром точно так же, как и курносые физиономии наследников дровосека. Все женщины любят этот цвет – когда он в моде.

А теперь как раз носят пурпурный цвет. Сплошь и рядом видишь его на улице. Конечно, в моде и другие цвета – вот только на днях я видел премиленькую особу в шерстяном платье оливкового цвета: на юбке отделка из нашитых квадратиков и внизу в три ряда воланы, под драпированной кружевной косынкой видна вставка вся в оборочках, рукава с двойными буфами, перетянутые внизу кружевной лентой, из– под которой выглядывают две плиссированные рюшки, – но все-таки и пурпурного цвета носят очень много. Не согласны? А вы попробуйте-ка в любой день пройтись по Двадцать третьей улице.

Вот почему Мэйда – девушка с большими карими глазами и волосами цвета корицы, продавщица из галантерейного магазина «Улей» – обратилась к Грэйс – девушке с брошкой из искусственных брильянтов и с ароматом мятных конфет в голосе с такими словами:

– У меня будет пурпурное платье ко Дню Благодарения – шью у портного.

– Да что ты! – сказала Грейс, укладывая несколько пар перчаток размера семь с половиною в коробку с размером шесть три четверти. – А я хочу красное. На Пятой авеню все-таки больше красного, чем пурпурного. И все мужчины от него без ума.

– Мне больше нравится пурпурный, – сказала Мэйда, – старый Шлегель обещал сшить за восемь долларов. Это будет прелесть что такое. Юбка в складку, лиф отделан серебряным галуном, белый воротник и в два ряда…

– Промахнешься! – с видом знатока прищурилась Грэйс.

– …и по белой парчовой вставке в два ряда тесьма, и баска в складку, и…

– Промахнешься, промахнешься! – повторила Грэйс.

– …и пышные рукава в складку, и бархотка на манжетах с отворотами. Что ты хочешь этим сказать?

– Ты думаешь, что пурпурный цвет нравится мистеру Рэмси. А я вчера слышала, он говорил, что самый роскошный цвет – красный.

– Ну и пусть, – сказала Мэйда. – Я предпочитаю пурпурный, а кому не нравится, может перейти на другую сторону улицы.

Все это приводит к мысли, что в конце концов даже поклонники пурпурного цвета могут слегка заблуждаться, Крайне опасно, когда девица думает, что она может носить пурпур независимо от цвета лица и от мнения окружающих, и когда императоры думают, что их пурпурные одеяния вечны.

За восемь месяцев экономии Мэйда скопила восемнадцать долларов. Этих денег ей хватило, чтобы купить все необходимое для платья и дать Шлегелю четыре доллара вперед за шитье. Накануне Дня Благодарения у нее наберется как раз достаточно, чтобы заплатить ему остальные четыре доллара… И тогда в праздник надеть новое платье – что на свете может быть чудеснее!

Ежегодно в День Благодарения хозяин галантерейного магазина «Улей», старый Бахман, давал своим служащим обед. Во все остальные триста шестьдесят четыре дня, если не брать в расчет воскресений, он каждый день напоминал о прелестях последнего банкета и об удовольствиях предстоящего, тем самым призывая их проявить еще больше рвения в работе. Посредине магазина надрывался длинный стол. Витрины завешивались оберточной бумагой, и через черный ход вносились индейки и другие вкусные вещи, закупленные в Дуловой ресторанчике. Вы, конечно, понимаете, что «Улей» вовсе не был фешенебельным универсальным магазином со множеством отделов, лифтов и манекенов. Он был настолько мал, что мог называться просто большим магазином; туда вы могли спокойно войти, купить все, что надо, и благополучно выйти. И за обедом в День Благодарения мистер Рэмси всегда…

Ох ты, черт возьми! Мне бы следовало прежде всего рассказать о мистере Рэмси. Он гораздо важнее, чем пурпурный цвет, или оливковый, или даже чем красный клюквенный соус Мистер Рэмси был управляющим магазином, и я о нем самого высокого мнения. Когда в темных закоулках ему попадались молоденькие продавщицы, он никогда их не щипал, а когда наступали минуты затишья в работе и он им рассказывал разные истории и девушки хихикали и фыркали, то это вовсе не значило, что он угощал их непристойными анекдотами. Помимо того, что мистер Рэмси был настоящим джентльменом, он отличался еще несколькими странными и необычными качествами. Он был помешан на здоровье и полагал, что ни в коем случае нельзя питаться тем, что считают полезным. Он решительно протестовал, если кто-нибудь удобно устраивался в кресле, или искал приюта от снежной бури, или носил галоши, или принимал лекарства, или еще как-нибудь лелеял собственную свою персону. Каждая из десяти молоденьких продавщиц каждый вечер, прежде чем заснуть, сладко грезила о том, как она, став миссис Рэмси, будет жарить ему свиные котлеты с луком. Потому что старый Бахман собирался на следующий год сделать его своим компаньоном и каждая из них знала, что уж если она подцепит мистера Рэмси, то выбьет из него все его дурацкие идеи насчет здоровья еще прежде, чем перестанет болеть живот от свадебного пирога.

Мистер Рэмси был главным устроителем праздничного обеда. Каждый раз приглашались два итальянца – скрипач и арфист, – и после обеда все немного танцевали.

И вот, представьте, задуманы два платья, которые должны покорить мистера Рэмси: одно – пурпурное, другое – красное. Конечно, в платьях будут и остальные девушки, но они в счет не идут. Скорее всего на них будет что-нибудь наподобие блузки да черной юбки – ничего стоящего по сравнению с великолепием пурпура или красного цвета.

Грэйс тоже накопила денег. Она хотела купить готовое платье. Какой смысл возиться с шитьем? Если у тебя хорошая фигура, всегда легко найти что-либо подходящее – правда, мне всегда приходится еще ушивать в талии, потому что талия среднего размера гораздо шире моей.

Подошел вечер накануне Дня Благодарения. Мэйда торопилась домой, радостно предвкушая счастливое завтра. Она мечтала о своем темном пурпуре, но мечты ее были светлые

– светлое, восторженное стремление юного существа к радостям жизни, без которых юность так быстро увядает, Мэйда была уверена, что ей пойдет пурпурный цвет, и – уже в тысячный раз – она пыталась себя уверить, что мистеру Рэмси нравится именно пурпурный, а не красный. Она решила зайти домой, достать из комода со дна нижнего ящика четыре доллара, завернутые в папиросную бумагу, и потом заплатить Шлегелю и самой принести платье.

Грэйс жила в том же доме. Ее комната была как раз над комнатой Мэйды.

Дома Мэйда застала шум и переполох. Во всех закоулках было слышно, как язык хозяйки раздраженно трещал и тарахтел будто сбивал масло в маслобойке. Через несколько минут Грэйс спустилась к Мэйде вся в слезах, с глазами краснее, чем любое платье.

– Она требует, чтобы я съехала, – сказала Грэйс. – Старая карга. Потому что я должна ей четыре доллара. Она выставила мой чемодан в переднюю и заперла комнату. Мне некуда идти. У меня нет ни цента.

– Вчера у тебя были деньги, – сказала Мэйда.

– Я купила платье, – сказала Грэйс. – Я думала, она подождет с платой до будущей недели.

Она всхлипнула, потянула носом, вздохнула, опять всхлипнула.

Миг – и Мэйда протянула ей свои четыре доллара, – могло ли быть иначе?

– Прелесть ты моя, душечка! – вскричала Грэйс, сияя, как радуга после дождя. – Сейчас отдам деньги этой старой скряге и пойду примерю платье. Это что-то божественное. Зайди посмотреть. Я верну тебе деньги по доллару в неделю, обязательно!

День Благодарения.

Обед был назначен на полдень. Без четверти двенадцать Грэйс впорхнула к Мэйде. Да, она и впрямь была очаровательна. Она была рождена для красного цвета. Мэйда, сидя у окна в старой шевиотовой юбке и синей блузке, штопала чу… О, занималась изящным рукоделием.

– Господи, боже мой! Ты еще не одета! – ахнуло красное платье. – Не морщит на спине? Эти вот бархатные нашивки очень пикантны, правда? Почему ты не одета, Мэйда?

– Мое платье не готово, – сказала Мэйда, – я не пойду.

– Вот несчастье-то! Право же, Мэйда, ужасно жалко. Надень что-нибудь и пойдем, – будут только свои из магазина; ты же знаешь, никто не обратит внимания.

– Я так настроилась, что будет пурпурное, – сказала Мэйда, – раз его нет, лучше я совсем не пойду. Не беспокойся обо мне. Беги, а то опоздаешь. Тебе очень к лицу красное.

И все долгое время, пока там шел обед, Мэйда просидела у окна. Она представляла себе, как девушки вскрикивают, стараясь разорвать куриную дужку, как старый Бахман хохочет во все горло собственным, понятным только ему одному, шуткам, как блестят брильянты толстой миссис Бахман, появлявшейся в магазине лишь в День Благодарения, как прохаживается мистер Рэмси, оживленный, добрый, следя за тем, чтобы всем было хорошо.

В четыре часа дня она с бесстрастным лицом и отсутствующим взором медленно направилась в лавку к Шлегелю и сообщила ему, что не может заплатить за платье оставшиеся четыре доллара.

– Боже! – сердито закричал Шлегель. – Почему вы такой печальный? Берите его. Оно готово. Платите когда-нибудь. Разве не вы каждый день ходит мимо моя лавка уже два года? Если я шью платья, то разве я не знаю людей? Вы платите мне, когда можете. Берите его. Оно удачно сшито, и если вы будет хорошенькая в нем – очень хорошо. Вот. Платите, когда можете.

Пролепетав миллионную долю огромной благодарности, которая переполняла ее сердце, Мэйда схватила платье и побежала домой. При выходе из лавки легкий дождик брызнул ей в лицо. Она улыбнулась и не заметила этого.

Дамы, разъезжающие по магазинам в экипажах, вам этого не понять. Девицы, чьи гардеробы пополняются на отцовские денежки, – вам не понять, вам никогда не постынуть, почему Мэйда не почувствовала холодных капель дождя в День Благодарения.

В пять часов она вышла на улицу в своем пурпурном платье. Дождь полил сильнее, порывы ветра обдавали ее целыми потоками воды. Люди пробегали мимо, торопясь домой или к трамваям, низко опуская зонтики и плотно застегнув плащи. Многие из них изумленно оглядывались на красивую девушку со счастливыми глазами, которая безмятежно шагала сквозь бурю, словно прогуливалась по саду в безоблачный летний день.

Я повторяю, вам этого не понять, дамы с туго набитым кошельком и кучей нарядов. Вы не представляете себе, что это такое – жить с вечной мечтой о красивых вещах, голодать восемь месяцев подряд, чтобы иметь пурпурное платье к празднику. И не все ли равно, что идет дождь, град, снег, ревет ветер и бушует циклон?

У Мэйды не было зонтика, не было галош. У нее было пурпурное платье, и в нем она вышла на улицу. Пусть развоевалась стихия! Изголодавшееся сердце должно иметь крупицу счастья хоть раз в год. Дождь все лил и стекал с ее пальцев.

Кто-то вышел из-за угла и загородил ей дорогу. Она подняла голову – это был мистер Рэмси, и глаза его горели восхищением и интересом.

– Мисс Мэйда, – сказал он, – вы просто великолепны в новом платье. Я очень сожалею, что вас не было на обеде. Из всех моих знакомых девушек вы самая здравомыслящая и разумная. Ничто так не укрепляет здоровья, как прогулка в ненастье… Можно мне пройтись с вами?

И Мэйда зарделась и чихнула.

0

3

Уильям Сидни Портер родился 11 сентября 1862 года в городе Гринсборо (Северная Каролина) в семье врача.
В трёхлетнем возрасте он лишился матери, умершей от туберкулёза, и воспитывался своей тёткой по отцу, которая являлась владельцем частной школы.
После окончания школы он учился на фармацевта, работал в аптеке у дяди.
Через три года уехал в Техас, пробовал разные профессии — работал на ранчо, разносил воду и горячие лепёшки, служил в земельном управлении.
Затем работал кассиром и счетоводом в банке в техасском городе Остине.

0

4

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/f/fa/Ohenry_family_1890s.jpg/200px-Ohenry_family_1890s.jpg
Уильям Портер с семьёй
(дочь Маргарет и супруга Атол)
в начале 1890-х

0

5


Первые литературные опыты относятся к началу 1880-х.

В 1894 году Портер начинает издавать в Остине юмористический еженедельник «The Rolling Stone», почти целиком заполняя его собственными очерками, шутками, стихами и рисунками. Через год журнал закрылся, одновременно Портер был уволен из банка и привлечён к суду в связи с недостачей, хотя она и была возмещена его родными.

После обвинения в растрате он полгода скрывался от право-охранителей в Гондурасе, затем — в Южной Америке. По возвращении в США был осуждён и посажен в тюрьму Колумбус штата Огайо, где провёл три года и четыре дня (1898–1901).

В тюрьме Портер работал в лазарете и писал рассказы, подыскивая себе псевдоним. В конце концов, он остановил свой выбор на варианте О. Генри (часто неверно записывается наподобие ирландской фамилии O’Henry — О’Генри).

Происхождение его не совсем ясно. Сам писатель утверждал в интервью, что имя Генри взято из колонки светских новостей в газете, а инициал О. выбран как самая простая буква. Одной из газет он сообщил, что О. расшифровывается как Olivier (французское имя Оливье), и действительно, несколько рассказов он опубликовал там под именем Olivier Henry.
По другим данным, это имя известного французского фармацевта Этьена Осеана Анри (Etienne Ocean Henry), медицинский справочник которого был популярен в то время.

Ещё одну гипотезу
выдвинул писатель и учёный Гай Дэвенпорт: «О. Генри» — не что иное, как сокращение названия тюрьмы, где сидел автор — Ohio Penitentiary (Ohio State Penitentiary). Также известна как Arena District, которая 21 апреля 1930 года сгорела дотла. Есть мнение, что «Известный американский писатель У. Портер взял псевдоним О. Генри в честь физика Дж. Генри, имя которого постоянно с восхищением произносил школьный учитель: „О! Генри! Это он открыл, что разряд конденсатора через катушку носит колебательный характер!“»

Первый свой рассказ под этим псевдонимом — «Рождественский подарок Дика-Свистуна»
, напечатанный в 1899 году в «Журнале Макклюра» (McClure’s Magazine), — он написал в тюрьме.

0

6

http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gifЕдинственный роман О. Генри — «Короли и капуста» (Cabbages and Kings) — вышел в 1904 году.

За ним последовали сборники рассказов: «Четыре миллиона» (The Four Million, 1906), «Горящий светильник» (The Trimmed Lamp, 1907), «Сердце Запада» (Heart of the West, 1907), «Голос города» (The Voice of the City, 1908), «Благородный жулик» (The Gentle Grafter, 1908), «Пути судьбы» (Roads of Destiny, 1909), «Избранное» (Options, 1909), «Точные дела» (Strictly Business, 1910) и «Коловращение» (Whirligigs, 1910).

0

7


В конце жизни Портер страдал циррозом печени и диабетом.

Портер скончался 5 июня 1910 года в Нью-Йорке в возрасте 47 лет.
Похоронен в Эшвилле (Северная Каролина), на кладбище Риверсайд.

В сборник «Постскриптумы» (англ. Postscripts), изданный уже после смерти О. Генри, вошли фельетоны, наброски и юмористические заметки, написанные им для газеты «Почта» (Хьюстон, штат Техас, 1895–1896). Всего О. Генри написано 273 рассказа, полное собрание его произведений составляет 18 томов.

Премия О. Генри
http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gif

Через восемь лет после его смерти в память о писателе была учреждена премия О. Генри, которая вручается ежегодно.

0

8

http://modernlib.ru/template/img/book.gifЧИТАЕМ О.ГЕНРИ

О.Генри.
Дары волхвов

Один доллар восемьдесят семь центов. Это было все. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу. За каждую из этих монеток пришлось торговаться с бакалейщиком, зеленщиком, мясником так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра рождество.
Единственное, что тут можно было сделать, это хлопнуться на старенькую кушетку и зареветь. Именно так Делла и поступила. Откуда напрашивается философский вывод, что жизнь состоит из слез, вздохов и улыбок, причем вздохи преобладают.
Пока хозяйка дома проходит все эти стадии, оглядим самый дом. Меблированная квартирка за восемь долларов в неделю. В обстановке не то чтобы вопиющая нищета, но скорее красноречиво молчащая бедность. Внизу, на парадной двери, ящик для писем, в щель которого не протиснулось бы ни одно письмо, и кнопка электрического звонка, из которой ни одному смертному не удалось бы выдавить ни звука. К сему присовокуплялась карточка с надписью: "М-р Джеймс Диллингхем Юнг" "Диллингхем" развернулось во всю длину в недавний период благосостояния, когда обладатель указанного имени получал тридцать долларов в неделю. Теперь, после того как этот доход понизился до двадцати долларов, буквы в слове "Диллингхем" потускнели, словно не на шутку задумавшись: а не сократиться ли им в скромное и непритязательное "Д"? Но когда мистер Джеймс Диллингхем Юнг приходил домой и поднимался к себе на верхний этаж, его неизменно встречал возглас: "Джим!" и нежные объятия миссис Джеймс Диллингхем Юнг, уже представленной вам под именем Деллы. А это, право же, очень мило.
Делла кончила плакать и прошлась пуховкой по щекам. Она теперь стояла у окна и уныло глядела на серую кошку, прогуливавшуюся по серому забору вдоль серого двора. Завтра рождество, а у нее только один доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Долгие месяцы она выгадывала буквально каждый цент, и вот все, чего она достигла. На двадцать долларов в неделю далеко не уедешь. Расходы оказались больше, чем она рассчитывала. С расходами всегда так бывает. Только доллар восемьдесят семь центов на подарок Джиму! Ее Джиму! Сколько радостных часов она провела, придумывая, что бы такое ему подарить к рождеству. Что-нибудь совсем особенное, редкостное, драгоценное, что-нибудь, хоть чуть-чуть достойное высокой чести принадлежать Джиму.
В простенке между окнами стояло трюмо. Вам никогда не приходилось смотреться в трюмо восьмидолларовой меблированной квартиры? Очень худой и очень подвижной человек может, наблюдая последовательную смену отражений в его узких створках, составить себе довольно точное представление о собственной внешности. Делле, которая была хрупкого сложения, удалось овладеть этим искусством.
Она вдруг отскочила от окна и бросилась к зеркалу.
Глаза ее сверкали, но с лица за двадцать секунд сбежали краски. Быстрым движением она вытащила шпильки и распустила волосы.
Надо вам сказать, что у четы Джеймс. Диллингхем Юнг было два сокровища, составлявших предмет их гордости. Одно - золотые часы Джима, принадлежавшие его отцу и деду, другое - волосы Деллы. Если бы царица Савская проживала в доме напротив, Делла, помыв голову, непременно просушивала бы у окна распущенные волосы - специально для того, чтобы заставить померкнуть все наряди и украшения ее величества. Если бы царь Соломон служил в том же доме швейцаром и хранил в подвале все свои богатства, Джим, проходя мимо; всякий раз доставал бы часы из кармана - специально для того, чтобы увидеть, как он рвет на себе бороду от зависти.
И вот прекрасные волосы Деллы рассыпались, блестя и переливаясь, точно струи каштанового водопада. Они спускались ниже колен и плащом окутывали почти всю ее фигуру. Но она тотчас же, нервничая и торопясь, принялась снова подбирать их. Потом, словно заколебавшись, с минуту стояла неподвижно, и две или три слезинки упали на ветхий красный ковер.
Старенький коричневый жакет на плечи, старенькую коричневую шляпку на голову - и, взметнув юбками, сверкнув невысохшими блестками в глазах, она уже мчалась вниз, на улицу.
Вывеска, у которой она остановилась, гласила: "M-me Sophronie. Всевозможные изделия из волос", Делла взбежала на второй этаж и остановилась, с трудом переводя дух.
- Не купите ли вы мои волосы? - спросила она у мадам.
- Я покупаю волосы, - ответила мадам. - Снимите шляпу, надо посмотреть товар.
Снова заструился каштановый водопад.
- Двадцать долларов, - сказала мадам, привычно взвешивая на руке густую массу.
- Давайте скорее, - сказала Делла.
Следующие два часа пролетели на розовых крыльях - прошу прощенья за избитую метафору. Делла рыскала по магазинам в поисках подарка для Джима.
Наконец, она нашла. Без сомнения, что было создано для Джима, и только для него. Ничего подобного не нашлось в других магазинах, а уж она все в них перевернула вверх дном, Это была платиновая цепочка для карманных часов, простого и строгого рисунка, пленявшая истинными своими качествами, а не показным блеском, - такими и должны быть все хорошие вещи. Ее, пожалуй, даже можно было признать достойной часов. Как только Делла увидела ее, она поняла, что цепочка должна принадлежать Джиму, Она была такая же, как сам Джим. Скромность и достоинство - эти качества отличали обоих. Двадцать один доллар пришлось уплатить в кассу, и Делла поспешила домой с восемьюдесятью семью центами в кармане. При такой цепочке Джиму в любом обществе не зазорно будет поинтересоваться, который час. Как ни великолепны были его часы, а смотрел он на них часто украдкой, потому что они висели на дрянном кожаном ремешке.
Дома оживление Деллы поулеглось и уступило место предусмотрительности и расчету. Она достала щипцы для завивки, зажгла газ и принялась исправлять разрушения, причиненные великодушием в сочетании с любовью. А это всегда тягчайший труд, друзья мои, исполинский труд.
Не прошло и сорока минут, как ее голова покрылась крутыми мелкими локончиками, которые сделали ее удивительно похожей на мальчишку, удравшего с уроков. Она посмотрела на себя в зеркало долгим, внимательным и критическим взглядом.
"Ну, - сказала она себе, - если Джим не убьет меня сразу, как только взглянет, он решит, что я похожа на хористку с Кони-Айленда. Но что же мне было делать, ах, что же мне было делать, раз у меня был только доллар и восемьдесят семь центов!"
В семь часов кофе был сварен, раскаленная сковорода стояла на газовой плите, дожидаясь бараньих котлеток
Джим никогда не запаздывал. Делла зажала платиновую цепочку в руке и уселась на краешек стола поближе к входной двери. Вскоре она услышала его шаги внизу на лестнице и на мгновение побледнела. У нее была привычка обращаться к богу с коротенькими молитвами по поводу всяких житейских мелочей, и она торопливо зашептала:
- Господи, сделай так, чтобы я ему не разонравилась.
Дверь отворилась, Джим вошел и закрыл ее за собой. У него было худое, озабоченное лицо. Нелегкое дело в двадцать два года быть обремененным семьей! Ему уже давно нужно было новое пальто, и руки мерзли без перчаток.
Джим неподвижно замер у дверей, точно сеттера учуявший перепела. Его глаза остановились на Делле с выражением, которого она не могла понять, и ей стало Страшно. Это не был ни гнев, ни удивление, ни упрек, ни ужас - ни одно из тех чувств, которых можно было бы ожидать. Он просто смотрел на нее, не отрывая взгляда, в лицо его не меняло своего странного выражения.
Делла соскочила со стола и бросилась к нему.
- Джим, милый, - закричала она, - не смотри на меня так. Я остригла волосы и продала их, потому что я не пережила бы, если б мне нечего было подарить тебе к рождеству. Они опять отрастут. Ты ведь не сердишься, правда? Я не могла иначе. У меня очень быстро растут волосы. Ну, поздравь меня с рождеством, Джим, и давай радоваться празднику. Если б ты знал, какой я тебе подарок приготовила, какой замечательный, чудесный подарок!
- Ты остригла волосы? - спросил Джим с напряжением, как будто, несмотря на усиленную работу мозга, он все еще не мог осознать этот факт.
- Да, остригла и продала, - сказала Делла. - Но ведь ты меня все равно будешь любить? Я ведь все та же, хоть и с короткими волосами.
Джим недоуменно оглядел комнату.
- Так, значит, твоих кос уже нет? - спросил он с бессмысленной настойчивостью.
- Не ищи, ты их не найдешь, - сказала Делла. - Я же тебе говорю: я их продала - остригла и продала. Сегодня сочельник, Джим. Будь со мной поласковее, потому что я это сделала для тебя. Может быть, волосы на моей голове и можно пересчитать, - продолжала она, и ее нежный голос вдруг зазвучал серьезно, - но никто, никто не мог бы измерить мою любовь к тебе! Жарить котлеты, Джим?
И Джим вышел из оцепенения. Он заключил свою Деллу в объятия. Будем скромны и на несколько секунд займемся рассмотрением какого-нибудь постороннего предмета. Что больше - восемь долларов в неделю или миллион в год? Математик или мудрец дадут вам неправильный ответ. Волхвы принесли драгоценные дары, но среди них не было одного. Впрочем, эти туманные намеки будут разъяснены далее.
Джим достал из кармана пальто сверток и бросил его на стол.
- Не пойми меня ложно, Делл, - сказал он. - Никакая прическа и стрижка не могут заставить меня разлюбить мою девочку. Но разверни этот сверток, и тогда ты поймешь, почему я в первую минуту немножко оторопел.
Белые проворные пальчики рванули бечевку и бумагу. Последовал крик восторга, тотчас же - увы! - чисто по женски сменившийся потоком слез и стонов, так что потребовалось немедленно применить все успокоительные средства, имевшиеся в распоряжении хозяина дома.
Ибо на столе лежали гребни, тот самый набор гребней - один задний и два боковых, - которым Делла давно уже благоговейно любовалась в одной витрине Бродвея. Чудесные гребни, настоящие черепаховые, с вделанными в края блестящими камешками, и как раз под цвет ее каштановых волос. Они стоили дорого... Делла знала это, - и сердце ее долго изнывало и томилось от несбыточного желания обладать ими. И вот теперь они принадлежали ей, но нет уже прекрасных кос, которые украсил бы их вожделенный блеск.
Все же она прижала гребни к груди и, когда, наконец, нашла в себе силы поднять голову и улыбнуться сквозь слезы, сказала:
- У меня очень быстро растут волосы, Джим!
Тут она вдруг подскочила, как ошпаренный котенок, и воскликнула:
- Ах, боже мой!
Ведь Джим еще не видел ее замечательного подарка. Она поспешно протянула ему цепочку на раскрытой ладони. Матовый драгоценный металл, казалось, заиграл в лучах ее бурной и искренней радости.
- Разве не прелесть, Джим? Я весь город обегала, покуда нашла это. Теперь можешь хоть сто раз в день смотреть, который час. Дай-ка мне часы. Я хочу посмотреть, как это будет выглядеть все вместе.
Но Джим, вместо того чтобы послушаться, лег на кушетку, подложил обе руки под голову и улыбнулся.
- Делл, - сказал он, - придется нам пока спрятать наши подарки, пусть полежат немножко. Они для нас сейчас слишком хороши. Часы я продал, чтобы купить тебе гребни. А теперь, пожалуй, самое время жарить котлеты.
Волхвы, те, что принесли дары младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговоренным правом обмена в случае непригодности. А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы.

Перевод Е. Калашниковой

0

9

Дары волхвов
The Gift of the Magi

https://upload.wikimedia.org/wikipedia/ru/thumb/e/e6/%D0%94%D0%B0%D1%80%D1%8B_%D0%B2%D0%BE%D0%BB%D1%85%D0%B2%D0%BE%D0%B2.jpg/300px-%D0%94%D0%B0%D1%80%D1%8B_%D0%B2%D0%BE%D0%BB%D1%85%D0%B2%D0%BE%D0%B2.jpg

Жанр: новелла
Автор: О. Генри
Язык оригинала: английский
Дата первой публикации: 1906

«Дары волхвов»
(англ. The Gift of the Magi) — рождественская новелла О. Генри, опубликованная в 1906 году в составе сборника «Четыре миллиона». Классический пример рассказа с неожиданной развязкой, на которых специализировался автор. Жанр — сентиментальная мелодрама. Рассказ написан в 1905 году в самой старой таверне Нью-Йорка — «Pete’s»

Сюжет

« Один доллар восемьдесят семь центов. Это было всё. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу. За каждую из этих монеток пришлось торговаться с бакалейщиком, зеленщиком, мясником так, что даже уши горели от безмолвного неодобрения, которое вызывала подобная бережливость. Делла пересчитала три раза. Один доллар восемьдесят семь центов. А завтра рождество. »

Накануне Рождества молодая семейная пара — Джим и Делла Диллингхем — обнаруживает, что у них не хватает денег на праздничные подарки друг другу. Делла решает продать свои роскошные каштановые локоны (часть «сокровищ, составлявших предмет их общей гордости») и купить мужу платиновую цепочку для его золотых часов (второе «сокровище»).

Вечером Джим приходит домой с подарком для жены. Молодые люди раскрывают свёртки и выясняется, что Джим продал свои часы, чтобы купить дорогой набор гребней, о котором Делла давно мечтала. Но это вовсе не портит праздник двух любящих сердец.
« Волхвы, те, что принесли дары младенцу в яслях, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они-то и завели моду делать рождественские подарки. И так как они были мудры, то и дары их были мудры, может быть, даже с оговорённым правом обмена в случае непригодности. А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими величайшими сокровищами. Но да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им. Везде и всюду. Они и есть волхвы.

Рассказ представляет собой интерпретацию библейского сюжета о поклонении волхвов. Главные герои сравниваются с волхвами, пришедшими к новорождённому Иисусу; говорится, что «если бы царица Савская проживала в доме напротив, Делла, помыв голову, непременно просушивала бы у окна распущенные волосы — специально для того, чтобы заставить померкнуть все наряды и украшения её величества», а часам Джима мог бы позавидовать сам царь Соломон.

Такими сравнениями автор хочет дать понять: если легендарные цари славились сокровищами, то семья Диллингхем обладает не меньшими духовными богатствами. В рассказе вообще многое построено на контрасте — дом семейной пары стар, сер, окружающая действительность также не очень ярка. Однако, Джим и Делла своей любовью словно раскрашивают мир, благодаря чему у читателя не возникает мрачного, неуютного ощущения.

Экранизации

    1952 — американский фильм «Вождь краснокожих и другие…» (англ. O. Henry's Full House) основан на пяти новеллах О’Генри, среди которых — «Дары волхвов».
    1972 — польский фильм «Дары волхвов» (Dary magów); в главных ролях — Януш Гайос и Марта Липиньская.
    1978 — литовская лента «Не буду гангстером, дорогая» основана на сюжетах четырёх рассказов О’Генри, включая «Дары волхвов».

0

10

Последний лист / The Last Leaf
Жанр: Новелла
Автор: О. Генри
Язык оригинала: английский
Дата первой публикации: 1907 г.

«Последний лист» (англ. The Last Leaf) — новелла американского прозаика О. Генри, опубликованная в 1907 году в сборнике рассказов «Горящий светильник».

Сюжет

В маленьком квартале в районе Гринвич-Виллидж в одном из трёхэтажных домов живут две молодые художницы Сью и Джонси. Джонси заболела воспалением лёгких и находится на грани смерти. За окном её комнаты с плюща облетают листья. Джонси твёрдо уверена, что когда с дерева упадёт последний лист, она умрёт. Сью пытается уговорить подругу избавиться от пессимистических мыслей.

В том же доме в нижнем этаже живёт шестидесятилетний неудачливый художник по имени Берман, который из года в год мечтает изобразить шедевр, но даже не предпринимает попытки приступить к воплощению своей мечты. Сью приходит к старику Берману с просьбой позировать ей для своей картины и рассказывает о болезни подруги и её глупом предубеждении, что вызывает у старого художника лишь насмешку над подобного рода дурацкими фантазиями:
« Возможна ли такая глупость — умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. <…> Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси! »

По окончанию беседы молодая художница и её новоиспечённый натурщик отправляются вверх по лестнице в студию Сью и Джонси.

Ночь выдалась ветреной и дождливой. На другое утро больная потребовала открыть занавеску, чтобы увидеть, сколько листьев осталось на плюще. После ненастной погоды на фоне кирпичной стены виднелся последний лист. Джонси была уверена что скоро он опадёт и тогда она погибнет.

В течение наступившего дня и ночи лист всё ещё продолжал висеть на ветке. К удивлению молодых женщин, лист оставался на месте и на следующее утро. Это убеждает Джонси в том, что она согрешила, желая себе смерти и возвращает ей волю к жизни.

Днём пришёл доктор и сказал, что шансы Джонси на выздоровление равны. После он сообщил, что должен навестить ещё одного больного по фамилии Берман, — старик очень слаб, а форма болезни тяжёлая. На следующий день доктор констатировал полное выздоровление Джонси. В тот же вечер Сью рассказала приятельнице, что старик Берман умер в больнице от пневмонии:
« Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашёл бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лёд. <…> Потом нашли фонарь, который всё ещё горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с жёлтой и зелёной красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана — он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист. »
Экранизации

В 1952 году вышла первая и самая известная экранизация рассказа в фильме «Вождь краснокожих и другие…».

0

11

http://modernlib.ru/template/img/book.gifЧИТАЕМ О.ГЕНРИ

О.Генри
Последний лист
* * *
В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету!
И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали «колонию».
Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси – уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия.
Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за нагу.
Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома.
Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор.
– У нее один шанс… ну, скажем, против десяти, – сказал он, стряхивая ртуть в термометре. – И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает?
– Ей… ей хотелось написать красками Неаполитанский залив.
– Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины?
– Мужчины? – переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. – Неужели мужчина стоит… Да нет, доктор, ничего подобного нет.
– Ну, тогда она просто ослабла, – решил доктор. – Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой поциент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти.
После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм.
Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула.
Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу.
Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала – считала в обратном порядке.
– Двенадцать, – произнесла она, и немного погодя: – одиннадцать, – а потом: – «десять» и «девять», а потом: – «восемь» и «семь» – почти одновременно.
Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи.
– Что там такое, милая? – спросила Сью.
– Шесть, – едва слышно ответила Джонси. – Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять.
– Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди.
– Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе?
– Первый раз слышу такую глупость! – с великолепным презрением отпарировала Сью. – Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь… позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.
– Вина тебе покупать больше не надо, – отвечала Джонси, пристально глядя в окно. – Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я.
– Джонси, милая, – сказала Сью, наклоняясь над ней, – обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.
– Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? – холодно спросила Джонси.
– Мне бы хотелось посидеть с тобой, – сказала Сью. – А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.
– Скажи мне, когда кончишь, – закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, – потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, – лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.
– Постарайся уснуть, – сказала Сью. – Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду.
Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.
Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глада очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями.
– Что! – кричал он. – Возможна ли такая глупость – умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси!
– Она очень больна и слаба, – сказала Сью, – и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, – если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик… противный старый болтунишка.
– Вот настоящая женщина! – закричал Берман. – Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да!
Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы.
На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы.
– Подними ее, я хочу посмотреть, – шепотом скомандовала Джонси.
Сью устало повиновалась.
И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща – последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей.
– Это последний, – сказала Джонси. – Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я.
– Да бог с тобой! – сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке.
– Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной?
Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми.
День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли.
Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору.
Лист плюща все еще оставался на месте.
Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке.
– Я была скверной девчонкой, Сьюди, – сказала Джонси. – Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном… Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь.
Часом позже она сказала:
– Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.
Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.
– Шансы равные, – сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. – При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.
На другой день доктор сказал Сью:
– Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход – и больше ничего не нужно.
В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая яркосиний, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой – вместе с подушкой.
– Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, – начала она. – Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана – он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.

0

12

«Доро́ги судьбы́» (англ. Roads of Destiny) — новелла О. Генри, написанная в 1903-м и опубликованная в 1909 году в одноимённом сборнике. Произведение особняком стоит в творчестве американского прозаика, так как действие рассказа происходит во Франции в некую романтическую эпоху.

Сюжет

После ссоры с невестой Ивонной пастух и поэт Давид Миньо решает покинуть родную деревню Вернуа и поискать счастья в других уголках земли. Дойдя до развилки дорог, Давид останавливается. Перед ним открываются три варианта судьбы.

Миньо поворачивает налево. На этой дороге он знакомится с маркизом де Бопертюи и его племянницей Люси де Варенн. Накануне, не сумев выдать свою строптивую родственницу замуж за богатого человека, маркиз поклялся, что она станет женой первого встречного. Им оказывается Давид. Брак заключается немедленно, однако семейная жизнь пастуха и знатной дамы длится всего несколько минут: за столом возникает ссора, и пистолетный выстрел маркиза де Бопертюи делает Люси вдовой.

Второй шанс судьба даёт Давиду на дороге, ведущей направо. Она направляет его в Париж, где юноша находит кров на улице Конти и встречает молодую красавицу. Поэт не знает, что эта женщина участвует в заговоре против короля, а потому легко откликается на её просьбу добраться до дворца с таинственным письмом. Будучи слепым орудием в руках заговорщиков, поэт гибнет от пули, которая выпущена из пистолета всё того же маркиза де Бопертюи.

Третий маршрут, который предложен Давиду, — главная дорога. Не зная, какое развитие событий сулит она, пастух решает вернуться в Вернуа. На следующий день происходит его примирение с Ивонной, через три месяца в деревне играют их свадьбу, через год Миньо получает в наследство дом и овечье стадо. Жизнь идёт своим чередом, однако мысли о поэзии не оставляют Давида. Однажды он вынимает из ящика карандаш и лист бумаги и погружается в мир стихосложения. Спустя некоторое время он едет в Дрё, чтобы показать объёмную рукопись известному книжнику Брилю. Тот, ознакомившись с творчеством Давида, советует юноше наслаждаться поэзией, но ничего больше не писать. Возвращаясь в Вернуа, Миньо заглядывает в лавку старьёвщика и приобретает пистолет, который, по заверению продавца, некогда принадлежал знатному вельможе, сосланному за участие в заговоре против короля. Придя в свой дом, Давид поднимается на чердак. Раздаётся выстрел. Соседи обнаруживают возле тела незадачливого поэта пистолет с фамильным гербом маркиза де Бопертюи.

Художественные особенности

По мнению литературоведа Бориса Эйхенбаума, о необычности творческого почерка О. Генри в новелле «Дороги судьбы» свидетельствуют и оригинальная композиция рассказа, объединившего сразу три истории («Дорога налево», «Дорога направо», «Главная дорога») с отдельными сюжетами, и стихотворный эпиграф, в котором сформулирован интересующий автора вопрос: можно ли направить собственную судьбу по верному пути? Ответ дан в финале: какую бы из трёх «фольклорных дорог» ни выбрал герой Давид Миньо, его судьба предрешена; земной путь пастуха и поэта всё равно завершит выстрел из пистолета маркиза де Бопертюи.
« Своего рода героем является и пистолет, переходящий из рук в руки и каждый раз встречающий на своем пути Давида. Таким образом, в рассказе происходит любопытное столкновение или скрещение двух планов или конструкций: одна представляет собою нормально развернутую во времени историю маркиза и его пистолета, а другая - три новеллы об одном герое, данные вне временной связи между собой. <...> Условия «правдоподобия» нарушены, художественная мотивировка отброшена и заменена «тезисом». »

Эйхенбаум убеждён, что, создавая «Дороги судьбы», автор сам стоял на перепутье: он надеялся вырваться «из шаблонов авантюрного и детективного романа". Другой версии придерживаются американский писатель Гай Давенпорт и переводчик Анастасия Власова: они считают, что эта новелла — свидетельство «сумасбродства» О. Генри, совершившего внезапное перемещение своих героев в пространстве и во времени.

Литературные параллели

Тема, развиваемая в «Дорогах судьбы», а также композиция произведения не новы; и то, и другое не раз разрабатывалось в литературе. Так, определённая перекличка с новеллой О. Генри замечена в рассказе Льва Толстого «Три смерти», в котором «параллелизм (барыня, мужик, дерево) дан в последовательности событий, специально мотивированной (остановка в пути, ямщик и сапоги умирающего мужика и т. д.)». Неоднократное умирание героя — это явная отсылка к «одному из романов Дюма».

Наибольшее же влияние на О.Генри в момент написания «Дорог судьбы» оказал рассказ Роберта Льюиса Стивенсона «Дверь сэра де Малетруа» (The Sire de Malétroit’s Door), созданный в 1878 году. О. Генри позаимствовал у шотландского писателя мотивы, однако в данном случае речь идёт не о слепом подражании, а о «талантливом плагиате», углубившем фабулу первоисточника.
« Когда стивенсоновская тема, использованная О. Генри для вариаций, впервые была напечатана, она называлась «Мышеловка сира Де Малетруа». В замечательном письме о собственном романе, который так и не был написан, а также в нескольких рассказах О. Генри сравнивает человеческое существование с мышеловкой.

0

13

http://modernlib.ru/template/img/book.gifЧИТАЕМ О.ГЕНРИ


О'Генри

Дороги судьбы

     Перевод М. Урнова

                                         Передо мной лежат дороги,
                                         Куда пойду?
                                         Верное сердце, любовь как звезда, -
                                         Они мне помогут везде и всегда
                                         В бою обрести и как песню сложить
                                         Мою судьбу
                                           Из неопубликованных стихотворений
                                                           Давида Миньо.

     Песня смолкла. Слова  были  Давида,  мелодия  -  народная.  Завсегдатаи
кабачка дружно аплодировали, так как молодой поэт  платил  за  вино.  Только
нотариус, господин Папино, прослушав стихи, покачал слегка головой, - он был
человек образованный и пил за свой счет.
     Давид вышел на улицу, и ночной деревенский воздух освежил  его  голову,
затуманенную винными парами. Тогда он вспомнил утреннюю ссору  с  Ивонной  и
свое решение покинуть ночью родной дом и отправиться в  большой  мир  искать
признания и славы.
     "Когда мои стихи будут у всех на устах, - взволнованно говорил он себе,
- она еще вспомнит жестокие слова, которые сказала мне сегодня".
     Кроме гуляк в кабачке, все жители деревни уже спали. Давид прокрался  в
свою комнатушку в пристройке к отцовскому дому и связал в узел свои  скудные
пожитки. Перекинув его на палке через плечо, он  вышел  на  дорогу,  которая
вела из Вернуа.
     Он миновал отцовское стадо, сбившееся на ночь  в  загоне,  стадо  овец,
которых он пас ежедневно, - они разбредались по  сторонам,  когда  он  писал
стихи на клочках бумаги. Он увидел свет, еще горевший в  окне  у  Ивонны,  и
тотчас его охватили сомнения. Этот свет, не означает ли он, что она не может
уснуть, что ее мучает раскаяние, и  утром...  Но  нет!  Решение  принято.  В
Вернуа ему делать нечего. Ни одна душа здесь не понимает его. Вперед по этой
дороге, навстречу своему будущему, своей судьбе.
     Три лье через туманную, залитую лунным светом равнину тянулась  дорога,
прямая, как борозда, проведенная  плугом  пахаря.  В  деревне  считали,  что
дорога ведет по крайней мере в Париж; шагая по  ней,  молодой  поэт  не  раз
шептал про себя это слово. Никогда еще Давид не уходил так далеко от Вернуа.

                     ДОРОГА НАЛЕВО

     Итак, три лье тянулась дорога и  вдруг  озадачила  его.  Поперек  ее
пролегла другая дорога, большая и горная. Давид постоял немного в раздумье и
повернул налево.
     В пыли этой большой дороги отпечатались следы колес недавно проехавшего
экипажа. Спустя полчаса показался и сам экипаж - громадная карета,  завязшая
в ручье у подножья крутого холма. Кучер и форейторы  кричали  на  лошадей  и
дергали за поводья. На краю дороги стоял громадный мужчина, одетый в черное,
и стройная женщина, закутанная в длинный, легкий плащ.
     Давид видел, что слугам не хватает сноровки. Недолго думая, он взял  на
себя роль распорядителя. Он велел форейторам замолчать и налечь  на  колеса.
Понукать животных привычным для них  голосом  стал  один  кучер;  сам  Давид
уперся могучим плечом в задок кареты, и от дружного толчка она выкатилась на
твердую почву. Форейторы забрались на свои места.
     С минуту Давид стоял в нерешительности. Мужчина в черном махнул  рукой.
"Вы сядете в карету", - сказал он: голос был мощный, под стать всей  фигуре,
но смягченный светским воспитанием. В нем сказывалась  привычка  повелевать.
Непродолжительные сомнения Давида были прерваны повторным приказанием. Давид
встал на подножку. Он смутно различил в темноте  фигуру  женщины  на  заднем
сиденье. Он хотел было сесть напротив, но мощный голос  снова  подчинил  его
своей воле, "Вы сядете рядом с дамой!"
     Мужчина в черном тяжело опустился на  переднее  сиденье.  Карета  стала
взбираться на холм. Дама сидела  молча,  забившись  в  угол.  Давид  не  мог
определить, стара она или молода, но тонкий, нежный аромат, исходивший от ее
одежды, пленил  воображение  поэта,  и  он  проникся  уверенностью,  что  за
покровом тайны скрываются  прелестные  черты.  Подобное  происшествие  часто
рисовалось ему в мечтах. Но ключа к этой тайне у него еще не было,  -  после
того как он сел в карету, его спутники не проронили ни слова.
     Через час, заглянув в  окно,  Давид  увидал,  что  они  едут  по  улице
какого-то города. Вскоре экипаж остановился перед запертым и  погруженным  в
темноту домом; форейтор спрыгнул на землю и  принялся  неистово  колотить  в
дверь. Решетчатое окно наверху широко распахнулось, и  высунулась  голова  в
ночном колпаке.
     - Что вы беспокоите честных людей в этакую пору? Дом закрыт. Порядочные
путники не бродят по ночам. Перестаньте стучать и проваливайте.
     - Открывай! - заорал форейтор. - Открой монсеньору маркизу де Бопертюи.
     - Ах! - раздалось наверху. - Десять тысяч извинений, монсеньор.  Кто  ж
мог подумать... час такой поздний... Открою сию минуту, и весь дом  будет  в
распоряжении монсеньора.
     Звякнула цепь, проскрипел  засов,  и  дверь  распахнулась  настежь.  На
пороге, дрожа от  холода  и  страха,  появился  хозяин  "Серебряной  фляги",
полуодетый, со свечой в руке.
     Давид вслед за маркизом вышел из кареты. "Помогите даме",  -  приказали
ему. Поэт повиновался. Помогая незнакомке сойти на землю,  он  почувствовал,
как дрожит ее маленькая ручка. "Идите в дом", - послышался новый приказ.
     Они вошли в длинный обеденный зал таверны. Во  всю  длину  его  тянулся
большой дубовый стол. Мужчина уселся на стул на ближнем  конце  стола.  Дама
словно  в  изнеможении  опустилась  на  другой,  у  стены.  Давид  стоял   и
раздумывал, как бы ему распроститься и продолжать свой путь.
     - Монсеньор, - проговорил хозяин таверны, кланяясь до земли,  -  е-если
бы я з- знал, что б-бу-уду удостоен т-такой чести, все б-было  бы  готово  к
вашему приезду. О-осмелюсь п-предложить  вина  и  х-холодную  дичь,  а  если
п-пожелаете...
     - Свечей! - сказал маркиз, характерным жестом растопырив пальцы  пухлой
холеной руки.
     - С-сию минуту, монсеньор. - Хозяин таверны принес с полдюжины  свечей,
зажег их и поставил на стол.
     - Не  соблаговолит  ли  мсье  отпробовать  бургундского,  у  меня  есть
бочонок...
     - Свечей! - сказал мсье, растопыривая пальцы.
     - Слушаюсь... бегу... лечу, монсеньор.
     Еще дюжина зажженных свечей заблестела в зале. Туловище маркиза  глыбой
вздымалось над стулом. Он был с ног до головы одет в черное, если не считать
белоснежных манжет и жабо. Даже эфес и ножны его шпаги были  черные.  Вид  у
него был высокомерный. Кончики вздернутых  усов  почти  касались  его  глаз,
смотревших с презрительной усмешкой.
     Дама сидела неподвижно, и теперь Давид видел, что она молода и  красива
трогательной, чарующей красотой.
     Громовый  голос  заставил  его  отвести  взгляд  от  ее  прелестного  и
грустного лица.
     - Твое имя и занятие?
     - Давид Миньо. Я - поэт.
     Усы маркиза потянулись к глазам.
     - Чем же ты живешь?
     - Я еще и пастух; я пас у отца овец, -  ответил  Давид,  высоко  подняв
голову, но щеки у него покрылись румянцем.
     - Так слушай ты, пастух и поэт, какое счастье выпало тебе на долю.  Эта
дама - моя  племянница,  мадемуазель  Люси  де  Варенн.  Она  принадлежит  к
знатному роду, и в ее личном распоряжении  находятся  десять  тысяч  франков
годового дохода. О ее красоте суди сам. Если всех этих ее достоинств  вместе
взятых достаточно, чтобы пленить твое пастушье сердце, скажи  слово,  и  она
станет твоей женой. Не перебивай меня. Сегодня вечером я отвез  ее  в  замок
виконта де Вильмор, которому была обещана  ее  рука.  Гости  были  в  сборе;
священник ждал, готовый обвенчать ее с человеком, равным ей по  положению  и
состоянию. И вдруг у самого алтаря эта  девица,  на  вид  столь  скромная  и
послушная, накинулась на меня, как пантера, обвинила  меня  в  жестокости  и
злодействах и в присутствии изумленного священника нарушила слово, которое я
дал за нее. Я тут же поклялся десятью  тысячами  дьяволов,  что  она  выйдет
замуж за первого, кто попадется на пути - будь то принц, угольщик  или  вор.
Ты, пастух, оказался первым. Мадемуазель должна обвенчаться  сегодня  ночью.
Не с тобой, так с другим. Даю тебе десять минут  на  размышление.  Не  трать
лишних слов и не досаждай мне вопросами. Десять минут,  пастух,  и  они  уже
бегут.
     Маркиз  громка  забарабанил  по  столу  белыми   пальцами.   Лицо   его
превратилось в маску сосредоточенного ожидания.  Своим  видом  он  напоминал
огромный дом, в котором наглухо закрыты все окна и двери. Давид  хотел  было
что-то сказать, но при взгляде на вельможу слова застряли у него в горле. Он
подошел к даме и отвесил ей поклон.
     - Мадемуазель, - сказал он и удивился, как легко текут его слова:  ведь
казалось бы, такое изящество  и  красота  должны  были  смутить  его.  -  Вы
слышали: я назвал себя пастухом. Но в мечтах я  иногда  видел  себя  поэтом.
Если быть поэтом - значит любить красоту и  поклоняться  ей,  то  мечты  мои
обретают крылья. Чем я могу служить вам, мадемуазель?
     Девушка подняла  на  него  горящие,  скорбные  глаза.  Его  открытое  и
вдохновенное лицо, ставшее строгим в эту  решающую  минуту,  его  сильная  и
стройная  фигура  и  несомненное  сочувствие  во  взгляде  голубых  глаз,  а
возможно, и долго томившая ее тоска  по  ласковому,  участливому  слову  так
взволновали ее, что у нее брызнули слезы.
     - Сударь, - тихо проговорила она, - вы кажетесь мне искренним и добрым.
Это - мой дядя, брат моего отца и мой единственный родственник. Он любил мою
мать и ненавидит меня, потому что я на нее похожа. Он превратил мою жизнь  в
сплошную пытку. Я страшусь одного его взгляда и никогда раньше  не  решалась
ослушаться его. Но сегодня вечером он хотел выдать меня  за  человека  втрое
старше меня. Не осуждайте  меня,  сударь,  за  те  неприятности,  которые  я
навлекла на вас. Вы, конечно,  откажетесь  совершить  безумный  поступок,  к
которому он вас склоняет. Во всяком случае позвольте  поблагодарить  вас  за
ваши великодушные слова. Со мной давно никто так не говорил.
     В глазах поэта появилось нечто большее, чем великодушие. Видно, он  был
истинным поэтом, потому что Ивонна оказалась забыта: нежная красота  пленила
его своей свежестью и изяществом. Тонкий аромат, исходивший от нее, будил  в
нем еще неиспытанные чувства. Он нежно посмотрел на нее, и она вся  расцвела
под его ласковым взглядом.
     - За десять минут, - сказал Давид, -  я  могу  добиться  того,  чего  с
радостью добивался бы многие годы. Сказать, что я  жалею  вас,  мадемуазель,
значило бы сказать неправду, - нет, я люблю вас. Рассчитывать на  взаимность
я еще не вправе, но дайте мне вырвать вас из рук этого злодея, и, как знать,
со временем любовь может прийти. Я думаю, что у меня есть будущее. Не  вечно
я буду пастухом. А пока я стану любить вас всем сердцем и сделаю все,  чтобы
ваша жизнь не была столь печальной. Решитесь вы доверить  мне  свою  судьбу,
мадемуазель?
     - О, вы жертвуете собой из жалости!
     - Я люблю вас. Время истекает, мадемуазель.
     - Вы раскаетесь и возненавидите меня.
     - Я буду жить ради вашего счастья и чтобы стать достойным вас.
     Ее изящная ручка скользнула из-под плаща и очутилась в его руке.
     - Вручаю вам свою судьбу, - прошептала она, - и, быть  может...  любовь
придет скорей, чем вы думаете. Скажите ему. Когда я  вырвусь  из-под  власти
его взгляда, я, может быть, сумею забыть все это.
     Давид подошел к маркизу.  Черная  фигура  пошевелилась,  и  насмешливые
глаза взглянули на большие стенные часы.
     -  Осталось  две  минуты.  Пастуху  понадобилось  восемь  минут,  чтобы
решиться на брак с красавицей и богачкой! Ну что  же,  пастух,  согласен  ты
стать мужем этой девицы?
     - Мадемуазель, - отвечал  Давид,  гордо  выпрямившись,  -  оказала  мне
честь, согласившись стать моей женой.
     - Отлично сказано! - гаркнул маркиз. - У  вас,  господин  пастух,  есть
задатки вельможи. В конце концов мадемуазель могла вытянуть и худший жребий,
ну а теперь покончим с этим делом поскорей, - как только позволит церковь  и
дьявол!
     Он громко стукнул по столу  эфесом  шпаги.  Вошел,  дрожа  всем  телом,
хозяин таверны; он  притащил  еще  свечей,  в  надежде,  что  угадал  каприз
сеньора.
     - Священника! - сказал маркиз. - И живо! Понял?
     Чтоб через десять минут священник был  тут,  не  то...  Хозяин  таверны
бросил свечи и убежал.  Пришел  священник,  заспанный  и  взлохмаченный.  Он
сочетал Давида Миньо и Люси де Варенн узами брака, сунул в  карман  золотой,
брошенный ему маркизом, и снова исчез во мраке ночи.
     -  Вина!  -  приказал  маркиз,  протянув  к  хозяину  таверны   зловеще
растопыренные пальцы. - Наполни бокалы! - сказал он, когда вино было подано.
     В тусклом свете мерцающих свечей маркиз черной глыбой навис над столом,
полный злобы  и  высокомерия,  и,  казалось,  воспоминания  о  старой  любви
сочились ядом из его глаз, когда он смотрел на племянницу.
     - Господин Миньо, - сказал он, поднимая бокал с  вином,  -  прежде  чем
пить, выслушайте меня. Вы женились на особе, которая исковеркает вашу жизнь.
В ее крови проклятое наследие самой черной лжи и гнусных  преступлений.  Она
обрушит на вашу голову позор и несчастье. В ее  глазах,  в  ее  нежной  коже
сидит дьявол, он  говорит  ее  устами,  которые  не  погнушались  обольстить
простого крестьянина. Вот  залог  вашей  счастливой  жизни,  господин  поэт.
Теперь пейте. Наконец-то, мадемуазель, я избавился от вас.
     Маркиз выпил. Жалобный крик сорвался с губ девушки, словно ей  внезапно
нанесли рану. Давид, с бокалом  в  руке,  выступил  на  три  шага  вперед  и
остановился перед маркизом. Сейчас едва ли кто принял бы его за пастуха.
     - Только что, - спокойно проговорил он, - вы оказали мне честь,  назвав
меня "господином". Могу я надеяться,  что  моя  женитьба  на  мадемуазель  в
некотором отношений приблизила меня к вашему  рангу,  скажем  не  прямо,  но
косвенно, и дает мне право вести себя с монсеньором, как равный с  равным  в
одном небольшом деле, которое я задумал?
     - Можешь надеяться, пастух, - презрительно усмехнулся маркиз.
     - В таком случае, - сказал Давид, выплеснув  вино  из  бокала  прямо  в
глаза, насмехавшиеся над ним, - быть  может,  вы  соблаговолите  драться  со
мной.
     Вельможа  пришел  в  ярость,  и  громкое,  как  рев  горна,   проклятие
разнеслось по залу. Он выхватил из черных ножен шпагу и крикнул не успевшему
скрыться хозяину:
     - Подать шпагу этому олуху!
     Он повернулся к даме, засмеялся  так,  что  у  нее  сжалось  сердце,  и
сказал:
     - Вы доставляете мне слишком много хлопот, сударыня.  За  одну  ночь  я
должен выдать вас замуж и сделать вдовой
     - Я  не  умею  фехтовать,  -  сказал  Давид  и  покраснел,  сделав  это
признание.
     - Не умею фехтовать, - передразнил  его  маркиз.  -  Что  же,  мы,  как
мужичье, будем лупить друг друга дубинами? Эй, Франсуа! Мои пистолеты!
     Форейтор принес из экипажа два больших блестящих пистолета,  украшенных
серебряной чеканкой. Маркиз швырнул один из них Давиду.
     - Становись у того конца стола! -  крикнул  он.  -  Даже  пастух  может
спустить курок. Не всякий удостаивается чести умереть от пули де Бопертюи.
     Пастух и маркиз  стали  друг  против  друга  у  противоположных  концов
длинного  стола.  Хозяин  таверны,  обомлев  от  страха,  судорожно  шевелил
пальцами и бормотал:
     - М-монсеньор, р-ради Христа! Не в моем доме!.. не проливайте  крови...
вы разорите меня...
     Угрожающий взгляд маркиза сковал ему язык.
     - Трус! - вскричал маркиз де Бопертюи. -  Перестань  стучать  зубами  и
подай сигнал, если можешь.
     Хозяин упал на колени. Он не мог произнести ни слова.  Но  жестами  он,
казалось, умолял сохранить мир в его доме и добрую славу его заведению.
     - Я подам сигнал, - отчетливо проговорила дама. Она подошла к Давиду  и
нежно поцеловала его. Глаза ее сверкали, щеки покрылись румянцем Она  встала
у стены, и по ее счету противники начали поднимать пистолеты.
     - Un... Deux... trois!
     Оба выстрела раздались так быстро один  за  другим,  что  пламя  свечей
вздрогнуло только  раз.  Маркиз  стоял,  улыбаясь,  опершись  растопыренными
пальцами левой руки о  край  стола  Давид  по-прежнему  держался  прямо;  он
медленно повернул голову, ища глазами  жену.  Потом,  как  платье  падает  с
вешалки, он рухнул на пол.
     Тихо вскрикнув от ужаса и  отчаяния,  овдовевшая  девушка  подбежала  к
Давиду и склонилась над ним. Она увидела его рану, подняла голову,  и  в  ее
глазах появилась прежняя скорбь.
     - В самое сердце, - прошептала она. - Его сердце!
     - В  карету!  -  загремел  мощный  голос  маркиза.  -  День  не  успеет
забрезжить, как я отделаюсь от тебя. Сегодня ночью ты снова обвенчаешься,  и
муж твой будет жить. С первым  встречным,  моя  милая,  кто  б  он  ни  был:
разбойник  или  пахарь.  А  если  мы  никого  не  встретим  на  дороге,   ты
обвенчаешься с холопом, который откроет нам ворота. В карету!
     Неумолимый  маркиз,  дама,  снова  закутанная  в   плащ,   форейтор   с
пистолетами в руках - все направились к ожидавшей их карете Удаляющийся стук
ее тяжелых колес эхом прокатился по сонной улице. В зале "Серебряной  фляги"
обезумевший хозяин таверны ломал  руки  над  мертвым  телом  поэта,  а  огни
двадцати четырех свечей колыхались и плясали на длинном столе.

                    ДОРОГА НАПРАВО

     Итак, три лье тянулась дорога и  вдруг  озадачила  его.  Поперек  ее
пролегла другая дорога, широкая и торная. Давид постоял немного в раздумье и
повернул направо.
     Куда вела дорога, он не знал, он  решил  в  эту  ночь  уйти  от  Вернуа
подальше. Пройдя одно лье, он поровнялся  с  большим  замком,  где,  видимо,
только что кончилось какое-то торжество. Все окна были освещены; от  больших
каменных ворот  узором  расходились  следы,  оставленные  в  пыли  экипажами
гостей.
     Еще три лье остались позади, и Давид  утомился.  Он  вздремнул  у  края
дороги, на ложе из сосновых веток, а  потом  поднялся  и  опять  зашагал  по
незнакомому пути.
     Так пять дней шел он  по  большой  дороге;  спал  на  мягких  постелях,
приготовленных ему Природой, или на копнах сена,  ел  черный  хлеб  радушных
пахарей, пил из ручья или из щедрой пастушьей чашки.
     Наконец, он перешел через большой  мост  и  вступил  в  веселый  город,
который увенчал терниями и лаврами больше поэтов, чем  весь  остальной  мир.
Дыхание его участилось, когда  Париж  запел  ему  вполголоса  приветственную
песнь - песнь перекликающихся голосов, шаркающих ног, стучащих колес.
     Высоко под крышей старого  дома  на  улице  Конти  поселился  Давид  и,
примостившись на табурете, принялся писать стихи. Некогда на этой улице жили
важные и знатные горожане,  а  теперь  она  давала  приют  тем,  кто  всегда
плетется по стопам разорения и упадка.

     Дома здесь были большие и еще хранили печать былого  величия,  хотя  во
многих из них не осталось ничего, кроме пауков и пыли.  По  ночам  на  улице
слышался стук клинков и крики гуляк, кочующих из таверны в таверну. Там, где
когда-то был чинный порядок, воцарился пьяный и  грубый  разгул.  Но  именно
здесь Давид нашел себе кров, доступный его тощему кошельку.  Свет  солнца  и
свет свечи заставал его за пером и бумагой.

     Однажды, после полудня, он возвращался из фуражирской вылазки в  мир  с
хлебом, творогом и бутылкой дешевого вина. Поднимаясь по  мрачной  лестнице,
он столкнулся - точнее сказать, наткнулся на нее,  так  как  она  неподвижно
стояла на ступеньке, - с молодой женщиной такой красоты, какую  не  рисовало
даже пылкое воображение поэта. Под ее  длинным,  темным  распахнутым  плащом
виднелось роскошное платье. В глазах отражались малейшие оттенки мысли.  Они
казались то круглыми и наивными, как у ребенка, то длинными и влекущими, как
у цыганки. Приподняв одной рукой  подол  платья,  она  приоткрыла  маленькую
туфельку на высоком каблучке  и  с  развязавшимися  лентами.  Как  она  была
божественна! Ей не пристало гнуть спину, она  была  рождена,  чтобы  ласкать
собой глаз и повелевать!
     Быть может, она заметила приближение Давида и ждала его помощи.
     О! Она просит мсье извинить ее, она заняла собой всю лестницу!  Но  эта
туфелька...  такая  противная!  Ну  что   с   ней   поделаешь!   Все   время
развязывается. О, если бы мсье был так любезен!
     Пальцы поэта дрожали, когда он завязывал непослушные ленты.  Он  почуял
опасность и хотел бежать, но глаза у нее стали длинные  и  влекущие,  как  у
цыганки, и удержали его. Он прислонился к перилам, сжимая  в  руках  бутылку
кислого вина.
     - Вы были так добры, - улыбаясь, сказала она. - Мсье, вероятно, живет в
этом доме?
     - Да, сударыня. Да... в этом доме, сударыня.
     - Вероятно, на третьем этаже?
     - Нет, сударыня, выше.
     Женщина чуть раздраженно пошевелила пальцами.
     - Простите. Это был нескромный  вопрос.  Надеюсь,  мсье  извинит  меня?
Совершенно неприлично было спрашивать, где вы живете.
     - Что вы, сударыня. Я живу...
     - Нет, нет, нет; не говорите. Теперь я вижу, что допустила  ошибку.  Но
что я могу поделать: меня влечет к себе этот дом и все, что с  ним  связано.
Когда-то он был моим домом. Я часто прихожу  сюда,  чтобы  помечтать  о  тех
счастливых днях. Пусть это будет мне оправданием.
     -  Вам  нет  нужды  оправдываться...  позвольте  мне  сказать  вам,   -
запинаясь, проговорил поэт. - Я живу на самом верху,  в  маленькой  комнате,
там, где кончается лестница.
     - В передней комнате?
     - Нет, в задней, сударыня.
     Послышалось что-то похожее на вздох облегчения.
     - Не буду вас больше задерживать, мсье, - сказала она, и  глаза  у  нее
были круглые и наивные. - Присматривайте получше за моим домом. Увы! Он  мой
только в воспоминаниях. Прощайте, благодарю вас за вашу любезность.
     Она ушла, оставив за собой память о своей улыбке и тонкий запах духов.
     Давид поднялся по лестнице, как во сне. Сон прошел, но улыбка  и  запах
духов преследовали его и не давали ему покоя. Образ незнакомки вдохновил его
на элегии о чарующих глазках, песни о любви с первого взгляда, оды о  дивном
локоне и сонеты о туфельке на маленькой ножке.
     Видно, он был истинным поэтом, потому  что  Ивонна  оказалась  забытой.
Нежная красота пленила его своей  свежестью  и  изяществом.  Тонкий  аромат,
исходивший от нее, будил в нем еще неиспытанные чувства.

     Однажды вечером трое людей собрались за столом  в  комнате  на  третьем
этаже того  же  дома.  Три  стула,  стол  и  свеча  на  нем  составляли  всю
обстановку. Один из трех был громадный мужчина, одетый в черное. Вид у  него
был  высокомерный.  Кончики  его  вздернутых  усов  почти   касались   глаз,
смотревших с презрительной усмешкой. Напротив него сидела  дама,  молодая  и
прелестная; ее глаза, которые могли быть  то  круглыми  и  наивными,  как  у
ребенка, то длинными и влекущими, как у цыганки, горели теперь  честолюбием,
как у любого заговорщика. Третий был человек  дела,  смелый  и  нетерпеливый
вояка, дышащий огнем  и  сталью.  Дама  и  великан  в  черном  называли  его
капитаном Деролем.
     Капитан ударил кулаком по столу и сказал, сдерживая ярость:
     - Сегодня ночью! Когда  он  поедет  к  полуночной  мессе.  Мне  надоели
бессмысленные заговоры. Довольно с  меня  условных  знаков,  шифров,  тайных
сборищ и прочей ерунды. Будем честными изменниками. Если Франция должна быть
избавлена от него, убьем его  открыто,  не  загоняя  в  ловушки  и  западни.
Сегодня ночью,  вот  мое  слово.  И  я  подкреплю  его  делом.  Я  убью  его
собственной рукой. Сегодня ночью, когда он поедет к мессе.
     Дама нежно посмотрела на капитана.  Женщина,  даже  став  заговорщицей,
преклоняется перед безрассудной отвагой. Мужчина в черном подкрутил  кончики
усов и сказал зычным голосом, смягченным светским воспитанием:
     - Дорогой капитан, на этот раз я согласен с вами. Ждать больше  нечего.
Среди дворцовой стражи достаточно преданных  нам  людей,  можно  действовать
смело.
     - Сегодня ночью, - повторил капитан Дероль,  снова  ударив  кулаком  по
столу. - Вы слышали, что я сказал, маркиз: я убью его собственной рукой.
     - В таком случае, - тихо сказал маркиз, - остается решить один  вопрос.
Надо известить наших сторонников во дворце  и  сообщить  им  условный  знак.
Самые верные нам люди должны сопровождать королевскую карету. Но кто  сейчас
сумеет пробраться к южным воротам? Их охраняет  Рибу;  стоит  доставить  ему
наше письмо, и успех обеспечен.
     - Я перешлю письмо, - сказала дама.
     - Вы, графиня? - спросил маркиз, поднимая  брови.  -  Ваша  преданность
велика, мы это знаем, но...
     - Послушайте! - воскликнула дама, вставая и опираясь рукою о стол. -  В
мансарде этого дома живет юноша  из  деревни,  бесхитростный,  кроткий,  как
овцы, которых он пас. Несколько раз я встречала его на  лестнице.  Опасаясь,
не живет ли он  рядом  с  комнатой,  в  которой  мы  обычно  встречаемся,  я
заговорила с ним. Стоит мне захотеть, и он в моих руках. Он  пишет  стихи  у
себя в мансарде и, кажется, мечтает обо мне. Он исполнит любое мое  желание.
Письмо во дворец доставит он.
     Маркиз встал со стула и поклонился.
     - Вы не дали мне закончить фразу, графиня, - проговорил он. -  Я  хотел
сказать: ваша преданность велика,  но  ей  не  сравниться  с  вашим  умом  и
очарованием.
     В то время как заговорщики вели  эту  беседу,  Давид  отделывал  стихи,
посвященные его amourette d'escalier (1). Он услыхал робкий стук в дверь,  и
сердце его сильно забилось. Открыв дверь, он увидел перед собой  незнакомку.
Она тяжело дышала, будто спасалась от преследования,  а  глаза  у  нее  были
круглые и наивные, как у ребенка.
     - Мсье, - прошептала она, - меня постигло несчастье.  Вы  кажетесь  мне
добрым и отзывчивым, и мне не к кому больше обратиться за помощью. Ах, как я
бежала, на улицах много повес, они пристают, не дают проходу! Мсье, моя мать
умирает.  Мой  дядя  капитан  королевской  стражи.  Надо,  чтобы  кто-нибудь
немедленно известил его. Могу я надеяться...
     - Мадемуазель! - перебил Давид, глаза его горели  желанием  оказать  ей
услугу. - Ваши надежды будут моими крыльями. Скажите, как мне найти его.
     Дама вложила ему в руку запечатанное письмо.
     - Ступайте к южным воротам, - помните, к южным,  -  и  скажите  страже:
"Сокол вылетел из гнезда". Вас пропустят, а вы подойдете к южному  входу  во
дворец. Повторите те же  слова  и  отдайте  письмо  тому  человеку,  который
ответит: "Пусть ударит, когда захочет". Это - пароль, мсье,  доверенный  мне
моим дядей; в стране волнение,  заговорщики  посягают  на  жизнь  короля,  и
потому с наступлением ночи без пароля  никого  не  подпускают  и  близко  ко
дворцу. Если можете, мсье доставьте ему это письмо, чтобы  моя  мать  смогла
увидеть его, прежде чем навеки закроются ее глаза.
     - Я отнесу письмо! - с жаром сказал Давид. - Но могу  ли  я  допустить,
чтобы вы одна возвращались домой в такой поздний час? Я...
     -  Нет,  нет,  спешите!  Драгоценна  каждая  секунда.  Когда-нибудь,  -
продолжала она, и глаза у нее стали длинные и влекущие, как у цыганки,  -  я
постараюсь отблагодарить вас за вашу доброту.
     Поэт спрятал письмо на груди и, перепрыгивая через  ступеньки,  побежал
вниз по лестнице. Когда он исчез, дама вернулась в комнату на третьем этаже.
     Маркиз вопросительно поднял брови.
     - Побежал, - ответила она, - он такой же глупый и быстроногий, как  его
овцы.
     Стол снова вздрогнул от удара кулака капитана Дероля.
     - Сто тысяч дьяволов! - крикнул он. - Я забыл свои пистолеты! Я не могу
положиться на чужие!
     - Возьмите этот, - сказал  маркиз,  вытаскивая  из-под  плаща  огромный
блестящий пистолет, украшенный серебряной чеканкой. - Вернее быть не  может.
Но будьте осторожны, на нем мой герб, а я на подозрении. Ну,  пора.  За  эту
ночь мне надо далеко отъехать от Парижа. С рассветом я  должен  появиться  у
себя в замке. Милая графиня, мы готовы следовать за вами.
     Маркиз задул свечу. Дама, закутанная в плащ, и оба господина  осторожно
сошли вниз и смешались с прохожими на узких тротуарах улицы Конти.
     Давид спешил. У южных ворот королевского парка к его  груди  приставили
острую алебарду, но он отстранил ее словами: "Сокол вылетел из гнезда".
     - Проходи, друг, - сказал стражник, - да побыстрее.
     У южного входа во дворец его чуть было не схватили, но его mot de passe
(2) снова оказал магическое действие на стражников. Один из них вышел вперед
и начал:
     "Пусть ударит..." Но тут что-то произошло, и стража смешалась. Какой-то
человек с пронизывающим взглядом и военной  выправкой  внезапно  протиснулся
вперед и выхватил из рук Давида письмо. "Идемте со  мной",  -  сказал  он  и
провел его в большой  зал.  Здесь  он  вскрыл  конверт  и  прочитал  письмо.
"Капитан Тетро! - позвал он  проходившего  мимо  офицера,  одетого  в  форму
мушкетеров. - Арестуйте и заточите в тюрьму  стражу  южного  входа  и  южных
ворот. Замените ее надежными людьми". Давиду он  опять  сказал:  "Идемте  со
мной".
     Он провел его через коридор  и  приемную  в  обширный  кабинет,  где  в
большом кожаном кресле, одетый  во  все  черное,  в  тяжком  раздумье  сидел
мрачный человек. Обращаясь к этому человеку, он сказал:
     - Ваше величество, я  говорил  вам,  что  дворец  кишит  изменниками  и
шпионами, как погреб крысами. Вы, ваше величество,  считали,  что  это  плод
моей фантазии. Но вот человек, проникший с их помощью во дворец. Он явился с
письмом, которое мне удалось перехватить. Я привел его сюда, чтобы вы,  ваше
величество, убедились сами, что мое рвение отнюдь не чрезмерно.
     - Я сам допрошу его, - отозвался король, шевельнувшись в своем  кресле.
Он с трудом поднял отяжелевшие веки и мутным взором посмотрел на Давида.
     Поэт преклонил колено.
     - Откуда явился ты? - спросил король.
     - Из деревни Вернуа, департамент Оры-эд-Луара,
     - Что ты делаешь в Париже?
     - Я... хочу стать поэтом, ваше величество.
     - Что ты делал в Вернуа?
     - Пас отцовских овец.
     Король снова пошевелился, и глаза его посветлели.
     - О! Среди полей?
     - Да, ваше величество.
     - Ты жил среди полей. Ты  уходил  на  заре  из  дома,  вдыхая  утреннюю
прохладу, и ложился под кустом на траву. Стадо рассыпалось по склону  холма;
ты пил ключевую воду; забравшись в тень, ел вкусный черный  хлеб  и  слушал,
как в роще свистят черные дрозды. Не так ли, пастух?
     - Да, ваше величество, - вздыхая, сказал Давид, - и как  пчелы  жужжат,
перелетая с цветка на цветок, а на холме поют сборщики винограда.
     - Да, да, - нетерпеливо перебил король, - поют, разумеется, и  сборщики
винограда; но черные дрозды! Ты слышал, как они свистят? Часто  они  пели  в
роще?
     - Нигде, ваше величество, они не поют так хорошо, как у нас в Вернуа. Я
пытался передать их трели в стихах, которые я написал.
     - Ты помнишь эти стихи? - оживился король. - Давно я не  слыхал  черных
дроздов. Передать стихами их  песню-это  лучше,  чем  владеть  королевством!
Вечером ты загонял овец в овчарню и в мире и покое ел свой хлеб. Ты  помнишь
эти стихи, пастух?
     - Вот они, ваше величества, - с почтительным рвением сказал Давид:

        Глянь, пастух, твои овечки
        Резво скачут по лугам;
        Слышишь, ели клонит ветер,
        Пан прижал свирель к губам.

       Слышишь, мы свистим на ветках,
       Видишь, к стаду мы летим,
       Дай нам шерсти, наши гнезда
       Обогреть...

     - Ваше величество, - перебил резкий голос, - разрешите мне задать этому
рифмоплету  несколько  вопросов.  Время  не  ждет.  Прошу   прощения,   ваше
величество, если я слишком назойлив в моей заботе о вашей безопасности.
     - Преданность герцога  д'Омаль  слишком  хорошо  испытана,  чтобы  быть
назойливой. - Король погрузился в кресло, и глаза его снова помутнели.
     - Прежде всего, - оказал герцог, - я прочту вам  письмо,  которое  я  у
него отобрал.
     "Сегодня годовщина смерти  наследника  престола.  Если  он  поедет,  по
своему обыкновению, к полуночной мессе молиться за упокой души своего  сына,
сокол ударит на углу улицы Эспланад. Если таково  его  намерение,  поставьте
красный фонарь в верхней комнате, в юго-западном углу  дворца,  чтобы  сокол
был наготове".
     - Пастух, - строго сказал герцог, - ты слышал, ЧТУ здесь написано.  Кто
вручил тебе это письмо?
     - Господин герцог, - просто сказал Давид. - Я вам отвечу. Мне дала  его
дама. Она сказала, что ее мать больна и  надо  вызвать  ее  дядю  к  постели
умирающей. Мне не понятен смысл этого письма, но  я  готов  поклясться,  что
дама прекрасна и добра.
     - Опиши эту женщину, - приказал герцог, -  и  расскажи,  как  она  тебя
одурачила.
     - Описать ее! - сказал Давид, и нежная улыбка осветила его лицо. -  Где
найти те слова, которые могли бы совершить это чудо! Она... она  соткана  из
света солнца и мрака ночи. Она стройна, как  ольха,  и  гибка,  словно  ива.
Поглядишь ей в глаза, и они мгновенно меняются: широко открытые,  они  вдруг
сощурятся и смотрят, как солнце сквозь набежавшие облака. Она  появляется  -
все сияет вокруг, она исчезает - и ничего нет, только аромат  боярышника.  Я
увидел ее на улице Конти, дом двадцать девять.
     - Это дом, за которым мы следили, - сказал герцог, обращаясь к  королю.
- Благодаря красноречию этого простака перед нами предстал  портрет  гнусной
графини Кебедо.
     - Ваше величество и ваша  светлость,  -  взволнованно  начал  Давид.  -
Надеюсь, мои жалкие слова ни на кого не навлекут  несправедливого  гнева.  Я
смотрел в глаза этой даме. Ручаюсь своей жизнью, она - ангел, что бы ни было
в этом письме.
     Герцог пристально посмотрел на него.
     - Я подвергну тебя испытанию, - сказал он, отчеканивая каждое слово.  -
Переодетый королем, ты, в его карете, поедешь в полночь к мессе. Согласен ты
на это испытание?
     Давид улыбнулся.
     - Я смотрел ей в глаза, - повторил он. - Мне  других  доказательств  не
надо. А вы действуйте по своему усмотрению.
     В половине двенадцатого герцог  д'Омаль  собственными  руками  поставил
красный фонарь на окно в  юго-западном  углу  дворца.  За  десять  минут  до
назначенного  часа  Давид,  опираясь  на  руку  герцога,  с  ног  до  головы
облаченный в королевскую одежду,  прикрыв  лицо  капюшоном,  проследовал  из
королевских покоев к ожидавшей его карете. Герцог помог ему войти  и  закрыл
дверцу. Карета быстро покатила к собору.
     В  доме  на  углу  улицы  Эспланад  засел  капитан  Тетро  с  двадцатью
молодцами, готовый ринуться на крамольников, как только  они  появятся.  Но,
по-видимому, какие-то соображения заставили заговорщиков изменить свой план.
Когда королевская карета достигла улицы Кристоф, не доезжая одного  квартала
до улицы Эспланад, из-за  угла  выскочил  капитан  Дероль  со  своей  кучкой
цареубийц и напал на  экипаж.  Стража,  охранявшая  карету,  оправившись  от
замешательства, оказала яростное сопротивление Капитан Тетро,  заслышав  шум
схватки, поспешил со своим отрядом на выручку.  Но  в  это  время  отчаянный
Дероль распахнул дверцу  королевской  кареты,  приставил  пистолет  к  груди
человека, закутанного в темный плащ, и выстрелил. С  прибытием  подкреплений
улица огласилась криками и лязгом стали; лошади  испугались  и  понесли.  На
подушках кареты лежало мертвое тело  несчастного  поэта  и  мнимого  короля,
сраженного пулей из пистолета монсеньера маркиза де Бопертюи.

                ГЛАВНАЯ ДОРОГА

     Итак, три лье тянулась дорога и вдруг  озадачила  его.  Поперек,  ее
пролегла другая дорога, широкая и торная Давид постоял немного в раздумье  и
присел отдохнуть у обочины.
     Куда вели эти дороги, он не знал. Казалось, любая из них могла  открыть
перед ним большой мир, полный опасных приключений и счастливых возможностей.
Давид сидел у обочины, и вдруг взгляд его упал на яркую звезду, которую  они
с Ивонной называли своей. Тогда он вспомнил  Ивонну  и  подумал  о  том,  не
поступил ли он опрометчиво. Неужели несколько запальчивых слов заставят  его
покинуть свой дом и Ивонну? Неужели любовь так хрупка, что ревность -  самое
истинное доказательство любви - может ее разрушить!  Сколько  раз  убеждался
он, что утро бесследно уносит легкую сердечную боль, возникшую  вечером.  Он
еще может вернуться, и ни один  обитатель  сладко  спящей  деревушки  Вернуа
ничего не узнает. Сердце его принадлежит Ивонне, здесь он прожил всю  жизнь,
здесь может он сочинять свои стихи и найти свое счастье.
     Давид поднялся, и тревожные, сумасбродные мысли, не дававшие ему покоя,
развеялись. Твердым шагом направился он в обратный путь. Когда  он  добрался
до Вернуа, от его жажды скитаний ничего не осталось. Он  миновал  загон  для
овец; заслышав шаги позднего прохожего, они шарахнулись и сбились в кучу,  и
от этого знакомого домашнего звука на сердце у  Давида  потеплело.  Тихонько
поднялся он в свою комнатку и улегся в постель, благодарный  судьбе  за  то,
что эта ночь не застигла его в горьких странствиях по неведомым дорогам.
     Как хорошо понимал он сердце женщины! На следующий вечер Ивонна  пришла
к колодцу, где собиралась  молодежь,  чтобы  кюре  не  оставался  без  дела.
Краешком  глаза  девушка  искала  Давида,  хотя  сжатый   рот   ее   выражал
непреклонность Давид перехватил ее взгляд, не испугался сурового рта, сорвал
с него слово примирения, а потом, когда они вместе возвращались домой,  -  и
поцелуй.
     Через три месяца они поженились. Отец Давида был  отличным  хозяином  и
дела его шли на славу. Он задал такую свадьбу, что молва о ней разнеслась на
три лье в окружности. И жениха и невесту очень любили в  деревне.  По  улице
прошла праздничная процессия, на лужайке были устроены танцы,  а  из  города
Дре для увеселения гостей прибыли театр марионеток и фокусник.
     Прошел год, и умер отец Давида Давид получил в наследство дом и  овечье
стадо. Самая пригожая и ловкая хозяйка в деревне тоже принадлежала ему.  Ух,
как сверкали на солнце ведра и медные котлы Ивонны! Взглянешь, проходя мимо,
и ослепнешь от блеска. Но не закрывайте глаз, идите смело, один  только  вид
сада Ивонны, с его искусно разделанными веселыми клумбами,  сразу  возвратит
вам зрение. А песни Ивонны - они доносились даже  до  старого  каштана,  что
раскинулся над кузницей папаши Грюно.
     Но наступил однажды день, когда Давид вытащил лист бумаги из  давно  не
открывавшегося ящика и  принялся  грызть  карандаш.  Снова  пришла  весна  и
прикоснулась к его сердцу Видно, он был истинным поэтом, потому  что  Ивонна
оказалась почти совсем забытой. Все  существо  Давида  заполнило  колдовское
очарование обновленной земли. Аромат лесов и цветущих долин странно тревожил
его душу. Прежде он  с  утра  уходил  в  луга  со  своим  стадом  и  вечером
благополучно пригонял его домой. Теперь же он ложился в тени куста и начинал
нанизывать строчки на клочках бумаги. Овцы разбредались, а волки,  приметив,
что там, где стихи даются трудно, баранина достается легко, выходили из леса
и похищали ягнят.
     Стихов становилось у Давида все больше, а овец - все меньше. Цвет  лица
и характер у Ивонны испортились, речь огрубела. Ведра и котлы ее потускнели,
зато глаза засверкали злым блеском. Она объявила  поэту,  что  его  безделье
губит их стадо и разоряет все  хозяйство.  Давид  нанял  мальчика  караулить
стадо, заперся в маленькой чердачной  комнатке  и  продолжал  писать  стихи.
Мальчик тоже оказался по натуре поэтом, но, не умея в стихах  выражать  свои
чувства,  проводил  время  в  мечтательной  дремоте.  Волки   не   замедлили
обнаружить, что стихи и сон - по существу одно и то же, и стадо неуклонно  и
быстро сокращалось. С той же быстротой ухудшался характер Ивонны. Иногда она
останавливалась  посередине  двора  и  принималась  осыпать  громкой  бранью
Давида, сидевшего под окном на своем чердаке. И крики ее доносились даже  до
старого каштана, что раскинулся над кузницей папаши Грюно.
     Господин Папино - добрый, мудрый нотариус, вечно совавший  свой  нос  в
чужие дела, видел все это Он  пришел  к  Давиду,  подкрепился  основательной
понюшкой табака и произнес следующее:
     -  Друг  мой  Миньо!  В  свое  время  я  поставил  печать  на   брачном
свидетельстве твоего отца. Мне было бы  очень  тягостно  заверять  документ,
означающий банкротство его сына. Но именно к этому идет  дело.  Я  говорю  с
тобой, как старый друг. Выслушай меня. Насколько я могу судить, тебя  влечет
только поэзия. В Дре у меня есть друг - господин Бриль, Жорж Бриль. Дом  его
весь заставлен и завален книгами, среди которых он расчистил себе  маленький
уголок для жилья. Он - человек ученый,  каждый  год  бывает  в  Париже,  сам
написал несколько книг Он может рассказать, когда были построены  катакомбы,
и как люди узнали названия звезд, и почему у кулика длинный  клюв.  Смысл  и
форма стиха для него так же понятны, как для тебя - блеянье овец. Я дам тебе
письмо к нему, и он прочтет твои стихи. И тогда ты узнаешь,  стоит  ли  тебе
писать, или лучше посвятить свое время жене и хозяйству.
     - Пишите письмо, - отвечал Давид. - Жаль, что вы раньше  не  заговорили
со мной об этом.
     На рассвете  следующего  дня  он  шел  по  дороге,  ведущей  в  Дре,  с
драгоценным свертком стихов подмышкой. В полдень он отряхнул пыль  со  своих
сапог у дверей дома господина Бриля. Этот ученый муж вскрыл печать на письме
господина Папино и, сквозь сверкающие очки,  поглотил  его  содержание,  как
солнечные лучи поглощают влагу. Он ввел Давида в свой кабинет и  усадил  его
на маленьком островке, к которому со  всех  сторон  подступало  бурное  море
книг.
     Господин Бриль был добросовестным человеком. Он и  глазом  не  моргнул,
заметив увесистую рукопись в четыре пальца  толщиной.  Он  разгладил  пухлый
свиток на колене и начал читать. Он не пропускал ничего,  вгрызаясь  в  кипу
бумаги, как червь вгрызается в орех в поисках ядра.
     Между тем Давид сидел на своем островке,  с  трепетом  озирая  бушующие
вокруг него волны литературы. Книжное море ревело в его ушах.  Для  плавания
по этому морю у него не было ни карты, ни компаса.  Наверно,  половина  всех
людей в мире пишет книги, решил Давид.
     Господин Бриль добрался до последней страницы. Он снял очки и протер их
носовым платком.
     - Как чувствует себя мой друг Папино? - осведомился он.
     - Превосходно, - ответил Давид.
     - Сколько у вас овец, господин Миньо?
     - Вчера я насчитал  триста  девять.  Моему  стаду  не  посчастливилось.
Раньше в нем было восемьсот пятьдесят овец.
     - У вас есть жена и дом, и вы жили в довольстве. Овцы давали  вам  все,
что нужно Вы уходили с ними в поля,  дышали  свежим,  бодрящим  воздухом,  и
сладок был хлеб, который вы ели. Вам  оставалось  только  глядеть  за  своим
стадом и, отдыхая на лоне природы, слушать,  как  в  соседней  роще  свистят
черные дрозды. Я пока что не отклонился от истины?
     - Все это было так, - ответил Давид.
     - Я прочел все ваши стихи, - продолжал господин Бриль,  блуждая  взором
по своему книжному морю и словно высматривая парус на горизонте. - Поглядите
в окно, господин Миньо, и скажите мне, что вы видите вон на том дереве.
     - Я вижу ворону, - отвечал Давид, посмотрев, куда ему было указано.
     - Вот птица, - сказал господин Бриль, - которая поможет  мне  исполнить
мой долг. Вы знаете эту птицу, господин Миньо, она считается философом среди
пернатых. Ворона счастлива, потому что покорна своей доле. Нет  птицы  более
веселой и сытой, чем ворона с ее насмешливым взглядом и походкой вприпрыжку.
Поля дают ей все, что она  пожелает.  Никогда  она  не  горюет  о  том,  что
оперение у нее не так красиво, как у иволги.  Вы  слышали,  господин  Миньо,
каким голосом одарила ее природа? И вы думаете, соловей счастливее?
     Давид встал. Ворона хрипло каркнула за окном.
     - Благодарю вас, господин Бриль, -  медленно  произнес  он.  -  Значит,
среди всего этого вороньего карканья  не  прозвучало  ни  единой  соловьиной
ноты?
     - Я бы не пропустил ее, - со вздохом ответил господин Бриль. - Я прочел
каждое слово. Живите поэзией, юноша, и не пытайтесь больше писать.
     - Благодарю вас, - повторил Давид. - Пойду домой, к моим овцам.
     - Если вы  согласитесь  пообедать  со  мной,  -  сказал  книжник,  -  и
постараетесь не огорчаться, я подробно изложу вам мою точку зрения.
     - Нет, - сказал Давид, - мне надо быть в поле и каркать на моих овец.
     И со свертком стихов подмышкой он побрел  обратно  в  Вернуа.  Придя  в
деревню, он завернул в лавку Циглера - армянского  еврея,  который  торговал
всякой всячиной, попадавшей ему в руки.
     - Друг, - сказал Давид, - волки таскают у меня овец из стада. Мне нужно
какое- нибудь огнестрельное, оружие. Что вы можете предложить мне?
     - Несчастливый у меня сегодня  день,  друг  Миньо,  -  отвечал  Циглер,
разводя руками. - Придется,  видно,  отдать  вам  за  бесценок  великолепное
оружие. Всего лишь на прошлой неделе я приобрел у бродячего  торговца  целую
повозку разных вещей,  которые  он  купил  на  распродаже  имущества  одного
знатного вельможи, я не знаю его  титула.  Этот  господин  был  отправлен  в
ссылку за участие в заговоре против короля, а замок его и  все  достояние  -
проданы с молотка по приказу короны.  Я  получил  и  кое-что  из  оружия,  -
превосходнейшие вещицы. Вот пистолет - о, это оружие, достойное принца!  Вам
он обойдется всего лишь в сорок франков, друг Миньо, и пусть  я  потеряю  на
этом деле десять франков. Но, может быть, вам требуется аркебуза...
     - Пистолет мне подойдет, - отвечал Давид, бросая деньги на прилавок.  -
Он заряжен?
     - Я сам заряжу его, - сказал Циглер, - а если вы  добавите  еще  десять
франков, дам вам запас пороха и пуль.
     Давид сунул пистолет за пазуху и направился домой. Ивонны  не  было,  в
последнее время она часто уходила к соседкам. Но в кухонном очаге  еще  тлел
огонь. Давид приоткрыл печную дверцу и кинул сверток со стихами  на  красные
угли.  Бумага  вспыхнула,  пламя  взвилось,  и  в  трубе  раздался  какой-то
странный, хриплый звук.
     - Карканье вороны, - сказал поэт.
     Он поднялся на свой чердак и захлопнул дверь. В  деревне  стояла  такая
тишина, что множество людей услышало грохот выстрела из большого  пистолета.
Жители толпой бросились к дому  Давида  и,  толкаясь,  побежали  на  чердак,
откуда тянулся дымок.
     Мужчины положили тело поэта на  постель,  кое-как  прикрыв  разодранные
перышки  несчастной  вороны.  Женщины  трещали  без  умолку,  состязаясь   в
выражении сочувствия. Несколько соседок побежали  сообщить  печальную  весть
Ивонне.
     Господин Папино,  любознательный  нос  которого  привел  его  на  место
происшествия одним из первых,  подобрал  с  пола  пистолет  и  со  смешанным
выражением скорби и восхищения стал разглядывать серебряную оправу.
     - На этом пистолете,  -  вполголоса  заметил  он  кюре,  отводя  его  в
сторону, - фамильный герб монсеньера маркиза де Бопертюи.

     -------------------------------------------------------------

     1) - Случайная, мимолетная любовь (франц.).
     2) - Пароль (франц.).

    Обращение Джимми Валентайна

     Надзиратель вошел в сапожную мастерскую, где Джимми  Валентайн  усердно
тачал заготовки, и повел его в тюремную канцелярию.  Там  смотритель  тюрьмы
вручил Джимми помилование, подписанное губернатором в это утро. Джимми  взял
его с утомленным видом. Он отбыл  почти  десять  месяцев  из  четырехлетнего
срока,  хотя  рассчитывал  просидеть  не  больше  трех  месяцев.   Когда   у
арестованного столько друзей на воле, сколько у Джимми Валентайна,  едва  ли
стоит даже брить ему голову.
     - Ну, Валентайн, - сказал смотритель, - завтра  утром  вы  выходите  на
свободу. Возьмите себя в руки, будьте человеком. В душе вы парень  неплохой.
Бросьте взламывать сейфы, живите честно.
     - Это вы мне? - удивленно спросил Джимми. - Да я в жизни не взломал  ни
одного сейфа.
     - Ну да, - улыбнулся смотритель, - разумеется. Посмотрим все-таки.  Как
же это вышло, что вас посадили за кражу в Спрингфилде? Может, вы не захотели
доказывать свое алиби  из  боязни  скомпрометировать  какую-нибудь  даму  из
высшего общества? А может, присяжные подвели вас  по  злобе?  Ведь  с  вами,
невинными жертвами, иначе не бывает.
     - Я? - спросил Джимми в добродетельном недоумении. - Да что вы! Я  и  в
Спрингфилде никогда не бывал!
     - Отведите его обратно, Кронин, - улыбнулся смотритель, - и оденьте как
полагается. Завтра в семь утра вы его выпустите и приведете сюда. А вы лучше
обдумайте мой совет, Валентайн.
     На следующее  утро,  в  четверть  восьмого,  Джимми  стоял  в  тюремной
канцелярии. На нем  был  готовый  костюм  отвратительного  покроя  и  желтые
скрипучие  сапоги,  какими  государство  снабжает  всех  своих  подневольных
гостей, расставаясь с ними.
     Письмоводитель вручил  ему  железнодорожный  билет  и  бумажку  в  пять
долларов, которые, как полагал  закон,  должны  были  вернуть  Джимми  права
гражданства и благосостояние.  Смотритель  пожал  ему  руку  и  угостил  его
сигарой. Валентайн, N 9762, был занесен в книгу под рубрикой "Помилован
губернатором", и на солнечный свет вышел мистер Джеймс Валентайн.
     Не обращая внимания на пение птиц, волнующуюся листву деревьев и  запах
цветов, Джимми направился прямо в ресторан. Здесь он вкусил первых  радостей
свободы в виде жаренного цыпленка и бутылки белого вина. За ними последовала
сигара сортом выше той, которую он получил  от  смотрителя.  Оттуда  он,  не
торопясь, проследовал на станцию железной дороги.  Бросив  четверть  доллара
слепому, сидевшему у дверей вокзала, он сел на поезд. Через три часа  Джимми
высадился в маленьком городке, недалеко  от  границы  штата.  Войдя  в  кафе
некоего Майка Долана, он пожал руку хозяину, в  одиночестве  дежурившему  за
стойкой.
     - Извини, что мы не могли сделать этого раньше, Джимми,  сынок,  сказал
Долан. - Но из Спрингфилда поступил протест, и губернатор было  заартачился.
Как ты себя чувствуешь?
     - Отлично, - сказал Джимми. - Мой ключ у тебя?
     Он взял ключ и, поднявшись наверх, отпер дверь комнаты в глубине  дома.
Все было так, как  он  оставил  уходя.  На  полу  еще  валялась  запонка  от
воротничка Бена Прайса, сорванная с рубашки знаменитого сыщика в ту  минуту,
когда полиция набросилась на Джимми и арестовала его.
     Оттащив от стены  складную  кровать,  Джимми  сдвинул  в  сторону  одну
филенку и достал запыленный чемоданчик.  Он  открыл  его  и  любовно  окинул
взглядом лучший набор отмычек в Восточных  штатах.  Это  был  полный  набор,
сделанный из стали особого закала: последнего образца сверла, резцы,  перки,
отмычки, клещи, буравчики и еще две-три новинки, изобретенные самим  Джимми,
которыми он очень гордился. Больше девятисот долларов стоило ему  изготовить
этот набор в... словом, там,  где  фабрикуются  такие  вещи  для  людей  его
профессии.
     Через полчаса Джимми спустился вниз и прошел через кафе. Теперь он  был
одет со вкусом, в отлично сшитый костюм, и нес в руке вычищенный чемоданчик.
     - Что-нибудь наклевывается? - сочувственно спросил Майк Долан.
     - У меня? - удивленно переспросил Джимми. - Не понимаю. Я представитель
Объединенной нью-йоркской компании рассыпчатых сухарей и дробленой пшеницы.
     Это заявление привело Майка в  такой  восторг,  что  Джимми  непременно
должен был выпить стакан содовой с  молоком.  Он  в  рот  не  брал  спиртных
напитков.
     Через неделю после того, как выпустили заключенного Валентайна, N 9762,
было совершено чрезвычайно ловкое ограбление сейфа в Ричмонде, штат Индиана,
причем виновник не оставил после себя  никаких  улик.  Украли  всего-навсего
каких-то  восемьсот  долларов.  Через  две  недели  был  без  труда   очищен
патентованный,  усовершенствованный,  застрахованный  от   взлома   сейф   в
Логанспорте на сумму в  полторы  тысячи  долларов  звонкой  монетой;  ценные
бумаги и серебро остались нетронутыми.  Тогда  делом  начали  интересоваться
ищейки. После этого произошло вулканическое извержение  старого  банковского
сейфа в Джефферсон-сити, причем из  кратера  вылетело  пять  тысяч  долларов
бумажками. Убытки теперь были настолько велики, что дело оказалось достойным
Бена Прайса. Путем сравления было установлено поразительное сходство методов
во всех этих случаях. Бен Прайс, побывав на местах преступления, объявил  во
всеуслышание:
     - Это  почерк  Франта  -  Джимми  Валентайна.  Опять  взялся  за  свое.
Посмотрите на этот секретный замок - выдернут легко,  как  редиска  в  сырую
погоду. Только у него есть  такие  клещи,  которыми  можно  это  сделать.  А
взгляните, как чисто пробиты задвижки!  Джимми  никогда  не  сверлит  больше
одного отверстия. Да, конечно, это мистер Валентайн. На этот раз он  отсидит
сколько полагается, без всяких дострочных освобождений и помилований. Дурака
валять нечего!
     Бену Прайсу были известны привычки  Джимми.  Он  изучил  их,  расследуя
спрингфилдское дело.  Дальние  переезды,  быстрые  исчезновения,  отсутствие
сообщников и вкус к хорошему обществу - все это помогало  Джимми  Валентайну
ускользать от возмездия. Разнесся слух, что по следам неуловимого  взломщика
пустился Бен Прайс, и остальные владельцы сейфов, застрахованных от  взлома,
вздохнули свободнее.
     В один прекрасный день Джимми Валентайн со своим чемоданчиком вышел  из
почтовой кареты в Элморе, маленьком городке в пяти милях от железной дороги,
в глубине штата Арканзас, среди зарослей карликового дуба.  Джимми,  похожий
на студента-спортсмена, приехавшего  домой  на  каникулы,  шел  по  дощатому
тротуару, направляясь к гостинице.
     Молодая девушка пересекла улицу, обогнала Джимми  на  углу  и  вошла  в
дверь,  над  которой  висела  вывеска,  "Городской  банк".  Джимми
Валентайн заглянул ей в глаза, забыл, кто он такой, и стал другим человеком.
Девушка опустила глаза и слегка покраснела. В Элморе  не  часто  встречались
солодые люди с манерами и внешностью Джимми.
     Джимми схватил за шиворот мальчишку, который слонялся у подъезда банка,
словно акционер, и начал расспрашивать о городе, время от времени скармливая
ему десятицентовые монетки. Вскоре молодая девушка опять появилась в  дверях
банка и пошла по своим делам,  намеренно  игнорируя  существование  молодого
человека с чемоданчиком.
     - Это, кажется, мисс Полли Симпсон? - спросил Джимми, явно хитря.
     - Да нет, - ответил мальчишка, - это Аннабел Адамс. Ее папа  банкир.  А
вы зачем приехали в Элмор? Это у вас  золотая  цепочка?  Мне  скоро  подарят
бульдога. А еще десять центов у вас есть?
     Джимми пошел а "Отель плантаторов", записался там под  именем
Ральфа Д.Спенсера  и  взял  номер.  Облокотившись  на  конторку  он  сообщил
регистратору о своих намерениях. Он приехал в  Элмор  на  жительство,  хочет
заняться коммерцией. Как теперь у них  в  городе  с  обувью?  Он  подумывает
насчет обувной торговли. Есть какие-нибудь шансы?
     Костюм и манеры Джимми произвели впечатление на конторщика. Он сам  был
законодателем мод для не  густо  позолоченной  молодежи  Элмора,  но  теперь
понял,  чего  ему  не  хватает.  Стараясь  сообразить,  как  именно   Джимми
завязывает свой галстук, он почтительно давал ему информацию.
     Да, по обувной части шансы должны быть. В городе нет магазина обуви. Ею
торгуют универсальные и мануфактурные магазины. Нужно надеяться, что  мистер
Спенсер решит поселиться в Элморе. Он сам увидит, что у  них  в  гроде  жить
приятно, народ здесь очень общительный.
     Мистер  Спенсер  решил  остановиться  в  городе  на  несколько  дней  и
осмотреться для начала. Нет,  звать  мальчика  не  нужно.  Чемодан  довольно
тяжелый, он донесет его сам.
     Мистер Ральф Спенсер, феникс, возникший  из  пепла  Джимми  Валентайна,
охваченного огнем внезапно вспыхнувшей и преобразившей его любви, остался  в
Элморе и преуспел. Он открыл магазин обуви и обзавелся клиентурой.
     В обществе он тоже имел успех и приобрел много знакомых. И того, к чему
стремилось его сердце, он сумел добиться. Он  познакомился  с  мисс  Аннабел
Адамс и с каждым днем все больше пленялся ею.
     К концу года положение мистера Ральфа Спенсера было таково: он приобрел
уважение общества, его торговля  обувью  процветала,  через  две  недели  он
должен  был  жениться  на  мисс  Аннабел  Адамс.  Мистер   Адамс,   типичный
провинциальный банкир,  благоволил  к  Спенсеру.  Аннабел  гордилась  им  не
меньше, чем любила его. В доме у мистера Адамса и у замужней сестры  Аннабел
он стал своим человеком, как будто уже вошел в семью.
     И вот однажды Джимми  заперся  в  своей  комнате  и  написал  следующее
письмо, которое потом было послано по надежному адресу одному из его  старых
друзей в Сент-Луисе:
     "Дорогой друг!
     Мне надо, чтобы в  будущую  среду  к  девяти  часам  вечера  ты  был  у
Салливана в Литл-Рок. Я хочу, чтобы ты ликвидировал для меня кое-какие дела.
Кроме того, я хочу подарить тебе мой набор  инструментов.  Я  знаю,  ты  ему
обрадуешься - другого такого не достать и за тысячу долларов. Знаешь, Билли,
я бросил старое вот уже год. Я открыл магазин. Честно зарабатываю на  жизнь,
через две недели женюсь: моя невеста - самая лучшая девушка на свете. Только
так и можно жить, Билли, - честно. Ни одного доллара чужих денег я теперь  и
за миллион не возьму. После свадьбы продам магазин и уеду  на  Запад  -  там
меньше опасности, что всплывут старые счеты. Говорю тебе, Билли, она  ангел.
Она в меня верит, и я ни за что на свете не стал бы теперь мошенничать.  Так
смотри же, приходи к Салли, мне надо тебя видеть. Набор я захвачу с собой.
     Твой старый приятель Джимми".
     В понедельник вечером, после того как Джимми написал  это  письмо,  Бен
Прайс, никем не замеченный, въехал в Элмор в наемном кабриолете. Он не спеша
прогулялся по городу и разузнал все, что  ему  нужно  было  знать.  Из  окна
аптеки напротив обувной лавки он как следует рассмотрел Ральфа Д.Спенсера.
     - Хотите жениться на дочке банкира, Джимми? - тихонько сказал Бен. - Не
знаю, не знаю, право!
     На следующее утро Джимми завтракал у Адамсов. В этот день он  собирался
поехать в Литл-Рок, чтобы заказать себе костюм к свадьбе и купить что-нибудь
в подарок Аннабел. Это в первый раз он уезжал  из  города,  с  тех  пор  как
поселился в нем. Прошло уже больше года  после  того,  как  он  бросил  свою
"профессию", и ему казалось, что теперь  модно  уехать,  ничем  не
рискуя.
     После завтрака все вместе, по-семейному, отправились в центр  города  -
мистер Адамс, Аннабел, Джимми и замужняя сестра Аннабел  с  двумя  девочками
пяти и девяти лет. Когда они проходили мимо гостиницы, где до  сих  пор  жил
Джимми, он поднялся к себе в номер и вынес оттуда  чемоданчик.  Потом  пошли
дальше, к банку. Там Джимми Валентайна дожидались запряженный экипаж и  Долф
Гибсон, который должен был отвести его на станцию железной дороги.
     Все вошли в помещение банка, за высокие перила резного дуба,  и  Джимми
со всеми вместе, так как будущему  зятю  мистера  Адамса  были  рады  везде.
Конторщикам льстило, что им  кланяется  любезный  молодой  человек,  который
собирается жениться на мисс Аннабел. Джимми поставил свой чемоданчик на пол.
Аннабел,  сердце  которой  было  переполнено  счастьем  и  буйным   весельем
молодости, надела шляпу Джимми и взялась рукой за чемоданчик.
     - Хороший из меня выйдет вояжер? - спросила Аннабел. - Господи,  Ральф,
как тяжело! Точно он набит золотыми слитками.
     - Тут никелированные рожки для обуви, - спокойно отвечал Джимми, - я их
собираюсь вернуть. Чтобы не было лишних расходов, думаю отвезти  их  сам.  Я
сиановлюсь ужасно экономен.
     В элморском банке только  что  оборудовали  новую  кладовую  с  сейфом.
Мистер Адамс очень гордился ею и всех и каждого  заставлял  осматривать  ее.
Кладовая была маленькая, но с новой патентованной дверью.  Ее  замыкали  три
тяжелых стальных засова, которые запирались сразу одним  поворотом  ручки  и
отпирались при  помощи  часового  механизма.  Мистер  Адамс,  сияя  улыбкой,
объяснил действие механизма мистеру Спенсеру, который  слушал  вежливо,  но,
видимо, не понимал сути дела. Обе девочки, Мэй и Агата, были в  восторге  от
сверкающего металла, забавных часов и кнопок.
     Пока все были этим заняты, в банк вошел небрежной походкой Бен Прайс  и
стал, облокотившись на перила и как бы нечаянно заглядывая  внутрь.  Кассиру
он сказал, что ему  ничего  не  нужно,  он  только  хочет  подождать  одного
знакомого.
     Вдруг кто-то из женщин вскрикнул, и поднялась суматоха.  Незаметно  для
взрослых девятилетняя Мэй,  разыгравшись,  заперла  Агату  в  кладовой.  Она
задвинула засовы и повернула ручку комбинированного замка,  как  только  что
сделал у нее на глазах мистер Адамс.
     Старый банкир бросился к ручке двери и начал ее дергать.
     - Дверь нельзя открыть, - простонал он.  -  Часы  не  были  заведены  и
соединительный механизм не установлен.
     Мать Агаты опять истерически вскрикнула.
     - Тише! - произнес мистер Адамс, поднимая дрожащую  руку.  -  Помолчите
минуту. Агата! - позвал он как можно громче. - Слушай меня!
     В наступившей тишине до них едва донеслись крики  девочки,  обезумевшей
от страха в темной кладовой.
     - Деточка моя дорогая! - вопила мать. - Она умрет от  страха!  Откройте
двеь! Ах, взломайте ее! Неужели вы, мужчины, ничего не можете сделать?
     - Тлько в Литл-Рок есть человек, который может открыть эту дверь, ближе
никого не найдется, - произнес мистер Адамс нетвердым голосом. -  Боже  мой!
Спенсер, что нам делать? Девочка... ей не выдержать  долго.  Там  не  хватит
воздуха, а кроме того, с ней сделаются судороги от испуга.
     Мать  Агаты,  теряя  рассудок,  колотила  в  дверь   кулаками.   Кто-то
необдуманно предложил пустить в ход динамит. Аннабел повернулась к Джимми, в
ее больших глазах вспыхнула тревога, но  она  еще  не  отчаивалась.  Женщине
всегда кажется, что нет ничего невозможного или  непосильного  для  мужчины,
которого она боготворит.
     - Не можете ли вы что-нибудь сделать, Ральф? Ну, попробуйте!
     Он взглянул на нее, и странная, мягкая улыбка скользнула по его губам и
засветилась в глазах.
     - Аннабел, - сказал он, - подарите мне эту розу.
     Едва веря своим ушам, она отколола розовый бутон на груди  и  протянула
ему.
     Джимми воткнул розу в жилетный карман, сбросил пиджак и засучил рукава.
После этого Ральф Д. Спенсер перестал существовать, и Джимми Валентайн занял
его место.
     - Отойдите подальше от дверей, все отойдите! - кратко скомандовал он.
     Джимми поставил свой чемоданчик на стол и раскрыл его. С этой минуты он
перестал сознавать чье бы то ни было  присутствие.  Он  быстро  и  аккуратно
разложил странные блестящие инструменты,  тихо  насвистывая  про  себя,  как
всегда  делал  за  работой.  Все  остальные   смотрели   на   него,   словно
заколдованные, в глубоком молчании, не двигаясь с места.
     Уже через минуту любимое сверло Джимми плавно вгрызалось в сталь. Через
десять минут, побив собственные рекорды, он отодвинул засовы и открыл дверь.
     Агату, почти в обмороке, но живую  и  невредимую,  подхватила  на  руки
мать.
     Джимми Валентайн надел  пиджак  и,  выйдя  из-за  перил,  направился  к
дверям. Ему показалось, что далекий, когда-то знакомый  голос  слабо  позвал
его: "Ральф!" Но он не остановился.
     В дверях какой-то крупный мужчина почти загородил ему дорогу.
     - Здравствуй, Бен! - сказал Джимми все с той же необыкновенной улыбкой.
- Добрался-таки до меня! Ну что ж, пойдем. Теперь, пожалуй, уже все равно.
     И тут Бен Прайс повел себя довольно странно.
     - Вы, наверное, ошиблись, мистер Спенсер, - сказал он. - По-моему, мы с
вами незнакомы. Вас там, кажется, дожидается экипаж.
     И Бен Прайс повернулся и зашагал по улице.

0

14

Американский прозаик О. Генри (настоящее имя и фамилия Вильям Сидней Портер)
родился 11 сентября 1862 года в Гринсборо, штат Северная Каролина. http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gif

Он является автором свыше двухсот восьмидесяти рассказов, скетчей, юморесок. Жизнь Вильяма Портера была нерадостной c самого детства. В три года он потерял мать, а отец, провинциальный врач, став вдовцом, начал пить и вскоре превратился в никудышного алкоголика.

Покинув школу, пятнадцатилетний Билли Портер стал за аптечный прилавок. Работа в окружении микстуры от кашля и порошков от блох пагубно повлияла на его и без того подорванное здоровье.

В 1882 году Билли отправился в Техас, два года жил на ранчо, а затем устроился в Остини, служил в земельном управлении, кассиром и счетоводом в банке. Из банковской карьеры ничего путного у его не вышло. Портера обвинили в растрате 1150 долларов - очень серьезной суммы на то время. Биографы писателя и доныне спорят, был ли он в действительности виновен. С одной стороны, он нуждался в деньгах для лечения больной жены (и для издания "Rolling Stone"), с другой - кассир Портер уволился из банка в декабре 1894 года, тогда как растрата была раскрыта только в 1895 году, причем владельцам банка были на руку нечисти. Против Портера возбудили уголовное дело, и в феврале 1896 года он в панике убегает в Новый Орлеан, а оттуда - в Гондурас. В этой стране судьба свела Портера с приятным джентльменом - профессиональным бандитом-грабителем Эллом Дженнингсом.

Много позже Дженнингс, отложив револьвер, взялся за перо и создал мемуары, в которых вспоминал интересные эпизоды латиноамериканских приключений. Друзья принимали участие в местном гондурасском путче, потом убежали в Мексику, где Дженнингс спас будущего писателя от неминуемой смерти. Портер неосторожно поухаживал за какой-то замужней женщине; муж, который был где-то поблизости, мексиканец-мачо достал ножичек с лезвием длиной  в два фута и хотел защитить свою честь. Ситуацию урегулировал Дженнингс - выстрелом от бедра выстрелил ревнивцу в голову, после чего они с Вильямом сели на коней, и конфликт остался позади.

0

15

Биография (часть2)

В Мексике Портер получил телеграмму, в которой сообщалось о том, что его любимая жена, - Атолл Эстес умирает. Во время отсутствия мужа, она не имела средств к существованию, голодала, а заболев, не могла купить лекарства, однако в преддверие Рождества продала за двадцать пять долларов кружевную накидку и выслала Биллу в Мехико подарок - золотую цепочку для часов. К сожалению, именно в тот момент Портер продал свои часы, чтобы купить билет на поезд. Он успел увидеться и попрощаться с женой. Через несколько дней она умерла. Агенты полиции с жалобной повязкой молча шли за гробом. Сразу после похорон они арестовали кассира-растратчика, который не сказал ни одного слова на суде и получил пять лет тюрьмы.

В ссылке Портер пробыл три года и три месяца. Освободился досрочно (за образцовое поведение и хорошую работу в тюремной аптеке) летом в 1901 году. Тюремные годы он никогда не вспоминал. Помогли воспоминания Элла Дженнингса, что по иронии судьбы опять очутился бок о бок с писателем в каторжной тюрьме Коламбуса, штат Огайо.

Вместе с Портером и Дженнингсом сидел двадцатилетний "медвежатник" (взломщик сейфов) Дикий Прайс. Он сделал хорошее дело - спас из сейфа, который неожиданно закрылся, маленькую дочь богатого бизнесмена. Срезав ножом ногти, Прайс открыл сверхсекретный замок за двенадцать секунд. Ему обещали помилование, но обманули. По этому сюжету Портер составил свой первый рассказ - о взломщике Джимми Валентайне, который спас племянницу своей невесты из огнеупорного шкафа. Рассказ, в отличие от истории Дика Прайса, заканчивался счастливо.

Прежде чем послать рассказ в газету, Портер прочитал его сокамерникам. Элл Дженнингс вспоминал: "С той минуты, как Портер начал читать своим низким, бархатным, слегка заикающимся, голосом, воцарилась мертвая тишина. Мы абсолютно замерли, затаив дыхание. Наконец грабитель Рейдлер громко вздохнул, и Портер, будто проснувшись от сна, взглянул на нас. Рейдлер улыбнулся и взялся тереть глаза своей искалеченной рукой.- Черти бы вас взяли, Портер, это впервые за мою жизнь. Накажи меня Господь, если я знал, как выглядит слеза!" Рассказы в печать взяли не сразу. Три следующих были опубликованы под псевдонимом.

Находясь в тюрьме, Портер стеснялся печататься под своей фамилией. В аптечном справочнике он натолкнулся на фамилию известного в то время французского фармацевта О.Анри. Именно ее в той же транскрипции, но в английском произношении (О.Генри) писатель избрал своим псевдонимом до конца жизни. Выходя из тюремных ворот, он вымолвил фразу, которую цитируют уже в течение если не века: "Тюрьма могла бы сделать большую услугу обществу, если бы общество выбирало, кого туда сажать".

В конце 1903 года О. Генри подписал контракт с нью-йоркской газетой "World" на еженедельную сдачу короткого воскресного рассказа - по сто долларов за одно произведение. Этот гонорар на то время был достаточно большим. Годовой заработок писателя равнялся прибыли популярных американских романистов.

0

16

Биография (часть 3)http://s18.rimg.info/f4aeba6a524c120f18a26dd36936d63c.gif

Но бешеный темп работы мог убить и более здорового человека, чем О. Генри, который не мог отказать еще и другим периодическим изданиям. В течение 1904 года О. Генри напечатал шестьдесят шесть рассказов, за 1905 - шестьдесят четыре. Иногда, сидя в редакции, он дописывал сразу два рассказа, а рядом переминался редакционный художник, ожидая, когда можно будет начать иллюстрировать.

Читатели американской газеты не могли осилить большие тексты, терпеть не могли философствование и трагические истории. О. Генри стало недоставать сюжетов, и он в будущем чаще брал, а то и покупал их у друзей и знакомых. Постепенно он стал уставать и снижал темп. Однако из-под его пера вышло 273 рассказов - свыше тридцати рассказов за год. Рассказы обогатили газетчиков и издателей, но не самого О. Генри - непрактичного, который привык к полубогемной жизни. Он никогда не торговался, ничего не выяснял. Молча получал свои деньги, благодарил и шел: "Я должен мистеру Гилмену Холлу, по его словам, 175 долларов. Думаю, что должен ему не больше 30 долларов. Но он умеет считать, а я нет...".

Он избегал обществ литературных побратимов, стремился к одиночеству, чурался светских приемов, не давал интервью. По несколько суток без уважительной причины блуждал Нью-Йорком, потом запирал дверь комнаты и писал.

В блужданиях и отчужденности он узнавал и "переваривал" большой город, Вавилон-на-гудзоне, Багдад-над-подземкой, - его звуки и огни, надежда и слеза, сенсация и провалы. Он был поэтом нью-йоркского дна и самых низких социальных слоев, мечтателем и фантазером кирпичных закоулков. В унылых кварталах Гарлема и Кони-Айленда волей О.Генри появлялись Золушки и Дон Кихоты, Гарун аль-рашиды и Диогены, которые были всегда готовы прийти на спасение к тем, кто погибает, чтобы обеспечить реалистичному рассказу неожиданную развязку.

Последнюю неделю жизни О.Генри провел в одиночестве, в нищем гостиничном номере. Он болел, много пил, уже не мог работать. На сорок восьмом году жизни в нью-йоркской больнице он перешел в другой мир, в отличие от своих героев, так и не достав чудодейственной помощи.

Похороны писателя вылились в настоящий огенриевский сюжет. Во время панихиды к церкви ввалилась веселая свадебная компания, и не сразу поняла, что придется подождать на входе.

0

17

http://www.honduras.com/wp-content/uploads/2014/03/o-henry.jpg
О.Генри
можно было бы назвать своеобразным запоздалым романтиком, американским сказочником XX века, но природа его уникального новеллистического творчества шире этих определений. Гуманизм, независимая демократичность, бдительность художника, к социальным условиям в свое время, его юмор и комедия преобладают над сатирой, а "утешительный" оптимизм - над горечью и возмущением. Именно они создали уникальный новеллистический портрет Нью-Йорка на заре эры монополии - многоликого, привлекательного, загадочного и жестокого мегаполиса с его четырьмя миллионами "маленьких американцев". Интерес и сочувствие читателя к жизненным перипетиям, клеркам, продавщицам, бурлакам, безвестным художникам, поэтам, актрисам, ковбоям, мелким авантюристам, фермерам, и тому подобным, считается особенным даром, что свойственно О.Генри как пересказчику. Образ, который возникает будто на глазах, откровенно условен, приобретает быстротечную иллюзорную достоверность - и навсегда остается в памяти.

В поэтике новеллы О. Генри очень важный элемент острой театральности, что, несомненно, связано с его мироощущением фаталиста, который слепо верит в Случай или Судьбу. Освобождая своих героев от "глобальных" размышлений и решений, О.Генри никогда не отворачивает их от моральных ориентиров: в его маленьком мире действуют твердые законы этики, человечности, - даже у тех персонажей, чьи действия не всегда соглашаются с законами. Чрезвычайно богатой, ассоциативным и изобретательным является язык его новеллы, насыщенный пародийными пассажами, иллюзией, скрытой цитатой и всяческими каламбурами, которые ставят чрезвычайно сложные задания перед переводчиками, - ведь именно в языке О.Генри заложен "формообразовательный фермент" его стиля. При всей своей оригинальности новелла О.Генри - явление сугубо американское, что выросло на национальной литературной традиции (от Э. По к Б. Гарта и М. Твена).

Письма и незаконченная рукопись свидетельствуют о том, что в последние годы жизни О.Генри подошел к новому рубежу. Он жаждал "простой честной прозы", стремился освободиться от определенных стереотипов и "Розовых концовок", которых ожидала от него коммерческая пресса, ориентированная на мещанские вкусы.

Большая часть его рассказов, которая публиковалась в периодике, вошла в сборники, которые были выданы при его жизни: "Четыре миллиона" (1906), "Пылающий светильник" (1907), "Сердце Запада" (1907), "Голос города" (1908), "Благородный плут" (1908), "Дорога судьбы" (1909), "На выбор" (1909), "Деловые люди" (1910), "Заразиха" (1910). Посмертно выдан еще больше десяток сборников. Роман "Короли и капуста" (1904) состоит из условно связанных сюжетом авантюрно юмористических новелл, действие которой происходит в Латинской Америке.

Судьба наследства О.Генри была не менее тяжелой, чем личная судьба В. С. Портера. После десятилетия славы наступила пора беспощадной критической переоценки ценности - реакция на тип "хорошо выполненного рассказа". Впрочем, приблизительно с конца 50-х лет прошлого века в США опять возродился литературоведческий интерес к творчеству и биографии писателя. Что же касается читательской любви к нему, то она неизменна: О.Генри, как и раньше, занимает постоянное место среди авторов, которых любят перечитывать во многих странах мира.

0

18

“Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу”

-О. Генри

http://library.austintexas.gov/sites/default/files/u36/PICB%2007185.jpg
Фото: С семьей (дочь Маргарет и супруга Атол)

5 июня 1910 года – Скончался писатель О. Генри (Уильям Сидни Портер)

Сильные нервные потрясения, связанные со смертью жены, а также с тюремным заключением и годами нищеты, сказались на здоровье писателя, он уже не мог работать с прежней энергией. Последние месяцы жизни О. Генри провел в одиночестве в номере нью-йоркской гостиницы. У него была глубокая душевная депрессия. Почти не выходил из номера, мало ел, но много пил. Это было медленное самоубийство.

http://ic.pics.livejournal.com/sandinist/14691098/1034133/1034133_original.jpg
В мае он простудился. Пневмония на фоне диабета и цирроза печени не оставила ему шансов.
Он скончался 5 июня 1910 года в нью-йоркской больнице, не дожив до 48 лет. Последние его слова были: "Зажгите свет, я не хочу возвращаться домой в темноте".

Похороны писателя вылились в настоящий огенриевский сюжет. Во время панихиды к церкви ввалилась веселая свадебная компания, и не сразу поняла, что придется подождать на входе...

http://ic.pics.livejournal.com/sandinist/14691098/1034348/1034348_original.jpg
Фото: Могила О. Генри в Эшвилле (Северная Каролина)

0

19

http://modernlib.ru/template/img/book.gif Читаем О.Генри
Дверь и мир
Коловращение

У авторов, желающих привлечь внимание публики, имеется излюбленный прием: сначала читателя уверяют, что все в рассказе — истинная правда, а затем прибавляют, что истина неправдоподобнее всякой выдумки. Я не знаю, истинна ли история, которую мне хочется вам рассказать, хотя суперкарго-испанец с фруктового парохода «Эль Карреро» клялся мощами святой Гваделупы, что все факты были сообщены ему вице-консулом Соединенных Штатов в Ла-Пасе — человеком, которому вряд ли могла быть известна и половина их.

А теперь я не без удовольствия опровергну вышеприведенный афоризм, клятвенно заверив вас, что совсем недавно мне довелось прочесть в заведомо выдуманном рассказе следующую фразу «Да будет так, — сказал полисмен». Истина еще не породила ничего, столь невероятного.

Когда X. Фергюсон Хеджес, миллионер, предприниматель, биржевик и нью-йоркский бездельник, решал повеселиться и весть об этом разносилась «по линии», вышибалы подбирали дубинки потяжелее, официанты ставили на его любимые столики небьющийся фарфор, кебмены скоплялись перед ночными кафе, а предусмотрительные кассиры злачных мест, завсегдатаем которых он был, спешили занести на его счет несколько бутылок в качестве предисловия и введения.

В городе, где буфетчик, отпускающий вам «бесплатную закуску», ездит на работу в собственном автомобиле, обладатель одного миллиона не числится среди финансовых воротил. Но Хеджес тратил свои деньги так щедро, с таким размахом и блеском, как будто он был клерком, проматывающим недельное жалованье. В конце концов, какое дело трактирщику до ваших капиталов? Его интересует ваш счет в баре, а не в банке.
В тот вечер, с которого начинается констатация фактов, Хеджес развлекался в теплой компании пяти-шести друзей и знакомых, собравшихся в его кильватере.
Самыми молодыми в этой компании были маклер Ральф Мэррием и его друг Уэйд.
Зафрахтовали два кеба дальнего плавания; на площади Колумба легли в дрейф и долго поносили великого мореплавателя, непатриотично упрекая его за то, что он открывал континенты, а не пивные. К полуночи ошвартовались где-то в трущобах, в задней комнате дешевого кафе.
Пьяный Хеджес вел себя надменно, грубо и придирчиво. Плотный и крепкий, седой, но еще полный сил, он готов был дебоширить хоть до утра. Поспорили — по пустякам, — обменялись пятипалыми словами, словами, заменяющими перчатку перед поединком. Мэррием играл роль Готспура [1].
Хеджес вскочил, схватил стул, размахнулся и яростно швырнул его в голову Мэрриема. Мэррием увернулся, выхватил маленький револьвер и выстрелил Хеджесу в грудь. Главный кутила пошатнулся, упал и бесформенной кучей застыл на полу.
Уэйд, ежедневно ездивший на пригородных поездах в Нью-Йорк и обратно домой, умел действовать быстро. Он вытолкнул Мэрриема в боковую дверь, завел его за угол, протащил бегом через квартал и нанял кеб. Они ехали минут пять, потом сошли на темном углу и расплатились. Напротив лихорадочным гостеприимством блестели огни кабачка.
— Иди туда, в заднюю комнату, — сказал Уэйд, — и жди. Я схожу узнать, как дела. До моего возвращения можешь выпить, но не больше двух стаканов.
Без десяти час Уэйд вернулся.
— Крепись, старина, — сказал он. — Как раз, когда я подошел, подъехала карета скорой помощи. Доктор говорит — умер. Пожалуй, выпей еще стакан. Предоставь все дело мне. Тебе надо исчезнуть. По-моему, стул юридически не считается оружием, опасным для жизни. Придется навострить лыжи, другого выхода нет.
Мэррием раздраженно пожаловался на холод и заказал еще стакан.
— Ты замечал, как у него на руках жилы вздуваются? Не выношу… Не…
— Выпей еще, и пошли, — оказал Уэйд. — Я все устрою, можешь на меня положиться.
Уэйд сдержал слово: уже в одиннадцать часов следующего утра Мэррием с новым чемоданом, набитым новым бельем и щетками для волос, не привлекая ничьего внимания, прошел по одной из пристаней Восточной реки и поднялся на борт пятисоттонного фруктового пароходика, который только что доставил первый в сезоне груз апельсинов из порта Лимон и теперь возвращался обратно. В кармане у Мэрриема лежали его сбережения — две тысячи восемьсот долларов крупными банкнотами, а в ушах звучало наставление Уэйда — оставить как можно больше воды между собой и Нью-Йорком. Больше ни на что времени не хватило.
Из порта Лимон Мэррием, направляясь вдоль побережья к югу сначала на шхуне, а затем на шлюпе, добрался до Колона. Оттуда он переправился через перешеек в Панаму, где устроился пассажиром на грузовое судно, шедшее курсом в Кальяо с остановками во всех портах, какие могли привлечь внимание шкипера.
Мэррием решил высадиться в Ла-Пасе, в Ла-Пасе Прекрасном, маленьком городке без порта, полузадушенном буйной зеленой лентой, окаймляющей подножие уходящей в облака горы. Там пароходик застопорил машины, и капитан в шлюпке отправился на берег пощупать пульс кокосового рынка. Захватив чемодан, Мэррием поехал с ним и остался в Ла-Пасе.
Кальб, вице-консул, гражданин Соединенных Штатов греко-армянского происхождения, родившийся в Гессен-Дармштадте и вскормленный в избирательных участках Цинциннати, считал всех американцев своими кровными братьями и личными банкирами. Он вцепился в Мэрриема, перезнакомил его со всеми обутыми обитателями Ла-Паса, занял десять долларов и вернулся в свой гамак.
На опушке банановой рощи расположилась деревянная гостиница с видом на море, приспособленная к вкусам тех немногих иностранцев, которые ушли из мира в этот перуанский городишко. Под выкрики Кальба «Познакомьтесь с…» Мэррием покорно обменялся рукопожатиями с доктором-немцем, торговцем-французом, двумя торговцами-итальянцами и тремя или четырьмя янки, которых здесь называли «каучуковыми» людьми, «золотыми», «кокосовыми» — только не людьми из плоти и крови.
После обеда Мэррием, устроившись в углу широкой веранды, курил и пил шотландское виски с Биббом, вермонтцем, поставлявшим гидравлическое оборудование на рудники. Залитое лунным светом море уходило в бесконечность, и Мэрриему казалось, что оно навсегда легло между ним и его прошлым. Впервые с того момента, как он, несчастный беглец, прокрался на пароход, он мог без мучительной боли подумать об отвратительной трагедии, в которой сыграл столь роковую роль. Расстояние послужило ему целительным бальзамом. А Бибб тем временем открыл шлюзы давно сдерживаемого красноречия. Возможность изложить свежему слушателю свои всем давно надоевшие взгляды и теории приводила его в восторг.
— Еще год, — заявил Бибб, — и я отправлюсь домой, в Штаты. Здесь, конечно, очень мило, и dolce far niente [2] в неограниченном количестве, но белому человеку в этом краю долго не прожить. Нашему брату нужно и в снегу иногда застрять, и на бейсбол посмотреть, и крахмальный воротничок надеть, и ругань полисмена послушать. Хотя и Ла-Пас — неплохое местечко для послеобеденного отдыха. Кроме того, тут есть миссис Конант. Чуть только кто-нибудь из нас всерьез захочет утопиться, он мчится к ней в гости и делает предложение. Получить отказ от миссис Конант приятнее, чем утонуть, а говорят, что человек, когда тонет, испытывает восхитительное ощущение.
— И много здесь таких, как она? — осведомился Мэррием.
— Ни одной, — блаженно вздохнул Бибб. — Это единственная белая женщина в Ла-Пасе. Масть остальных колеблется от серой в яблоках до клавиши си бемоль. Она здесь год. Приехала из… ну знаете эту женскую манеру. Просишь их сказать «бечевка», а в ответ слышишь «силки» или «прыгалки». Сегодня думаешь, что она из Ошкоша, или из Джексонвилля, штат Флорида, а завтра — что с мыса Код.
— Тайна? — рискнул Мэррием.
— Мм… возможно, хотя говорит она достаточно ясно. Но таковы женщины. По-моему, если сфинкс заговорит, то звучать это будет примерно так: «Боже мой, к обеду опять гости, а на стол подать нечего, кроме песка». Но вы забудете об этом, Мэррием, когда познакомитесь с ней. Вы ей тоже сделаете предложение.
И действительно, Мэррием познакомился с ней и сделал ей предложение. Он увидел женщину в черном, чьи волосы отливали бронзой, как крыло индейки, а загадочные помнящие глаза могли принадлежать… ну, хотя бы акушерке, наблюдавшей за сотворением Евы. Однако ее слова и манеры были ясны, как выразился Бибб. Она говорила — несколько неопределенно — о друзьях в Калифорнии, а также в южных округах Луизианы. Ей нравится здешний тропический климат и неторопливая жизнь; она подумывает о покупке апельсиновой рощи; короче говоря, она очарована Ла-Пасом.
Мэррием ухаживал за Сфинксом три месяца, хотя ему и в голову не приходило, что он ухаживает. Миссис Конант служила ему лекарством от угрызений совести, и он слишком поздно заметил, что без этого лекарства не может жить. Все это время Мэррием не получал из Нью-Йорка никаких известий. Уэйд не знал, что он в Ла-Пасе, а он не помнил точного адреса Уэйда и боялся писать. Он пришел к заключению, что пока ничего предпринимать не следует.
Однажды они с миссис Конант наняли лошадей и отправились на прогулку в горы. У ледяной речки, стремглав несущейся с гор, они остановились напиться, и тут Мэррием заговорил: как и предсказал Бибб, он сделал предложение.
Миссис Конант поглядела на него с пылкой нежностью, но затем ее лицо выразило такую муку, что Мэррием мгновенно отрезвел.
— Простите меня, Флоренс, — сказал он, выпуская ее руку, — но я должен взять назад часть того, что сказал. Само собой, я не могу просить вас выйти за меня замуж. Я убил человека в Нью-Йорке — моего друга; в беспамятстве застрелил его, как трус. Я был пьян, но это, безусловно, не оправдание. Я не мог больше молчать и никогда не откажусь от своих слов. Я скрываюсь здесь от правосудия — и, полагаю, на этом наше знакомство кончается.
Миссис Конант старательно обрывала листья с нависшей ветки лимонного дерева.
— Полагаю, что так, — произнесла она тихим, странно прерывистым голосом, — но это зависит от вас. Я буду так же честна, как и вы. Я отравила моего мужа. Я сама сделала себя вдовой. Нельзя любить отравительницу Так что, полагаю, на этом наше знакомство кончается.
Она медленно подняла глаза. Мэррием был бледен и тупо глядел на нее, как глухонемой, который не понимает, что происходит вокруг.
Вспыхнув, она быстро шагнула к нему.
— Не смотрите на меня так! — вскрикнула она, словно от невыносимой боли. — Прокляните меня, отвернитесь от меня, только не смотрите так! Он бил меня — меня! Если бы я могла показать вам рубцы — на плечах, на спине, а с тех пор прошло уже больше года, — следы его зверской ярости. Святая и та убила бы его. Да, я его отравила. Каждую ночь в ушах у меня звучит та грязная, гнусная ругань, которой он осыпал меня в последний день. А потом — побои, и мое терпение кончилось. В тот день я купила яд. Каждый вечер перед сном он пил в библиотеке горячий ромовый пунш. Только из моих прекрасных рук соглашался он принять стакан — потому что знал, что я не выношу запаха спиртного. В этот вечер, когда горничная принесла мне пунш, я отослала ее вниз с каким-то поручением. Перед тем как идти к мужу, я подошла к моей личной аптечке и влила в стакан чайную ложку настойки аконита. Этого, как я узнала, было бы достаточно, чтобы убить троих. Еще утром я забрала из банка свои шесть тысяч долларов. Я взяла эти деньги и саквояж и незаметно ушла из дому. Проходя мимо библиотеки, я услышала, как он с трудом поднялся и тяжело упал на диван. Ночным поездом я уехала в Новый Орлеан, а оттуда отплыла на Бермуды. В конце концов я бросила якорь в Ла-Пасе. Ну, что вы теперь скажете? Или вам нечего сказать?
Мэррием очнулся.
— Флоренс, — произнес он торжественно, — вы нужны мне. Мне все равно, что вы сделали. Если мир…
— Ральф, — прервала она рыдающим голосом, — будь моим миром!
Лед в глазах ее растаял, она вся чудесно преобразилась и качнулась к Мэрриему так неожиданно, что ему пришлось прыгнуть, чтобы подхватить ее.
Боже мой! Почему в подобных ситуациях всегда выражаются так высокопарно? Но что поделаешь! Всех нас подсознательно влечет свет рампы. Всколыхните душевные глубины вашей кухарки, и она разразится тирадой во вкусе Бульвер-Литтона.
Мэррием и миссис Конант были очень счастливы. Он объявил о своей помолвке в отеле «Orilla del Mar» [3]. Восемь иностранцев и четверо туземных Асторов похлопали его по спине и прокричали неискренние поздравления. Педрито, бармен с манерами кастильского гранда, настолько оживился под градом заказов, что его подвижность заставила бы бостонского продавца фруктовых вод полиловеть от зависти.
Они оба были очень счастливы. Тени, омрачавшие их прошлое, при сложении не только не стали гуще, но, наоборот, согласно странной арифметике бога родственных душ, наполовину рассеялись. Они заперли дверь на засов, оставив мир снаружи. Каждый стал миром другого. Миссис Конант снова начала жить. «Помнящее» выражение исчезло из ее глаз. Мэррием старался проводить с ней как можно больше времени. На маленькой лужайке, под сенью пальм и тыквенных деревьев, они собирались построить волшебное бунгало. Они должны были пожениться через два месяца. Много часов они проводили вместе, склонившись над планами дома. Их объединенные капиталы, вложенные в экспорт фруктов или леса, обеспечат приличный доход. «Покойной ночи, мир мой», — каждый вечер говорила миссис Конант, когда Мэрриему пора было возвращаться в отель. Они были очень счастливы. Волей судеб их любовь приобрела тот оттенок грусти, который, по-видимому, необходим, чтобы сделать чувство поистине возвышенным. И казалось, что их общее великое несчастье — или грех — связало их нерушимо.
Однажды на горизонте замаячил пароход. Весь босоногий, полуголый Ла-Пас высыпал на берег: прибытие парохода заменяло здесь Кони-Айленд, цирк, день Свободы и светский прием.
Когда пароход приблизился, люди сведущие объявили, что это «Пахаро», идущий из Кальяо на север, в Панаму.
«Пахаро» затормозил в миле от берега. Вскоре по волнам запрыгала шлюпка. Мэррием лениво спустился к морю посмотреть на суету. На отмели матросы-карибы выскочили в воду и дружным рывком выволокли шлюпку на прибрежную гальку. Из шлюпки вылезли суперкарго, капитан и два пассажира и побрели к отелю, утопая в песке. Мэррием посмотрел на приезжих с тем легким любопытством, которое вызывало здесь всякое новое лицо. Походка одного из пассажиров показалась ему знакомой. Он поглядел снова, и кровь клубничным мороженым застыла в его жилах. Толстый, наглый, добродушный, как и прежде, к нему приближался X. Фергюсон Хеджес, человек, которого он убил.
Когда Хеджес увидел Мэрриема, лицо его побагровело. Потом он завопил с прежней фамильярностью:
— Здорово, Мэррием! Рад тебя видеть. Вот уж не ожидал встретить тебя здесь. Куинби, это мой старый друг Мэррием из Нью-Йорка. Знакомьтесь.
Мэррием протянул Хеджесу, а затем Куинби похолодевшую руку.
— Брр! — сказал Хеджес. — И ледяная же у тебя лапа! Да ты болен! Ты желт, как китаец. Малярийное местечко? А ну-ка доставь нас в бар, если они здесь водятся, и займемся профилактикой.
Мэррием, все еще в полуобморочном состоянии, повел их к отелю «Orilla del Mar».
— Мы с Куинби, — объяснил Хеджес, пыхтя по песку, — ищем на побережье, куда бы вложить деньги. Мы побывали в Консепсьоне, в Вальпараисо и Аиме. Капитан этой посудины говорит, что здесь можно заняться серебряными рудниками. Вот мы и слезли. Так где же твое кафе, Мэррием? А, в этой портативной будочке?
Доставив Куинби в бар, Хеджес отвел Мэрриема в сторону.
— Что с тобой? — сказал он с грубоватой сердечностью. — Ты что, дуешься из-за этой дурацкой ссоры?
— Я думал, — пробормотал Мэррием, — я слышал… мне сказали, что вы… что я…
— Ну, и я — нет, и ты — нет, — сказал Хеджес. — Этот молокосос из скорой помощи объявил Уэйду, что мне крышка, потому что мне надоело дышать и я решил отдохнуть немножко. Пришлось поваляться месяц в частной больнице, и вот я здесь и на здоровье не жалуюсь. Мы с Уэйдом пытались тебя найти, но не могли. Ну-ка, Мэррием, давай лапу и забудь про это. Я сам виноват не меньше тебя, а пуля мне пошла только на пользу: из больницы я вышел крепким, как ломовая лошадь. Пошли, нам давно налили.
— Старина, — начал Мэррием растерянно, — как мне благодарить тебя? Я… Но…
— Брось, пожалуйста! — загремел Хеджес. — Куинби помрет от жажды, пока мы тут разговариваем.
Было одиннадцать часов. Бибб сидел в тени на веранде, ожидая завтрака. Вскоре из бара вышел Мэррием. Его глаза странно блестели.
— Бибб, дружище, — сказал он, медленно обводя рукой горизонт. — Ты видишь эти горы, и море, и небо, и солнце — все мое, Бибси, все мое.
— Иди к себе, — сказал Бибб, — и прими восемь гран хинина. В здешнем климате человеку не годится воображать себя Рокфеллером или Джеймсом О’Нилом [4].
В отеле суперкарго развязывал пачку старых газет, которые «Пахаро» собрал в южных портах для раздачи на случайных стоянках. Вот так мореплаватели благодетельствуют пленников моря и гор, доставляя им новости и развлечения.
Дядюшка Панчо, хозяин гостиницы, оседлав свой нос громадными серебряными anteojos [5], раскладывал газеты на меньшие кучки. В комнату влетел muchacho, добровольный кандидат на роль рассыльного.
— Bien venido [6], — сказал дядюшка Панчо. — Это — для сеньоры Конант; это — для эль доктор С-с-шлегель. Dios! Что за фамилия! Это — сеньору Дэвису, а эта — для дона Альберта. Эти две — в Casa de Huespedes, numero 6, en la calle de las Buenas Gracias [7]. И скажи всем, muchacho, что «Пахаро» отплывает в Панаму сегодня в три. Кто хочет писать письма, пусть поторопится, чтобы они успели пройти через correo [8].
Миссис Конант получила предназначенную ей пачку в четыре часа. Доставка запоздала, ибо мальчик был совращен с пути долга встречной игуаной, за которой он немедленно погнался. Но для миссис Конант эта задержка не играла никакой роли — она не собиралась писать письма.
Она лениво покачивалась в гамаке в патио, сонно мечтая о рае, который ей и Мэрриему удалось создать из обломков прошлого. И пусть горизонт, замкнувший это мерцающее море, замкнет и ее жизнь. Они закрыли дверь, оставив мир снаружи.
Мэррием пообедает в отеле и придет в семь часов. Она наденет белое платье, накинет кружевную мантилью абрикосового цвета, и они будут гулять у лагуны под кокосовыми пальмами. Она удовлетворенно улыбнулась и наугад вытащила газету из пачки, принесенной мальчиком.
Сперва слова одного из заголовков воскресной газеты не произвели на нее никакого впечатления, они только показались ей смутно знакомыми. Крупным шрифтом было напечатано: «Ллойд Б. Конант добился развода». Затем более мелко — подзаголовки: «Известный фабрикант красок из Сент-Луиса выигрывает процесс, ссылаясь на отсутствие жены в течение года». «Обстоятельства ее таинственного исчезновения». «С тех пор о ней ничего не известно».
Миссис Конант мгновенно вывернулась из гамака и быстро пробежала глазами заметку в полстолбца, которая заканчивалась следующим образом: «Как помнят читатели, миссис Конант исчезла однажды вечером, в марте прошлого года. Ходили слухи, что ее брак с Ллойдом Б. Конантом был очень несчастлив. Утверждали даже, что его жестокость по отношению к жене неоднократно приобретала формы оскорбления действием. После отъезда миссис К. в ее спальне в маленькой аптечке был обнаружен пузырек смертельного яда — настойки аконита. Это наводит на предположение, что она помышляла о самоубийстве. Считают, что, вместо того чтобы привести в исполнение это намерение, если таковое у нее было, она предпочла покинуть свой дом».
Миссис Конант уронила газету и медленно опустилась на стул, судорожно сжав руки.
— Как же это было?… боже мой!.. как же это было, — шептала она. — Я унесла пузырек… Я выбросила его из окна вагона… Я… В аптечке был другой пузырек… Они стояли рядом — аконит и валерьянка, которую я принимала от бессонницы… Если нашли пузырек с аконитом, значит… значит, он, безусловно, жив — я дала ему безобидную дозу валерьянки… Так я не убийца!.. Ральф, я… Господи, сделай, чтобы это не оказалось сном.
Она прошла в ту половину дома, которую снимала у старика перуанца и его жены, заперла дверь и в течение получаса лихорадочно металась по комнате. На столе стояла фотография Мэрриема. Она взяла ее, улыбнулась с невыразимой нежностью — и уронила на нее четыре слезы. А Мэррием находился от нее в каких-то ста шагах! Затем миссис Конант десять минут стояла неподвижно, глядя в пространство. Она глядела в пространство через медленно открывавшуюся дверь. По эту сторону были материалы для постройки романтического замка: любовь; Аркадия колышущихся пальм; колыбельная песня прибоя; приют спокойствия, отдыха, мира; страна лотоса, страна мечтательной лени; жизнь без опасностей и страха, полная поэзии и сердечного покоя. Как по-вашему, Романтик, что увидела миссис Конант по ту сторону двери? Не знаете? Ах, не хотите сказать? Очень хорошо. Тогда слушайте.

Она увидела, как она входит в универсальный магазин и покупает пять мотков шелка и три ярда коленкора на передник кухарке. «Записать на ваш счет, мэм?» — спрашивает продавец. А выходя, она встречает знакомую даму, та сердечно здоровается с ней и восклицает: «Ах, где вы достали выкройку этих рукавов, дорогая миссис Конант?» На углу полисмен помогает ей перейти улицу и почтительно прикасается к шлему. «Кто-нибудь заходил» — спрашивает она горничную, вернувшись домой. «Миссис Уолдрон, — отвечает горничная, — и обе мисс Дженкинсон». — «Прекрасно, — говорит она. — Принесите мне, пожалуйста, чашку чаю, Мэгги».

Миссис Конант подошла к двери и позвала Анджелу, старуху перуанку.
— Если Матео дома, пошли его ко мне.
Матео — метис, волочащий ноги от старости, но еще исполнительный и бодрый, явился на зов.
— Я хочу уехать отсюда сегодня или завтра. Не знаешь, нет ли сейчас поблизости парохода или какого-нибудь другого судна?
Матео задумался.
— В Пунта Регина, в тридцати милях южнее, сеньора, маленький пароход грузится хиной и красильным деревом. Он уходит в Сан-Франциско завтра на рассвете. Так говорит мой брат, он сегодня утром проходил на своем шлюпе мимо Пунта Регина.
— Ты должен отвезти меня на этом шлюпе к пароходу сегодня же. Согласен?
— Может быть… — Матео красноречиво повел плечом.
Миссис Конант достала из ящика несколько монет и протянула ему.
— Подведи шлюп в бухту за мысом, к югу от города, — приказала она, — собери матросов и будь готов отплыть в шесть часов. Через полчаса приготовь в патио тележку с соломой. Ты отвезешь на шлюп мой сундук. Потом получишь еще. Ну быстрее.
Матео удалился, впервые за много лет не волоча ноги.
— Анджела! — вскричала миссис Конант в лихорадочном возбуждении. — Помоги мне уложиться. Я уезжаю. Тащи сундук. Сначала платья. Пошевеливайся же! Сперва эти черные. Быстрее.
С самого начала она ни минуты не колебалась. Ее решение было твердым и окончательным. Ее дверь открылась, и через эту дверь ворвался мир. Любовь ее к Мэрриему не уменьшилась, но стала теперь чем-то нереальным и безнадежным. Видения их будущего, которое недавно казалось столь блаженным, исчезли. Она пыталась убедить себя, что отрекается только ради Мэрриема. Теперь, когда с нее снят ее крест — по крайней мере, формально, — не слишком ли тяжко будет ему нести свой? Если она не покинет его, разница между ними будет медленно, но верно омрачать и подтачивать их счастье. Так она убеждала себя, а все это время в ее ушах едва заметно, но настойчиво, как гул отдаленных машин, звучали тихие голоса — еле слышные голоса мира, чей манящий зов, когда они сольются в хор, проникает сквозь самую толстую дверь.
Один раз за время сборов на нее пал легкий отсвет мечты о лотосе. Левой рукой она прижала к сердцу портрет Мэрриема, а правой швырнула в сундук туфли.
В шесть часов Матео вернулся и сообщил, что шлюп готов. Вдвоем с братом они поставили сундук на тележку, закутали соломой и отвезли к месту посадки, а оттуда в лодке переправили на шлюп. Затем Матео вернулся за дальнейшими распоряжениями.
Миссис Конант была готова. Она расплатилась с Анджелой и нетерпеливо ждала метиса. На ней был длинный широкий пыльник из черного шелка, который она обычно надевала, отправляясь на прогулку, если вечер был прохладен, и маленькая круглая шляпа с накинутой сверху кружевной мантильей абрикосового цвета.
Короткие сумерки быстро сменялись мраком. Матео вел ее по темным, заросшим травой улицам к мысу, за которым стоял на якоре шлюп. Повернув за угол, они заметил в трех кварталах справа туманное сияние керосиновых ламп в отеле «Orilla del Mar». Миссис Конант остановилась, ее глаза наполнились слезами.
— Я должна, я должна увидеть его еще раз перед отъездом, — прошептала она, ломая руки.
Но она и теперь не колебалась в своем решении. Мгновенно она сочинила план, как поговорить с ним и все же уехать без его ведома. Она пройдет мимо отеля, попросит кого-нибудь вызвать Мэрриема, поболтает с ним о каких-нибудь пустяках, и, когда они расстанутся, он по-прежнему будет думать, что они встретятся в семь часов у нее.
Она отколола шляпу, дала ее Матео и приказала:
— Держи ее и жди здесь, пока я не вернусь.
Закутав голову мантильей, как она обычно делала, гуляя после захода солнца, миссис Конант направилась прямо в «Orilla del Mar».
На веранде белела толстая фигура дядюшки Панчо. Она обрадовалась, увидев, что он один.
— Дядюшка Панчо, — сказала она с очаровательной улыбкой. — Не будете ли вы так добры попросить мистера Мэрриема спуститься сюда на минутку? Я хочу поговорить с ним.
Дядюшка Панчо поклонился с грацией циркового слона.
— Buenas tardes [9], сеньора Конант, — произнес он с учтивостью истого кабальеро и продолжал смущенно: — Но разве сеньора не знает, что сеньор Мэррием сегодня в три часа отплыл на «Пахаро» в Панаму?

0

20

http://modernlib.ru/template/img/book.gif ЧИТАЕМ О.ГЕНРИ

Теория и собака
Коловращение

Несколько дней назад мой старый друг из тропиков, Дж. Н. Бриджер, консул Соединенных Штатов на острове Ратоне, очутился у нас в городе. Мы справили юбилей на славу. Несколько дней мы бездельничали, вообще мухобойничали. Когда мы успокоились, мы как-то проходили во время отлива по улице, параллельной Бродвею и пародирующей его.
Красивая, светского вида дама прошла мимо нас, держа на сворке сопящее, злобное, переваливающееся существо в образе желтой собачонки. Собака, запутавшись между ногами Бриджера, впилась в его лодыжки рычащими, раздраженными, злобными укусами. Бриджер с радостной улыбкой вышиб из зверюги дух. Женщина окатила нас мелким душем хорошо пригнанных прилагательных (чтобы в нас не осталось никаких сомнений относительно места, занимаемого нами в ее мнении) — и мы прошли дальше. В десяти шагах дальше старуха, с растрепанными

седыми волосами и чековой книжкой, хорошо запрятанной под разодранной шалью, попросила милостыню. Бриджер остановился и выпотрошил ей в руки четверть содержимого из своего праздничного жилета.
На следующем углу стояло четверть тонны одетого по последней моде человека, с напудренными рисом жирными, белыми щеками; он держал на цепочке дьявольское отродье — бульдога, передние лапы которого, расположенные одна от другой на расстоянии одной таксы, были незнакомы друг с дружкой. Перед человеком стояла маленькая женщина в прошлогодней шляпке и плакала. Это было, очевидно, все, что она могла сделать; он же ругал ее тихим, сладким, привычным тоном.
Бриджер снова улыбнулся, — исключительно про себя, — и на этот раз он вынул маленькую записную книжечку и сделал в ней заметку. Этого он не имел права делать без должных объяснений, и я так и заявил ему.
— Это новая теория, — сказал Бриджер, — которую я подцепил там, на Ратоне. Натолкнувшись на нее, я стал искать ей подтверждений. Мир еще не созрел для нее, но, так и быть, я расскажу вам. А вы после этого мысленно обегайте всех людей, которых вы знаете, и посмотрите, не окажется ли моя теория действенной.
Итак, я провел Бриджера в одно место, где имеются искусственные пальмы и вина, и он рассказал мне эту историю. Я передаю ее вам моими словами, но под его ответственность.
Однажды, в три часа пополудни, по острову Ратона промчался мальчик, крича: «Pajaro» на рейде!»
Этим он доказал остроту своего слуха и тонкое умение распознавать гудки.
Тот, кто первый на Ратоне слышал гудок и громогласно объявлял об этом согражданам, правильно определив при этом название приближающегося парохода, становился на Ратоне героем и оставался в этом звании до следующего парохода.
Вот почему среди босоногой молодежи Ратоны происходило на этой почве соперничество.
Многие пали жертвами рожков из раковин, в которые дули при входе в гавань с некоторых парусников. Они издавали звук, поразительно напоминавший отдаленные свистки пароходов. Но многие зато умудрялись назвать вам пароход, когда гудок его звучал в ваших тупых ушах не громче вздоха ветра в ветвях кокосовой пальмы.
В этот день почести выпали на долю того, кто объявил «Pajaro». Ратона наклонила уши, чтобы прислушаться, и вскоре тихое ворчанье парохода усилилось и приблизилось. Ратона увидела, наконец, над линией пальм у низкой «стрелки» две черных трубы фруктового парохода, медленно подползавшего ко входу в гавань.
Вы должны знать, что Ратона — остров, лежащий в двадцати милях к югу от одной из южноамериканских республик. Она является портом этой республики. Город сладко дремлет на берегу смеющегося моря, не сеет и не жнет и питается изобилием тропиков, где все «созревает, останавливается и падает готовое в могилу».
Восемьсот человек жителей живут дремотной жизнью в утопающем в зелени поселке, растянувшемся по подковообразному изгибу ее игрушечной гавани. Это большей частью испанские и индейские метисы, с легкой темной примесью сан-домингских негров и светлой — чистокровных испанских чиновников; вы найдете здесь также осадок из трех или четырех пионерствующих белых рас. Никакие пароходы, кроме фруктовых, не заходят в Ратону. Последние подбирают здесь инспекторов с банановых плантаций, отправляющихся на материк, и оставляют воскресные газеты, лед, хинин, сало, арбузы и оспенную вакцину. На этом и заканчивается приблизительно все общение Ратоны с миром.
«Pajaro» замешкался у входа в гавань, тяжело разрезая волны, от которых по гладким внутренним водам гавани разбегались барашки. Две лодки из поселка — одна с фруктовыми инспекторами, а вторая вышедшая, чтобы получить с парохода что придется, — были уже на полпути к пароходу.
Инспектора были подняты на борт вместе с своей лодкой, и «Pajaro» направился дальше, к материку, за грузом фруктов.
Вторая лодка вернулась на Ратону, нагруженная контрибуцией с ледяного погреба «Pajaro», обычным свертком газет и одним пассажиром — Тейлором Планкеттом, шерифом Чэтемского графства, Кентукки.
Бриджер, консул Соединенных Штатов на Ратоне, был занят в официальной хижине под хлебным деревом, в двадцати ярдах от гавани, чисткой ружья. Консул занимал место несколько ближе к хвосту в процессии своей политической партии. Музыка шествовавшего впереди оркестра очень слабо доносилась до него на этом расстоянии. Сливки — хорошие должности — снимали другие. Доля Бриджера в добыче — место консула на Ратоне — была молоко, снятое молоко из департамента распределения общественного пирога. Но 900 долларов в год было богатство на Ратоне. Кроме того, Бриджер пристрастился к охоте на аллигаторов, водившихся в лагуне около консульства, и он не чувствовал себя обиженным.
Он оторвал глаза от внимательного осмотра ружейного замка и увидел перед собой широкоплечего человека, затмившего собою отверстие двери, грузного, бесшумного, неповоротливого человека, загорелого почти до коричневых тонов Ван-Дейка. Человека лет сорока пяти, прилично одетого в костюм из грубого сукна, с жидкими светлыми волосами, коротко подстриженной каштановой с проседью бородкой и бледно-голубыми глазами, выражавшими кротость и простодушие.
— Вы будете мистер Бриджер, консул? — сказал грузный человек. — Меня направили сюда. Не можете ли вы сказать мне, что это за такие вроде как тыквы, пучки растут на деревьях там, по краю воды? Чисто метелки из перьев.
— Возьмите этот стул, — сказал консул, смачивая маслом тряпку, которой он чистил ружье. — Не этот — другой. Этот, бамбуковый, не выдержит вас… Это кокосовые орехи, зеленые кокосы. Их кожура всегда имеет зеленоватый оттенок, пока они не созреют.
— Весьма вам обязан, — сказал человек, осторожно усаживаясь. — Мне не хотелось бы рассказывать потом дома, что это оливки, не уверившись в этом как следует. Мое имя Планкетт. Я шериф Чэтемского графства, Кентукки. У меня в кармане лежат бумаги на выдачу и на право ареста одного человека тут на острове. Они подписаны президентом этой страны и вполне оформлены. Имя этого человека Уэйд Вильямс; он здесь работает по кокосовой части. Он обвиняется в убийстве своей жены, совершенном два года назад. Где я могу найти его?
Консул прищурил один глаз и заглянул в дуло своего ружья.
— Здесь, на острове, нет никакого Вильямса, — заметил он.
— Я и не предполагал, что здесь есть Вильямс, — кротко ответил Планкетт. — Он живет, наверно, под каким-нибудь другим именем.
— Кроме меня, — сказал Бриджер, — на Ратоне есть только два американца: Боб Ривз и Генри Морган.
— Человек, который мне нужен, торгует кокосами, — настаивал Планкетт.
— Видите вы эту кокосовую аллею, которая тянется до самой стрелки? — сказал консул, махнув рукой по направлению к двери. — Это все собственность Боба Ривза. Генри Моргану принадлежит половина деревьев в глубине острова.
— Месяц назад, — сказал шериф, — Уэйд Вильямс написал конфиденциальное письмо одному человеку в Чэтемском графстве, в котором он сообщал, где он находится и как живет. Письмо это было потеряно адресатом и передано лицом, нашедшим его, властям. Меня послали за преступником, снабдив необходимыми бумагами. Я полагаю, что это, несомненно, один из ваших кокосовых торговцев.
— У вас, наверное, есть его фото? Это может быть либо Ривз, либо Морган. Но мне неприятно даже и думать об этом. Они оба прекрасные малые. Вы не встретите таких за целый день езды на автомобиле.
— Нет, — нерешительно ответил Планкетт, — мне не удалось достать никакой фотографии Вильямса, и сам я никогда не видал его. Я шериф только год. Но у меня есть довольно точное описание его примет. Рост около пяти футов одиннадцати дюймов, глаза и волосы темные, нос, скорее, римского образца; широк в плечах, крепкие белые зубы, все в наличности; любит посмеяться, разговорчив, любит выпить, но никогда не пьянеет; при разговоре смотрит прямо в глаза; возраст тридцать пять. К какому из ваших молодцов подходит это описание?
Консул широко улыбнулся.
— Я скажу вам, что сделать, — сказал он, положив ружье и надев поношенный черный пиджак из альпака. — Пойдемте, мистер Планкетт, и я вам покажу обоих парней. Если вы сумеете сказать, к кому из них больше подходит это описание, вы будете иметь надо мной преимущество.
Бриджер вышел с шерифом и повел его по крутому берегу, на котором раскинулись крошечные домики поселка. Сейчас же за домами неожиданно поднимались небольшие, густо поросшие лесом холмы. На один из них, по ступенькам, высеченным в твердой глине, консул повел Планкетта. На самой вершине холма, у обрыва лепился деревянный коттедж в две комнаты, крытый тростниковой крышей. Карибка снаружи стирала белье. Консул подвел шерифа к дверям комнаты, выходившей окнами на гавань. В ней находились два человека без пиджаков, собиравшиеся как раз усесться за стол, накрытый для обеда. Между ними было мало сходства в деталях, но общее описание, данное Планкеттом, могло бы одинаково подойти к обоим. По росту, цвету волос, форме носа, сложению и манерам каждый из них подходил к описанию. Это были два прекрасных образчика жизнерадостных, сметливых, душа нараспашку, американцев, подружившихся на чужой стороне.
— Алло, Бриджер! — воскликнули они в один голос, увидев консула. — Заходите! Пообедаем!
Тут они заметили за спиной консула Планкетта и тотчас же вышли навстречу пришедшим с гостеприимным любопытством.
— Джентльмены, — сказал консул, причем голос его принял необычную официальность, — это мистер Планкетт. Мистер Планкетт — мистер Ривз и мистер Морган!
Кокосовые короли радостно приветствовали нового знакомого. Ривз казался, пожалуй, на дюйм повыше Моргана, но смех у него был не такой громкий. Глаза у Моргана были темно-карие, а у Ривза черные. Ривз был хозяином и начал хлопотать насчет стульев и велел карибке поставить еще два прибора.
Выяснилось, что Морган живет в бамбуковой хижине подальше от берега, но что оба друга ежедневно обедают вместе.
Пока шли хозяйственные приготовления, Планкетт стоял спокойно, кротко рассматривая все кругом своими бледно-голубыми глазами. Бриджер как бы извинялся и чувствовал себя стесненно.
Наконец, два других прибора были поставлены, и гостям были указаны их места. Ривз и Морган стояли рядом, по ту сторону стола, против гостей. Ривз, весело кивнул, приглашая этим всех сесть. Тогда вдруг Планкетт поднял руку повелительным жестом. Глаза его были направлены прямо в промежуток между Ривзом и Морганом.
— Уэйд Вильямс, — сказал он спокойно, — вы арестованы по обвинению в убийстве.
Ривз и Морган обменялись быстрым, открытым взглядом, выражавшим недоумение, с долей из удивления. Затем они одновременно повернулись к говорившему с изумлением и искренним укором в глазах.
— Мы не можем сказать, чтобы мы вас поняли, мистер Планкетт, — сказал Морган веселым тоном. — Вы, кажется, сказали: «Вильямс»?
— Что это за шутка, Бриджи? — с улыбкой спросил Ривс, повернувшись к консулу.
Прежде чем Бриджер успел ответить, Планкетт заговорил снова.
— Я объясню, — сказал он спокойно. — Один из вас не нуждается в объяснении, но я делаю это для другого. Один из вас — Уэйд Вильямс из Чэтемского графства, Кентукки. Два года назад, пятого мая, вы убили вашу жену. Это произошло после того, как вы беспрерывно в течение пяти лет дурно обращались с ней и оскорбляли ее. У меня в кармане все нужные документы, чтобы увезти вас с собой, и вы поедете. Мы поедем на фруктовом пароходе, который придет завтра, чтобы высадить на берег инспекторов. Я признаюсь, господа, что я не совсем уверен в том, кто именно из вас Вильямс. Но Уэйд Вильямс поедет завтра обратно в Чэтемское графство, Кентукки. Я хочу, чтобы вы это поняли.
Громкий взрыв веселого хохота прокатился над тихой гаванью. Это смеялись Морган и Ривз. Несколько рыбаков из флотилии шлюпок, стоявших на причале, в недоумении посмотрели наверх, где стоял дом этих чертей americanos.
— Дорогой мой мистер Планкетт, — воскликнул Морган, подавляя свое веселье, — обед стынет. Позвольте нам усесться за стол и поесть. Я горю нетерпением опустить ложку в этот суп из плавников акулы. Дело после.
— Садитесь, пожалуйста, джентльмены, — любезно прибавил Ривз. — Я уверен, что мистер Планкетт не будет иметь ничего против. Может быть, некоторый срок поможет ему получше опознать джентльмена, которого он хочет арестовать.
— Конечно, я ничего не имею против, — сказал Планкетт, тяжело опускаясь на стул. — Я и сам голоден. Я только не хотел воспользоваться вашим гостеприимством, не предупредив вас. Только и всего.
Ривз поставил на стол бутылки и стаканы.
— Тут коньяк, — сказал он, — анисовка, шотландское виски и хлебная водка. Прошу! Что кому по вкусу.
Бриджер выбрал водку, Ривз налил себе на три пальца шотландского виски, Морган то же самое. Шериф, несмотря на все протесты, наполнил свой стакан из бутылки с водой.
— За аппетит мистера Вильямса! — сказал Ривз, поднимая свой стакан.
Смех и виски, столкнувшись в горле у Моргана, вызвали у него приступ удушья. Все принялись за обед — очень хорошо приготовленный и вкусный.
— Вильяме! — неожиданно позвал Планкетт.
Все с удивлением оглянулись. Ривз заметил, что кроткие глаза шерифа остановились на нем. Он слегка покраснел.
— Послушайте, — сказал он с некоторым раздражением, — мое имя Ривз, и я не хочу, чтобы вы…
Но комизм положения выручил его, и он закончил смехом.
— Я полагаю, мистер Планкетт, — сказал Морган, тщательно заправляя салат, — что вам это, наверно, известно. Вы импортируете вместе с собой в Кентукки порядочное количество неприятностей, если привезете туда не того человека. Если, разумеется, вы вообще кого-нибудь привезете с собой.
— Благодарю вас за разъяснение, — сказал шериф. — Будьте уверены: я увезу кого-нибудь с собой. И это будет один из вас двоих, джентльмены. Я знаю, что я должен буду отвечать, если сделаю ошибку. Но я попробую не сделать ошибки и захватить именно того, кого следует.
— Я вам посоветую, как быть, — сказал Морган, наклонившись вперед с веселым блеском в глазах. — Возьмите меня. Я поеду без всякого сопротивления. Кокосы в этом году обернулись не особенно прибыльно, и я не прочь был бы подзаработать с вас за неправое лишение свободы.
— Это будет несправедливо, — вмешался Ривз. — Я заработал только по шестнадцать долларов с тысячи на последней отправке. Возьмите меня, мистер Планкетт.
— Я возьму Уэйда Вильямса, — терпеливо сказал шериф.
— Это похоже на обед с привидением, — заметил Морган, притворно вздрогнув, — да еще с призраком убийцы. Не желает ли кто-нибудь передать зубочистку мрачной тени мистер Вильямса?
Планкетт сидел совершенно невозмутимо. Можно было подумать, что он обедал за своим собственным столом в Чэтемском графстве. Он был большим гастрономом, и странные тропические кушанья приятно щекотали его нёбо. Грузный, ординарный, почти ленивый в своих движениях, он, казалось, был лишен всякой хитрости и сметки ищейки. Он даже перестал следить с какой бы то ни было зоркостью, или мало-мальской наблюдательностью за двумя мужчинами, одного из которых он намеревался с страшной самоуверенностью арестовать по тяжкому обвинению в убийстве жены. Перед ним действительно стояла задача, готовившая ему, в случае неверного решения, серьезное поражение. И тем не менее он сидел, всецело, по-видимому, поглощенный необычным ароматом котлеты из игуаны.
Консул чувствовал себя отвратительно. Ривз и Морган были его друзьями и товарищами, но шериф из Кентукки имел определенное право на его служебное содействие и моральную поддержку. Итак, Бриджер сидел молчаливее всех, стараясь разобраться в создавшемся странном положении. Зная их сообразительность, он пришел к заключению, что оба они, и Ривз и Морган, молниеносно смекнули про себя, когда Планкетт открыл им свою миссию, что другой может быть действительно искомым Вильямсом. И они тут же решили, каждый про себя, честно защитить товарища от грозившей ему опасности. Такова была теория консула, и, если бы ему пришлось быть букмекером на этой скачке умов с призом — жизнь и свобода на финише, он поставил бы сто против одного на грузного шерифа из Чэтемского графства, Кентукки.
Когда обед закончился, пришла карибка и убрала тарелки и скатерть. Ривз высыпал на стол великолепные сигары, и Планкетт, вместе с остальными, закурил одну из них с очевидным одобрением.
— Я, может быть, туп, — сказал Морган, подмигнув Бриджеру — но я хотел бы убедиться в этом. Я думаю, что все это шутка мистера Планкетта, задуманная, чтобы напугать двух младенцев в лесу. Вы мне растолкуйте, что это — всерьез с этим Вильямсоном или это шутка?
— Вильямс, — с ударением поправил Планкетт. — Я никогда в жизни не занимался дурачеством и думаю, я не проделал бы две тысячи миль ради такой жалкой шутки, какой явилась бы действительно эта поездка, если бы я не арестовал здесь Уэйда Вильямса. Джентльмены, — продолжал шериф, беспристрастно переводя свои кроткие глаза с одного из хозяев на другого, — посудите сами, похоже ли это на шутку? Уэйд Вильямс слышит мои слова, но из вежливости я буду говорить о нем, как о третьем лице. В течение пяти лет он обращался со своей женой как с собакой. Нет, я беру эти слова назад. Ни с одной собакой в Кентукки не обращались еще так, как с ней. Он тратил деньги, которые она приносила ему, проматывая их на скачках, в карты, на лошадей и охоту. Он был славным малым в глазах своих друзей, но жестоким и холодным демоном дома. Он закончил эти пять лет жестокого обращения ударом сжатого кулака, — кулака жесткого, как камень, — когда она была уже больна и ослабела от страданий. Она умерла на следующий день, а он скрылся. Вот и все.
Этого достаточно. Я никогда не видел Вильямса, но знал его жену. Я не из тех людей, которые недоговаривают. Мы с ней были друзьями, когда она встретилась с Вильямсом. Она поехала гостить в Луисвилль и там познакомилась с ним. Да, он разбил мое счастье очень быстро. Я жил тогда у подножья Камберлендских гор и был избран шерифом Чэтемского графства через год после того, как Уэйд Вильямс убил свою жену. Долг службы привел меня сюда за ним, но я не отрицаю, что здесь замешано у меня и личное чувство. И он поедет теперь со мной в Чэтем. Мистер… э-э-э… Ривз, будьте добры, спичку!
— Ужасно неосторожно было со стороны Вильямса, — сказал Морган, уперев ноги в стену, — ударить кентуккскую леди. Говорят, я слыхал, что они очень экономны?
— Скверный, скверный Вильямс, — сказал Ривз, подливая себе виски.
Оба они говорили непринужденно, но консул видел и чувствовал напряжение и осторожность в их словах и движениях.
«Славные ребята, — сказал он себе. — Оба молодцы. Каждый друг за дружкой, как за кирпичной стеной».
В это время в комнату, где они сидели, вошла собака, черно-бурая собака, длинноухая, ленивая, уверенная в ласковом приеме.
Планкетт повернул голову и посмотрел на животное, доверчиво остановившееся в нескольких шагах от его стула.
Вдруг шериф с громким ругательством вскочил с места и нанес своим увесистым сапогом злобный и сильный пинок собаке. Та, обиженная, изумленная, опустила уши, поджала хвост и издала пронзительный вой боли и удивления.
Ривз и консул остались на своих местах. Пораженные таким неожиданным проявлением нетерпимости со стороны этого покладистого человека из Чэтемского графства, они не произнесли ни слова.
Но Морган с внезапно побагровевшим лицом вскочил и занес над гостем угрожающую руку.
— Вы — скотина! — запальчиво крикнул он. — Зачем вы это сделали?
Планкетт пробормотал какое-то невнятное извинение и занял опять свое место. Морган решительным усилием подавил свое негодование и также вернулся к своему стулу.
Тогда Планкетт прыжком тигра обогнул угол стола и вмиг надел наручники на руки парализованного неожиданностью Моргана.
— Любитель собак и убийца женщин! — воскликнул он. — Приготовьтесь встретить ваш час!
Когда Бриджер кончил свой рассказ, я спросил его:
— И что же, он арестовал действительно кого следовало?
— Кого следовало, — ответил консул.
— А как он узнал его? — спросил я в некотором недоумении.
— Когда этот Планкетт на следующий день усадил Моргана в лодку, чтобы отвезти его на борт «Pajaro», он остановился попрощаться со мной, и я задал ему тот же самый вопрос.
— Мистер Бриджер, — ответил он, — я кентуккиец, и я видел на своем веку много и людей и животных. Но я никогда еще не встречал мужчины, который чрезмерно любил бы лошадей или собак и не был бы при этом жесток с женщинами.

0


Вы здесь » "КИНОДИВА" Кино, сериалы и мультфильмы. Всё обо всём! » Художники и Писатели » О' Генри - признанный мастер американского рассказа